Твоя любимая сказка

      Странное было чувство, когда я увидел тебя впервые: маленького, бледного, с белёсыми глазёнками, вытаращенными на этот странный мир. Почему-то я сразу понял, что ты не хочешь и не можешь его видеть, хоть мне и было только три. Надо было сразу понять, чем это кончится...       Ты рос добрым. На самом деле, добрым. И пусть в нашей семье это было опасной слабостью, я, шпыняя тебя, в глубине души надеялся, что таким ты и останешься... А потом ты притащил с собой маггловского мальчишку, и я понял, что у всякой доброты должен быть предел. Ты, в конце концов, Гонт, так что нечего привечать всякий мусор.       Его-то не спрячешь, как книжку со сказками... Я стащил её из церкви – старую, с вываливающимися страницами, забытую кем-то на лавочке. Помню, с каким раздражением старший брат кинул в камин копию, которую я ему подсунул.       – Братья Гримм! – фыркнул он. – Предатели они, для всего магического сообщества, вот они кто. Так и незачем их читать.       Но я читал, искренне полюбив их истории. И я читал их тебе вслух, тайком, шепча на ухо, пока все спали. В конце концов, ты знал их все наизусть, но всякий раз просил почитать одну и ту же...       Много лет я не понимал, чем тебе так нравится «Гензель и Гретель». Сперва я думал, что тебе нравится слушать про голодных детей, у которых всё кончилось хорошо – за это эту сказку любил и я, – но летом перед школой мне удалось узнать, что же у тебя в голове.       – Как думаешь, ведьма совсем-совсем не выбралась?..       Я только-только дочитал сказку и ещё не успел убрать книжку под половицу, когда ты задал этот вопрос. Тогда он меня удивил.       – Конечно, нет! Она же сгорела, помнишь?         Я думал, ты беспокоишься, что ведьма погонится за близнецами, но мои слова тебя совершенно не утешили.       – Значит... она сгорела?       – До косточек, ага.       – Как ужасно...       И ты свернулся клубочком, крепко прижав к себе кучку свежепостиранных платьиц: ты всегда любил спать в чистой одежде. А я спал с тобой, как дракон охраняя своё странное сокровище. Кажется, в ту ночь ты тихо плакал.       Ты плохо влезал в рамки нашей семьи с самого начала. Ты выделялся – и я знал, что придёт очередной голодный год, и на тебя обратят внимание. Возможно, тебя спасал твой ум и хороший магический потенциал, но ты был уязвимее многих.       Стоило ли тогда плюнуть на тебя и выживать самому? Не мучить себя, не переживать, а идти вперёд к будущему, которое у меня могло бы быть? Стоило ли?..       Не стоило, я знаю.       Когда я впервые попробовал человечину, я уже тогда твёрдо знал, что не переживу, если мне придётся есть тебя. И что, если я хочу тебе счастья, я должен до самого конца оставаться Гонтом – тем, кто вырвет твою жизнь из чужих рук такими средствами, за одну мысль о которых можно отправиться в Азкабан. А, значит, будущего у меня нет.       Ты мог бы вписаться в нашу семью тоже – я помню, как ты решился утопить одного из младших братьев. Зачем? Я не знаю. Я никогда не узнаю, потому что ты никогда не захочешь вспоминать об этом. Всё, что я мог – помочь тебе дотопить его, пока ты, зарёванный и холодный, не грохнулся в обморок, окончательно осознав, что творишь...       Ты не захочешь вспоминать об этом, но именно тогда мы и сблизились впервые.       С самого начала ты не вписывался, и я лишь культивировал твои отличия. С того самого дня, как я получил в руки палочку, я знал, что мы с тобой в безопасности. Только мы.       Я учил тебя держать спину прямо и говорить с людьми. Ты боялся их, но меня ты, к счастью, боялся больше. Наверное, потому что я с самого начала хотел, чтобы это было так: пары Круциатусов тебе хватило, чтобы понять, что перечить мне не стоит.       – Будешь махать руками – сломаю палец, – обещал я, и ты шёл, опустив руки. Ты вообще был удивительно послушным, змеёныш.       Двое моих младших братьев – тех, что были чуть старше тебя, – в школу так и не пошли, так что я был горд чуть ли не больше, чем родители, когда к тебе прилетела сова с письмом о зачислении в Хогвартс. Тогда ещё никто не знал, что ты будешь последним из двадцати детей, кто пойдёт в школу.       Я увязался за матерью в Лондон, чтобы помочь тебе купить всё к школе. Чёрт, я помню, что волновался, будто это я сам поступаю на первый курс! И сколько же беспокойства у меня вызывали твои учебники – я стоял и гадал, хватит ли мне времени, чтобы заставить заучить тебя их наизусть. В школе-то я не смогу быть рядом, чтобы читать их тебе.       – Дядя Ноктуа обещал помочь, – сказал ты тогда, утешающе гладя меня по руке.       Дядя Ноктуа часто брал тебя к себе. Ты очень любил бывать у него, и я знаю, что он мечтал забрать тебя из семьи... Прости, даже ради твоего счастливого будущего я не смог отпустить тебя. Может, он бы сделал его по-настоящему счастливым, без угроз, ударов и окриков, но... но тогда мне просто незачем было бы жить.       Прости. Но лучше не прощай.       Меня дядя забирать бы не стал. А разлучать нас было чревато – если тебя не было рядом, я становился неуправляемым, так что меня часто отправляли с тобой.       Дядя многому меня научил: языку жестов, чтобы общаться с глухой сестрёнкой, шрифту Брайля, чтобы я мог писать тебе, дырявя иголкой пергамент, а, главное, терпению.       – Чш! – его ладонь накрывала мой рот всякий раз, когда я готов был взорваться, если у тебя что-то не получалось. – Ми-ми-минис, давай-ка ещё раз.       И я видел, что ты постепенно справляешься сам. Это было медленно – с тем же успехом можно было весь день смотреть, как растут цветы, – но это того стоило.       Твой первый школьный год прошёл хуже, чем я думал: ты сбегал из гостиной, прячась где-то в нишах Подземелья, пытался рассказывать о нашей семье, пугая до чёртиков «нормальных» детей, ел руками и, Мерлинжмой, запирался в кабинетах изнутри, срывая уроки, если был не готов. Я не мог представить, что маленькая слепая змейка способна навести столько шороха в курятнике, но ты отличился по всем возможным пунктам, растратив кучу баллов факультета. Хорошо помню, какой ценой отбивал их на квиддиче...       Я лупил тебя. Бил, пинал, заставлял подниматься на ноги и снова, снова и снова заставлял вести себя нормально, правильно, «как все».       – Будешь себя так вести – никто с тобой общаться не будет! – пытался напугать тебя я, доставая из очередной ниши, в которую ты унёс свою подушку, чтобы устроиться там на ночлег.       – Я ни с кем общаться и не хочу!       Ночь ты провёл в моей комнате стоя – наказанный парализующим заклинанием, не дающим тебе сесть или лечь. Однокурсники, глядя на нас, только крутили пальцем у виска, но меня это устраивало: жертвам сочувствуют охотнее, так что я ещё и хорошенько оттаскал тебя за нечёсаные волосёнки.       – И не забывай расчёсываться, когда умываешься, – завершил экзекуцию я, наслаждаясь тем, что ты под заклинанием даже сопли вытереть не можешь. – Доброй ночи.       Мне не за чем было тебя жалеть: мир вокруг не пожалел бы. Быть странным, быть неправильным, быть Гонтом было опасно, и я понимал это куда лучше тебя. Старшие братья были мертвы, средние в школу не ходили, а на младших я даже не рассчитывал, так что нашу семью судили по нам двоим. И я планировал сделать всё, чтобы тебя воспринимали, на моём фоне, настоящим не-Гонтом.       – Когда лестница кончится?..       Подниматься на Астрономическую башню правда тяжело. Я каждый раз долго сижу, пытаясь отдышаться, а то и ложусь, медленно приходя в себя после крутой длинной лестницы. Но твой вопрос звучит для меня опасно, и я не могу не огрызнуться:       – Ещё раз спросишь – и кончится она очень быстро. Прямо кубарем вниз. Этого хочешь?       Ты вжимаешь голову в плечи. Я, вспомнив про осанку, пихаю тебя между лопаток.       – Я просто спросил...       – Если не можешь увидеть, просто жди, пока кончатся ступени, – фыркаю я. – Думаешь, каждый будет рад тебе ответить? А если никого рядом не будет?       – Понял я...       Не нравится мне, как ты отвечаешь. Я знаю, что с возрастом характер у людей портится, и что отрочество – самое время для того, чтобы не повиноваться старшим, вот только я не «старший», я тот, кого нужно слушать вне зависимости от пакостности характера.       – Ах ты!..       До верха остаётся несколько ступенек. Я дожидаюсь, пока твои ноги встанут на площадку, и крепко хватаю тебя за галстук.       – Не смей со мной так разговаривать. Понял? Этого я не потерплю.       – Угу...       Я вижу, как вытаращены твои глаза. Ты хорошо знаешь, что сейчас будет.       – Подумай о своём поведении. Буду ждать наверху.       Я отпускаю галстук, с интересом наблюдая, как ты летишь вниз, несколько метров не касаясь ступенек ногами, а затем кувырком летишь вниз. Одна часть меня в ужасе трясёт меня, уверяя, что ты сломаешь шею, а другая мечтательно прислушивается к удаляющемуся визгу. Люблю твой голос, жаль, что однажды он сломается...       Какое-то время я напряжённо вслушиваюсь в тишину. Всё-таки, я хороший брат – если что, до медсестры донесу. Потом слышу изумлённый голос старосты Рейвенкло, твоё слабое: «Ничего, просто споткнулся...», и, успокоившись, ухожу смотреть на звёзды.       В чём я был не прав?       Постепенно ты начинаешь вести себя «подобающе». Счастливое будущее брезжит вдалеке, и я чувствую приятное умиротворение. Ещё совсем капельку, ещё только шесть лет – и я буду счастлив. Счастлив настолько, что можно будет наконец-то спокойно умереть в каком-нибудь спокойном мирном месте, под звёздами. Я много думал об этом в то время. Представлял разные места, «примерял» их на себя, листал справочники по ядам, оценивая разный эффект...       Хороший актёр должен знать, когда уйти со сцены.       Но мне уходить со сцены точно было рано: ты упорно не желал сходиться с людьми, кроме Сэллоу, и люди тоже не спешили сходиться с тобой. Наверное, тогда я и начал мучить тебя на показ, устраивая дуэли посреди коридоров по пять раз на дню.       Ты включался в них – зачем только научил, на свою голову? – и лучше соперника у меня и быть не могло. Мы держались почти на равных, да так, что к концу школы, наверное, мы бы не оставили от замка камня на камне... Прости, что так и не смог сделать тебя «жертвой». Мне слишком нужен был «брат».       – Ладно, – я запер пустой кабинет и проверил несколько раз замок, – начнём. Покажи ещё раз.       – Эх, такой форы лишаюсь... – усмехнулся ты. – Затмись!       Мир погрузился в непроглядную тьму, и в этой тьме ты взял меня за руку, уча слушать. Шаги, дыхание, свист палочки в воздухе – я запоминал всё, что находилось на «твоей территории», учась целиться не видя, но чувствуя соперника.       Сколько таких «занятий» у нас было? Ты был не худшим учителем: терпеливым, как Ноктуа, и беспощадным, как я.       – Мимо! – заявлял ты, и мои пальцы сводило от электрического разряда, которым ты бил меня всякий раз, когда я промахивался. – Расслабь руку!       Твои холодные пальцы брали меня под локоть, вновь и вновь показывая, как выполнять то, что я, видя, знал лучше многих. Мне нравилось, как ты ведёшь мою руку, как учишь идти вперёд, не ощупывая ногой пространство перед собой, и напоминаешь держаться ближе к стене... Я любил «твой мир», и каждый раз возвращался в свой нехотя, раздражённо глядя на обилие совершенно лишних людей и вещей вокруг.       – Ты уже совсем взрослый, скоро жениться, а ты танцевать не умеешь!       Мне всегда было, чему тебя поучить. Жаль, правда, что в некоторых вещах ты преуспевал не так же быстро, как в других.       – Пожалуйста, нет! – молил ты, пытаясь прятаться от меня под учебные столы.       – Сейчас Круциатусом приложу!       Я вылавливал тебя и ставил ровно. Потом заводил граммофон, и ждал, когда ты закончишь возмущённо фыркать.       – Давай, руку на талию... Чёрт, если ты так девушку возьмёшь, она тебе лицо разобьёт и будет права! Легче, Омни, легче!       – Я не хочу танцевать с девушкой, – бубнил ты, разжимая пальцы и кладя мне на талию ладонь. – Я не люблю девушек...       – Их и не надо любить! – восклицал всякий раз я. – От них нужно разочек детей завести, а потом можно хоть...       – Хоть василиску скормить?       – Что?       – Что? – невинно переспрашивал ты.       – Ничего. Поехали! Раз-два-три! Раз-два-три!       Иногда я думаю, что, если бы ты мог хоть раз увидеть танцы, проблем бы у тебя было меньше.       Мы тренировались день за днём, стирая твои и мои ноги в кровь, пока у тебя не начинали получаться более-менее приличные телодвижения, но всякий раз приходилось начинать заново.       – Да ты сам попробуй! – рычал ты, озверев после пяти часов тренировок.       – Да пожалуйста!       – Затмись!!!       Теперь наша парочка напоминала двух пьяниц, старательно поддерживающих друг друга на скользком льду. К счастью, запирался я всегда тщательно, так что увидеть этот позор было некому.       – Понял? – спустя ещё час просипел ты.       – Я пол не вижу, – пожаловался я. – И ног твоих.       – А я, думаешь, вижу?!?       Так было решено класть палочку тебе за ухо – дело сразу же пошло на лад, хотя меня её свет сильно отвлекал и слепил.       – Тебе надо найти слепую девушку в пару, – говорил я. – О! А давай Анне глаза выколем?       – Чтоб ей ещё, блядь, краше жилось, – мрачно кивал ты. – Отстань от Сэллоу, у меня на неё не встанет.       – А на него?.. – попытался я копнуть в другом направлении. – Знаешь, есть всякие зелья для беременности...       Довести мысль до конца я так и не смог – язык раздуло, а ты, как ни в чём не бывало, засвистел вальс. Змеёныш подколодный...       Нет, это правда было счастливое время. По своему странное, но счастливое. Может, зря я решил, что ты теперь справишься со всем сам? Что у тебя есть неплохие друзья, и тебе есть на кого положиться?..       Зря, конечно же, зря. Но разве я мог представить, чем это всё кончится?.. Конечно, не мог.       И теперь, когда ты стоишь передо мной на пороге, такой виноватый и несчастный, совершенно опустошённый и оставленный, я задаюсь вопросом: почему? Почему всё пошло не так, и сказка, в которой ты мог бы обрести счастье, кончилась плохо только для тебя одного?       Я потратил много сил на то, чтобы ты стал «человеком», совсем позабыв, что одного этого никогда не было достаточно. Ведьма из сказки тоже была человеком – человеком, который выбирал жить в лесу, вдали ото всех.       Скажи, если бы ты знал, как это закончится, любил бы ты эту сказку так сильно? Хотя, может быть, ты плакал бы ещё горше, не понимая, почему Гретель не позволила ведьме съесть своего братца и выбрала запереть заслонку... Ты-то жил в мире, где чужая жизнь ничего не стоила – и даже твоя имела ценность лишь от того, что так решил я.       Ведьма жила своей жизнью, пока к ней не вторглись. Она не заводила детей в лес, не бросала их там на произвол судьбы – она и была «произволом судьбы», если так подумать. Она, наверное, не слишком-то радовалась, что какие-то оборванцы грызут дом, который она долго пекла и украшала... И всё же, даже если она была во всём права, она никогда и не была главной героиней, а, значит, её правда, её принципы и её жизнь, какими бы они ни были, стали просто сюжетной помехой для «хороших» персонажей. Обворовав ведьму, близнецы бросили её кости в печи и покинули пряничный домик, счастливо взявшись за руки и ни на секунду не задумавшись, что они убили человека... Нехорошего, быть может, человека, но до последней минуты живого.       И вот ты стоишь: недоучившийся, бросивший школу и твердящий, что не хочешь больше ничего знать о людях, потому что все они – предатели и лжецы, а я не знаю, что с тобой делать, потому что нам некуда идти, и мы ничего не умеем, чтобы хоть как-то вписаться в эту жизнь.       Ты думаешь, что это всё – твоя вина? Глупая ведьма...       Я открою заслонку, обниму тебя, едва живого и почерневшего от копоти, и расскажу на ухо, шёпотом, как Гензель и Гретель утонули по пути домой, как мы отстроили пряничный домик и зажили в нём сами, долго и счастливо...       Потому что, раз мир не склонился перед тобой сам, я принесу его к твоим ногам и заставлю сделать это.