Казармы

Лето 1943, Украина. — Эй, герр Профессор, ты чего сегодня не уточнил — нам всем взводом в атаку идти или как? Вальтер Грахмайер был вечным объектом насмешек взвода. Нет, не слабак и не заучка. Просто единственный городской, ещё и студент, среди этой толпы деревенских увальней. И угораздило же его уточнить приказ новенького фельдфебеля Хансена. Тот сказал следовать в казармы, а Вальтер уточнил — имеет ли он в виду весь взвод? Фельдфебель решил, что у взвода много свободного времени, и оставил их драить казарму после отбоя, и на два месяца лишил увольнительных. На третий вечер после сослуживцы решили устроить ему тёмную. Отметелили недурно, но и он в долгу не остался — дрался как бешеный. С тех пор к нему прилипла кличка герр Профессор и казарменные остроты ни к месту. Правда, физически трогать больше не трогали и где-то даже зауважали за данный отпор. — Эх, парни. Чую, завтра нам конец. Станем отличным ужином для русского воронья. Слышь, Грубер, как думаешь, вороны кого первого сожрут — тебя или предпочтут более диетического Фикса? — Захлопни хлеборезку, Шрайбер, — лениво из угла отозвался жующий какую-то соломинку Грубер. — А то что? — взъелся Шрайбер. — А то то, сам знаешь, — ответил Грубер. — И вообще, заткнись или говори о чём-нибудь приятном. Сдохнуть мы и так успеем. — Ну, пожалуй, тут ты прав. Только сдаётся мне, что сдохнем мы уже скоро. Хотя обидно. Но неизбежно. Сколько нас тут осталось? Человек двадцать? Из них «стариков» — я, ты, Фикс, Бауманн, Энгер, Шульц и герр Профессор. Семеро человек, значит. — Ага, это ты верно сказал. Человек. Семеро. А новички эти… Они войны не видели, да и не увидят. В ближайшей атаке в расход пойдут, — резонно заметил Шульц. — Точно, я их даже не запоминаю. Толку что — раз в две недели новеньких заместо убитых подвозят. Поди запомни их, — продолжил начатый разговор Шрайбер. — Раз в две недели… месяц уже пополнения не было. Ты точно сказал — нас еле-еле двадцать наберётся, тоже мне взвод. А завтра и этого не будет, — мрачно предрёк Фикс. — Да заткнитесь уже, надоели, — снова подал голос Грубер. — Ещё кто сейчас ляпнет про то, что подохнем, того я первого за сараем расстреляю за пораженчество, ясно? — Да ладно тебе, не кипятись. Тем более Хансен, зараза, велел всё оружие сдать на ночь. Боится снова рекорд по самострельщикам среди новичков побить. К чёрту. Давай о приятном. Эй, герр Профессор, а ну-ка дай нам тему. О чём нам тут поговорить, чтоб Груберу приятно стало? — О девушках, — сквозь зубы процедил Грахмайер. — О дееевушках? Слышал, Грубер, бревно ты неотёсанное? А вот если б я тебя спросил, ты бы сказал — о бабах, — не унимался Шрайбер. — А вот скажите, герр Профессор, а девушки от баб они чем отличаются? По части снаряжения, так сказать. — Да, всё одно, — прыснул в кулак Грубер. — Главное, чтоб спереди было за что подержаться, а сзади — по чему похлопать. Все шестеро грохнули здоровым мужским смехом. Лишь Вальтер делал вид, что это его никак не касается. — Деревенщина как есть. В городах девушек держат исключительно за ручку. Учись. Вдруг пригодится наука, если после войны хапалки не оторвёт, — на этих словах Шрайбер, вытянув шею и манерно отклячив зад, двинулся в сторону Бауманна и, схватив того под локоток, стал расхаживать взад-вперёд по комнате. Худенький, невысокий Бауманн охотно поддержал игру, улыбаясь, смущённо прикрывал рот ладошкой и картинно хлопал ресницами. — Да пошли вы, клоуны, — Грахмайер рывком поднялся и, намеренно двинув плечом Бауманна и Шрайбера, вышел в соседнюю комнату. В ней расположились «новенькие», ни одного из них он не знал и знать не хотел. На удачу печка была пуста. На неё и забрался. Осторожно выглянув из-за пёстрых занавесочек, он увидел, что Шрайбер перестал кривляться, и все парни, словно потеряв огонёк, быстро стали готовиться ко сну. Рассвет ещё даже не занялся, как тишину нарушил звук разбитого стекла. Грахмайер, вскочив, пребольно ударился о притолоку. Осторожно выглянув, он увидел, как взявшиеся словно из ниоткуда русские методично приканчивают его взвод. Без единого выстрела. В тишине, перемежаемой лишь судорожными хрипами. Дальнейшее Грахмайер помнил вспышками. Вспышка. И вот он видит, как в спину рванувшегося в сторону арсенала Бауманна вонзается сапёрная лопатка. Вспышка. Штык-нож, как по маслу, вспарывает живот Грубера. Вспышка. Приклад со страшной силой обрушивается точно на висок Фикса. Вальтер пытается заставить себя двигаться. Сделать рывок, скатиться с этой чёртовой печки. Но тело отказывается подчиняться. Даже глаза — и те отказываются закрываться и, словно жуткая фотокамера, методично фиксируют происходящее. Вспышка. Шрайбер дерётся с каким-то Иваном. Неплохо дерётся. Вспышка — и в горло Шрайбера летит штык-нож. Вдруг жуткую тишину нарушил сухой треск выстрела, и голос фельдфебеля скомандовал: «Absetzen! Sofort absetzen!». Русские, словно гончие, устремляются на звук. Выстрелы удаляются. Видимо, фельдфебель и командиры отделений более удачливы. Осторожно, пытаясь не расплескать себя, Вальтер слез с печки. И тут же подскользнулся и упал навзничь. Неуклюже перевернулся и попытался встать на этом вдруг ставшем слишком скользким полу. Рассвело. С волос что-то липкое стекало на лицо и мешало рассмотреть какой-то серый шарик в углу. Он вспомнил себя мальчиком. Найти стеклянный шарик на улице было хорошей приметой. Поняв, что ноги его не держат, Вальтер пополз. А взяв шарик в руки, вдруг издал протяжный, звериный вой. Вальтера Грахмайера нашла русская похоронная команда. Он сидел в той избе, мерно раскачиваясь на полу, бесконечно повторяя одну и ту же фразу: «Absetzen! Sofort absetzen!». Он так и не пришёл в себя, не разговаривал, никогда никому не смотрел в глаза. Передвигался с трудом, какими-то рваными, неуклюжими шагами и всегда прижимаясь к стене. Как сумасшедший и совершенно бесполезный для восстановления порушенной страны, Грахмайер был репатриирован в Германию. Где в качестве безымянного солдата коротал свои дни в закрытой психиатрической клинике Лейпцига. Считалось, что он не представляет угрозы ни для себя, ни для окружающих. Лишь иногда, на рассвете, он вскакивал и, передвигаясь ползком по палате, шептал: «Absetzen! Sofort absetzen!». Неизвестный солдат повесился на рассвете. Всё списали на войну. На больничной тумбочке нашли серый тетрадный листок. В нём было единственное предложение: Absetzen! Sofort absetzen! Ничего нового. Никто не знал, что накануне, в комнате отдыха, в новостях, которые очередной раз рассказывали о милитаристских настроениях ФРГ, в качестве доказательства показали отрывок западной передачи. На фоне новеньких зданий, в отутюженной форме с иголочки, чуть постаревший, уже гауптфельдфебель Хансен рассказывал о строительстве новых казарм Бундесвера под Мюнстером.