Пепел

      Его разбудил громкий крик надзирателя блока.       — Raus, Schweine! Appell! Schneller, schneller, schneller!       По грязному полу застучали каблуки начищенных до блеска сапог: в барак забежали солдаты и принялись скидывать заключенных на пол и бить прикладами, если те, по их мнению, двигались слишком медленно. Леви сейчас же распахнул глаза, соскреб остатки своего немощного тела с жестких досок, на которых ему удалось ухватить пару часов беспокойного сна после прошлого построения, и, проталкиваясь сквозь толпу таких же скелетоподобных, измученных, низведенных до номера людей, направился на плац под нескончаемый крик ЭСЭСовцев.       Сонливость резкого пробуждения задержалась в теле лишь на мгновение. На смену ей пришло ощущение жуткого холода. Стояли предрассветные сумерки, температура опустилась до суточного минимума. Тонкая полосатая одежда не держала тепла и в летнюю прохладу, не говоря уже о середине зимы. Продолжая шагать, Леви закрыл глаза на краткий миг, чтобы хоть на секунду запечатлеть на себе память об ускользающем тепле. Из момента его вырвал резкий толчок: проходящий мимо заключенный врезался в него, падая. Леви подхватил этого молодого мужчину и молча продолжил идти, поддерживая его. Они не были друзьями или приятелями, они даже ни разу не разговаривали, но Леви очень хорошо знал его, ведь тот был единственным в его бараке с розовым треугольником на груди.       Знал, но никогда не разговаривал, и это не было трусостью, это было самосохранением. Людей с розовым треугольником — гомосексуалистов — избивали чаще других. Чаще других их намеренно отправляли на губительные работы, а уголовники-капо с одобрения СС продолжали их моральное и физическое уничтожение, не говоря уже об экспериментах, которые ставил доктор. Они были в самом низу лагерной иерархии, и любая ниточка, которая могла бы привести к ним, была в равной степени губительна. Быть уличенным в связи — любой связи — с человеком, носящим розовый треугольник на груди, означало потерять оставшиеся шансы на выживание. И Леви прекрасно это понимал.       С того самого дня, когда его эшелоном доставили в Аушвиц, звезда Давида на его собственной груди запачканным желтым привлекала внимание самой смерти, что вольготно обосновалась в стенах лагеря. Евреев истребляли массово и быстро, но Леви повезло оказаться выносливым и сильным молодым мужчиной, поэтому ему сохранили жизнь и не отправили в газовую камеру по приезде. Он ухватился за эту возможность. И плотно закрыл рот. Никому и никогда нельзя говорить, что на самом деле один из треугольников на его шестиконечной звезде должен быть розовым.       Он ухватился за эту возможность и твердо, из упрямства и лютой, бушующей в груди ненависти к фашистам, вознамерился, дал себе священный обет выжить, — до содранных в мясо ногтей, до кровавого хрипа в горле, до глубоких ран от колючей проволоки — выцарапаться из этой газовой губильни. Во что бы то ни стало. И помогать остальным, ведь живой жид-пидор полезнее мертвого. Помогая выжить другим, он помогал выжить и себе. Спасение других стало его собственным спасением. Леви сделал выживание своей целью. Но он должен оставаться в живых, а это было опасно, поэтому наблюдал за молодым мужчиной издалека и как мог помогал втайне, хотя на самом деле помощь требовалась ему самому, но Леви, даже будучи евреем, не мог смотреть, каким издевательствам подвергался его народ…       Мысленно радуясь тому, что на улице всё ещё темно и нагрудного знака узника не было видно, Леви шагал, едва ли не волоча того за подмышку. Тот тяжело дышал, хрипел, ногами перебирал через силу, будто каждый шаг причинял неимоверную боль, и Леви вспомнил мокрый след на мотне заключённого и тёмную влагу, растекающуюся по черенку лопаты в руках капо. Быстрым острым взглядом окинул окружающих людей в поисках этого чудовища, но не нашёл. Рядом шли другие, а чуть поодаль кричали ЭСЭСовцы.       — Schneller, schneller, schneller!       По-немецки Леви говорил плохо, зато понимал хорошо. Знаний хватало, чтобы давать краткие ответы и следовать приказам без промедления. Оно тоже каралось жестоким избиением. Знаний было достаточно, чтобы не навлечь на себя неприятности, но судя по всеобщему сбору их не единственных погнали на плац: двери других бараков распахнуты, и оттуда выгоняли на мороз других заключенных, и по количеству снующих взад-вперед солдат, неприятности казались неминуемыми.       Он довел узника до его места, что тот занимал согласно грубо набитому номеру на его левом предплечье, и отправился занимать своё. К тому времени как Леви встал в строю по стойке смирно, он уже не чувствовал ни ладоней, ни ступней. Казалось, холод проник так глубоко, что поселился в костях и начал их в щепки разламывать. Смертельно уставший, до одури голодный, замерзший до хрустящего на бровях инея Леви стоял прямо и ждал начала переклички.       Но она не начиналась.       Прошло минут двадцать. Перекличка всё не начиналась.       Когда-то влажная от пота рубаха примерзла к спине, ледяной воздух обжигал лёгкие, но справа Леви удавалось ухватывать толики тепла от рядом стоящего заключенного. Слева же, слева он уже минут пять как ничего не чувствовал. Леви стоял с краю, где ледяной ветер свободно опалял его левый бок. Но Леви боролся не за тепло, а за остатки сознания, чтобы не пошевелиться и не дай бог упасть. Безумно хотелось растереть плечи руками, более всего — переступить с ноги на ногу, но Леви себя останавливал. Любой, кто смел пошевелиться или согнуться от бессилия, был тут же зверски избит или вытащен перед строем и расстрелян, и перекличка начиналась сначала.       Что-то было не так. Напряжение колебалось в воздухе. Солдаты будто медлили не из-за собственной прихоти, а вынужденно. Обычно зимняя перекличка проводилась не для подсчета численности, а для медленного убийства холодом и ожиданием. Леви знал, что многие «отключались», чтобы вынести эту бесчеловечную пытку, но сам старался оставаться в моменте, слушал, внимал и впитывал, и услышанное заставило его насторожиться.       Ему не удалось разобрать всё, но он отчетливо слышал Obersturmbannführer, Überraschungsinspektion, aus Berlin.       Из Берлина приехал подполковник с инспекцией. Без предупреждения.       Вот с чем связан переполох.       От мысли, что Der Kommandant нервничает, Леви выдохнул. Единственный способ, который у него остался, чтобы выразить не позабытую радость, но едкое злорадство. В этой системе убийства и террора всегда был кто-то выше и могущественнее и даже подумать о том, что Рудольф Хёсс мог кого-то опасаться, приносило извращенное, почти звериное удовольствие.       Перекличка началась.       Пока узник-функционер проводил первоначальный расчёт, вдоль колонны их барака ходили ЭСЭСовцы с оружием наперевес. Выглядели они свирепее, чем обычно, и не мудрено: из-за внезапного прибытия Оберштурмбаннфюрера подняли весь личный состав и вместе заключенными выгнали на мороз. За невыполнение они могли напороться в лучшем случае на трибунал, в худшем — на восточный фронт, где их ждала советская армия. В любом случае, их судьба Леви не трогала. У него было дело гораздо важнее. Он вперился взглядом в спину впереди стоящего узника, не желая даже бросить быстрого взгляда в сторону солдат, а те медленно двигались вдоль колонны, словно стая шакалов, выжидающая, когда слабая добыча отобьется от стаи.       Ждать долго не пришлось. Откуда-то сзади раздался шум толкотни, потом крики, потом выстрелы. Вывод напрашивался сам: кто-то не выдержал и его расстреляли. Двое солдат пробежали мимо и без промедления пронесли бездыханное поломанное тело в начало колонны. И перекличка началась снова.       Ещё двое умерли до того, как за расчёт взялся рапортфюрер. Одного так же вынесли вперед, другого, Леви видел, держали в строю другие заключенные. Взгляд то и дело возвращался к узнику с розовым треугольником. Тот стоял на два ряда впереди, его лысая макушка виднелась между других таких же обритых затылков. Его колотило. Он сдерживался, как мог, но Леви уже сообразил, что трясло узника отнюдь не от холода.       Если бы Леви умел, Леви бы взмолился, но он не был сведущ в религиозных таинствах и, увы, время, проведенное в лагере, не сделало его сколько-нибудь набожным. Вместо этого он просто мысленно обратился к узнику:       — Не смей сдаваться. Потерпи ещё немного. Не сдавайся.       Внутренний монолог прервало появление незваного гостя. На плац вышел высокий широкоплечий офицер СС в сопровождении других солдат и доктора. Коменданта видно не было. Инспекция не сулила ни черта хорошего, ЭСЭСовцы и после обычной-то зверели и отыгрывались на заключённых, ломая, унижая и убивая, а что могло случиться после той, о которой не предупредили самого коменданта, Леви отказался представлять.       Вместо этого он сосредоточился на «здесь и сейчас», а здесь и сейчас офицер-инспектор продвигался вперёд мимо бараков, рядом с которыми построили узников. Солдаты, сопровождающие его, кричали, отдавая приказы, а доктор, что семенил рядом, то и дело что-то нашептывал ему на ухо. Инспектор оставался немногословен. Задавал короткие вопросы и так же кратко отвечал. Голоса он не повышал, говорил ровно, поэтому Леви не услышал, о чем шла речь, но догадаться не составило особого труда: и узники, и те, кто их истязал, знали, зачем они здесь.       Периферийным зрением Леви следил за происходящим вокруг. Беспокойство, охватившее его, с каждым шагом инспектора по направлению к их бараку перетекало в тревогу. Он к ней настолько прикипел, что та стала уже фоновым состоянием, но вот паника была непозволительной роскошью. Нельзя было терять самообладания ни сейчас, ни потом. Особенно потом, когда инспектор покинет лагерь и всё станет намного хуже, ведь инспектируемые начнут срывать зло на заключенных. На нём и на его народе. Леви страстно желал, чтобы инспектор исчез так же стремительно, как и появился. Тот в любом случае ничего не менял, будучи частью той же системы, и приехал не за тем, чтобы убедиться, что заключенных содержали в гуманных условиях, а затем, чтобы передать вышестоящим, что лагерь работает в штатном режиме, и чем раньше он уедет, тем раньше начнутся пытки, и, возможно, — возможно, — раньше они и закончатся.       Как назло, инспектор решил остановиться у их барака. Солдаты сопровождения наконец умолкли, однако доктору было что сказать, но его заткнули взмахом руки. Инспектору сию же секунду вручили документы с отчетностью построения. Рапортфюрер был ниже ростом, поэтому говорил, задрав голову, и когда он говорил, из его рта вырывались густые клубы пара. Инспектор молча внимал и рассматривал врученный ему отчет.       На один краткий миг, когда за спиной Леви забрезжил рассвет, а в крематории снова заработали печи, на лагерь опустилась тишина. Острая. Морозная. Тревожная тишина. И именно в этот момент узник с розовым треугольником пошатнулся и упал.       Грянул взрыв ярости на немецком.       — Her mit dem Stück! Her! Auf die Knie, du Schwuchtel!       Солдаты выволокли узника перед построением и принялись жестоко избивать. Тот повалился на землю от ударов, но трое солдат продолжали пинать его ногами. Кто-то из них перехватил висевшую на плече винтовку и начал с остервенением долбить того прикладом по голове.       — Genug! — разнеслось над лагерем сильным глубоким голосом.       Леви осмелился поднять взгляд на инспектора, что отдал приказ, и когда он увидел, что тот вынул из кобуры свой пистолет, то больше не мог молчать.       — NEIN! — закричал он.       Это было ошибкой.       Солдаты тут же принялись за него.       Леви вырвали из строя и поставили на колени рядом с узником, чье тело уже не двигалось, залитое алой кровью. Удары посыпались со всех сторон, били ногами, не жалея сил. Подключили дубинки. И среди этого какая-то тварь умудрилась наотмашь ударить его по лицу. Леви дёрнулся в яростной попытке вырваться и дать сдачи, так сильно в нём кипела ненависть к ЭСЭСовцам, так долго он её подавлял, что она вмиг вышла через край, расплескалась и завела прямо в холодные объятья смерти. Но Леви уже было всё равно. С грудным рыком он рванул вперёд, но просчитался. Каблук сапога прилетел ему под нижнюю челюсть, да так сильно, что его отбросило назад, опрокидывая на спину. Первым порывом было немедленно подняться, но Леви остался лежать. Его остановило дуло пистолета, направленное ему в голову.       Леви уставился в эту крошечную металлическую бездну, на том конце которой была его смерть, и сглотнул. Подумал, если и умирать, то глядя в глаза своему убийце. Пусть это будет финальным актом неповиновения. Пусть убийца помнит его. Пусть помнит его взгляд, полный ненависти и отвращения. Он не склонится. Никогда больше. И перевел взгляд на человека, держащего его на прицеле. Это был…       Он…       Он.       ОН!       Леви узнал его. Его голубые глаза, густые светлые брови и острую линию челюсти. Вне сомнений, это был он.

Краков. Июль, 1938

      Тело горело от перенапряжения. Доведенное ласками до пика, оно остро реагировало на каждый толчок. Дыхание сбилось, по спине градом катился пот, внизу всё изнывало от необходимости получить разрядку как можно скорее, Леви практически выбился из сил, но продолжал насаживаться на крепкий венистый член. Не сбавляя темпа. Остервенело почти. Не давая партнеру и глотка передышки. В этом акте вёл исключительно он, и им обоим это нравилось. Раз за разом, всё глубже и глубже, громко, влажно, Леви опускал таз на бедра партнёру, сидя на нём верхом, пока тот в ритм его движениям поддерживал его руками за талию и, упершись стопами в матрас, подавался навстречу толчкам. Леви же нашел опору, положив ладони на широкую мускулистую грудь, и, не обращая внимания на скатывающийся со лба в глаза пот, держал зрительный контакт. Он мог делать это часами. Смотреть в эти ясные, искрящиеся неподдельным восхищением голубые глаза и тонуть в них, забывая обо всем на свете. Взгляда его партнер никогда не отводил, позволял читать себя с той детской наивной искренностью, которая присуща человеку безгранично и преданно влюбленному. Так он смотрел и сейчас. И было в этом единении тел и сознаний, напитанном и похотью, и трепетом, нечто сакральное, будто то была не очередная ночь, проведенная в объятиях друг друга, а ритуал.       — Ещё, — требовал Леви по-польски. — Ещё… Ещё…       Услышанному партнер вымученно, но довольно улыбнулся.       — Иди сюда, — выдохнул с едва различимым акцентом и потянулся навстречу губам Леви.       Тот раскрыл рот и жадностью встретил горячий поцелуй, толкаясь языком меж чувственных губ. Партнер приподнялся и сел, перехватывая Леви так, что тот оказался плотно прижат к крупному телу. Его руки легли спину поперек и держали сильно: партнер фиксировал положение, чтобы Леви не завалился на бок от смены позиции. Сам Леви сложил руки ему на шею, держась, и всё это не прекращая исступленно целовать. И всё это не соскальзывая с его члена. Леви жаждал высосать оттуда всё до последней капли, иссушить своим ненасытным телом, и, загнанно дыша на влажных простынях, рассыпаться на атомы в этой душной июльской ночи.       Движения стали прерывистыми. Леви нахмурился от накатывающей волны приближающегося оргазма, разорвал поцелуй и положил голову на плечо партнеру, который перехватил его за ягодицы и помогал не сбиться с ритма. Толчок. Ещё один. Другой. Импульс прошил резко и сразу по всему телу и из сочащегося, налитого кровью члена упругой струей сперма брызнула на живот партнера. Тот замедлился, но только на миг, прежде чем снова вонзиться в податливое тепло левиного тела. Позаботившись об удовольствии Леви, партнер продолжил двигаться. Настала его очередь достижения пика, ведь больше можно было не сдерживаться. Леви не возражал. Ему хотелось, чтобы это длилось подольше, но не вышло. Уже через несколько грубых толчков партнер выскользнул из него и обильно кончил себе в кулак.       После, когда Леви закончил одеваться, он стоял посреди комнаты, которую они снимали на ночь, когда им удавалось встретиться, и оглядывался в поисках своей кепки. Он понятия не имел, куда она делась, точнее, куда её запулил он. Его партнер.       Имени его Леви не знал, да и его оно не волновало. До сих пор. Соблюдающие договор об анонимности из-за накалившейся в Европе политической ситуации, они отзывались на выдуманные и часто используемые среди своих позывные. Стриж и Сокол. Стриж знал, что его Сокол прилетел из чужого края, ведь до этого лета никогда не видел его в Кракове. Ему было мало что любопытно о жизни Сокола за пределами их спальни: кем он был, чем занимался, что привело его в Польшу, откуда у него такой забавный акцент — плевать. Единственное, что интересовало Стрижа-Леви, это его божественное тело. Он и сам не спешил делиться личной информацией. До сих пор. Но что-то именно в эту ночь изменилось. После месяцев тайных, почти безмолвных встреч, Леви понял, что его отношение к Соколу изменилось. Это настораживало. По собственному опыту знал, что, что бы то ни было, это ничем хорошим кончиться не могло, но влечение к нему стало столь сильным, что сопротивляться было бесполезно. И Леви перестал. Решил разобраться с этим позже. И вот сейчас смущенный, в полном смятении взглядом обшаривал комнату в поисках кепки, кожей чувствуя пристальный взгляд Сокола на себе.       Кепка оказалась под креслом, что стояло рядом с кроватью. Леви подошел к креслу, сел на корточки и выудил оттуда свой головной убор. Поднялся, но сразу кепку не надел.       — Я на следующей неделе не смогу, — сипло заговорил он, не отрывая глаз от кепки, которую крутил в руках. — Но в начале августа свободен.       Сокол, всё ещё лежащий на постели, нагой, всё ещё пахнущий им, отвернулся. Не обронил ни слова, лишь прикрыл глаза ладонью. Потер брови. Сделал глубокий вдох, после чего выдохнул и сел, опустив ступни на дощатый пол. Уставившись в пространство меж своих босых ступней, он ответил:       — Я уезжаю из Польши. — в его голосе Леви услышал сожаление. Или, быть может, ему показалось.       — Хорошо, — отозвался Леви. — Встретимся, когда вернешься.       Возможно, так даже лучше. Небольшая пауза не повредит, будет больше времени, чтобы разобраться в своих чувствах.       — Не думаю, что вернусь. — у Сокола наконец хватило мужества, чтобы взглянуть ему в глаза, с тех пор как Леви встал с кровати. — Ладно, — выдавил Леви. Своего взгляда он не отвел, и в глазах Сокола увидел океан боли, отчего его глупое сердце радостно затрепыхалось в груди от того, что, похоже, не он один в чувствах запутался.       Момент затянулся. Сокол повернулся к окну и уставился на полную ярко светящуюся луну. Он молчал. Молчал и Леви. Больше добавить было нечего. Да, ему сделалось горько и невыносимо от предстоящей разлуки, но что он мог сделать. Ради всего святого, он даже его настоящего имени не знал! Не мог же Леви пасть на колени и просить его остаться ради него? Или ещё хуже — напроситься с ним. Вздор.       — Тц! — Леви разозлился на собственные глупые мысли. — Что ж, тогда, думаю, на этом всё. Пока!       Он водрузил кепку на голову, поправил её, развернувшись на пятках, подошел к выходу, быстро зашнуровал ботинки, и уже собрался было уйти, когда за спиной раздалось:       — Поехали со мной!       Голос Сокола прозвучал громче, отчего создалось впечатление, что тот жутко напуган.       Леви медленно обернулся. Сокол остался сидеть на кровати, его наготу чуть прикрывало одеяло, но было отчетливо видно как, напряглась его шея, как вздымалась его грудь от прерывистого дыхания.       — Что? — уточнил Леви.       — Поехали со мной? — повторил Сокол.       — Шутишь?       — Абсолютно серьёзно.       Согласие уже было готово охотно спрыгнуть с языка, но в памяти всплыла больная, лежачая мама, которой требовался круглосуточный уход. Которая не пережила бы дороги. Вина ядовитой иглой пронзила грудь, заставляя Леви почувствовать себя ничтожеством.       — Не могу, — выдохнул он обреченно. Куда он поедет без денег и с больной матерью? Правильно, никуда.       По Соколу было видно, что он хотел возразить, но Леви упрямо покачал головой, не давая и шанса. Ни себе, ни ему. Схватив пиджак с вешалки, Леви накинул его себе на плечи, поправил кепку и направился к выходу.       — Стриж!       Леви остановился. Возвел глаза к потолку, прося бога, чтобы тот придал ему сил, ведь если Сокол попросит его снова, то Леви может согласиться. Но Сокол не попросил. Вместо этого он только предостерег: — Уезжай из Польши. Здесь опасно.       Леви хмыкнул.       — Везде опасно, — ответил он, не оборачиваясь, и вышел из комнаты.       Леви не помнил, как пролетел несколько кварталов. Он просто шел домой сквозь лунную ночь, не до конца осознавая всё, что произошло сегодня. Однако во всём этом сумбуре слов и чувств он определенно точно знал одну вещь: он ушёл в пиджаке, на котором всё ещё оставался его запах.       Он ушел в его пиджаке.       И пусть он останется единственным воспоминанием о глубокой несбывшейся любви. Он и маленький золотой значок со свастикой, который Леви найдет во внутреннем кармане.

Освенцим. Февраль, 1943

      Раздался выстрел. Пуля ужалила где-то справа. Удар сапогом в лицо. Рот наполнился кровью. Леви распахнул глаза в последний раз и увидел, как над лагерем в персиково-розовом небе парил, вихрясь, пепел.