Мой личный демон в мантии

Некоторые разделяют людей на две группы: хищники и жертвы. Хищники обычно носят идеально сшитые костюмы и пахнут дорогим парфюмом с нотками власти. А жертвы... жертвы носят мятые пиджаки и пахнут мятными леденцами и отчаянием. Хван Ин Хо был рожден хищником. А Сон Ки Хун... он все еще не понимал, кем является.

***

Дождь начался внезапно, словно сама судьба решила оплакать очередную порцию иллюзий, которые Ки Хун так наивно лелеял. Он стоял посреди своего нового, почти пустого жилища и смотрел, как капли оставляют на стекле следы, похожие на шрамы. После того провала с делом старика Пака мир для него померк. Он чувствовал себя соучастником, позволившим холодному, расчетливому судье растоптать чью-то жизнь. В кармане его джинсов отчаянно зашуршала последняя конфета. Яркая обертка с улыбающимся солнышком казалась злой насмешкой. Он развернул ее и сунул в рот. Сладость была приторной, фальшивой, как соболезнования от тех, кто на самом деле рад твоему падению. Внезапный звонок в дверь заставил его вздрогнуть. Кто это мог быть? Он ведь совсем недавно переехал.. Он глянул в глазок и увидел улыбающуюся рожу своей двоюродной сестры Себёк, держащую огромный пакет, от которого исходил божественный, живой аромат жареной курицы. — Привет, неудачник! — ввалилась она внутрь, сбрасывая с ног мокрые кроссовки. — Принесла тебе гвозди для твоего гроба. Или это называется «утешительный ужин»? Я всегда путаю. Она была его противоположностью. Громкая, резкая, видящая мир без полутонов. Лучшее лекарство от его меланхолии, даже если это лекарство было горьким и заставляло его морщиться. — Очень смешно, — буркнул он, принимая пакет. Желудок предательски заурчал. — Что с твоей физиономией? Ты как будто на десять лет старше стал. Или ты всегда так выглядел? — Себёк, не церемонясь, устроилась на полу, прислонившись к дивану, и принялась раскладывать контейнеры с едой. — Выглядишь так, будто тебя только что переехал каток, а потом ещё и заставили извиняться за испорченный асфальт. Ки Хун тяжело вздохнул и опустился рядом с ней. Тепло контейнера с едой приятно обжигало ладони. — У меня было... трудное дело. — Выкладывай, — она протянула ему палочки для еды. — Я вся во внимании. И он рассказал. Сначала сдержанно, подбирая слова. Потом, по мере того как слова вырывались наружу, все быстрее и яростнее. Он говорил о Пане Чхоль Су, о его лавке, о его глазах. О своей вере в справедливость. А потом... потом он перешел к Хван Ин Хо. — ...а он просто сидел там, на своем троне, как какой-то... ледяной идол! — Ки Хун в ярости ткнул палочками в кусок курицы. — И смотрел на меня, Себёк! Смотрел этими своими пустыми, черными глазами, словно я не человек, а интересный дефект в его безупречной системе! И эти его вопросы... Он вывернул все наизнанку! Заставил ту женщину, миссис Юну, рыдать! А потом... потом он назвал меня... Он запнулся, его щеки снова, как по команде, залились румянцем. — Назвал тебя как? — Себёк подняла бровь, ее глаза блестели от любопытства. — «Малышка-адвокат», — выдавил Ки Хун, ненавидя тот факт, что простое произнесение этих слов заставляет его краснеть еще сильнее. Себёк фыркнула, чуть не поперхнувшись рисом. — Что? Серьезно? «Малышка-адвокат»? О, это просто прекрасно! Это надо было видеть! Ты, наверное, пылал, как помидор! — Это не смешно! — взорвался он. — Это унизительно! Он обращается со мной, как с... с непослушным щенком! И самое ужасное, что... — он понизил голос, словно боясь, что его подслушают, — ...что он, кажется, получает от этого удовольствие. Когда я злюсь и краснею, он смотрит на меня с таким... с таким интересом. Как будто я его личный, живой телевизор, который показывает забавное шоу. Себёк перестала смеяться. Она отложила контейнер и внимательно посмотрела на него. — Интерес, говоришь? — в ее голосе появилась хитрая нотка. — Опиши его. Этого твоего монстра-судью. Ки Хун нахмурился. —Зачем? — Просто опиши. В деталях. — Ну... — Ки Хун откинулся на спинку дивана, глядя в потолок.— Будет чуть ниже меня. Собранный. Кажется, даже воздух вокруг него становится гуще и холоднее. Голос... низкий. Бархатный. Но в этом бархате прячется сталь. Глаза... темные. Очень темные. Когда он на тебя смотрит, кажется, что он видит все! Начиная от твоего нижнего белья и заканчивая демонами в голове. Все твои слабости, все твои страхи. И он... идеален. Сшит по мерке, волосок к волоску. Противно. — Хм, — Себёк поднесла палец к подбородку, принимая вид эксперта. — А лицо? Ну, знаешь, в плане... ну, в общем, симпатичный он, твой монстр? Ки Хун смотрел на нее, не веря своим ушам. — Ты сейчас серьезно? Я рассказываю тебе о воплощении зла в судейской мантии, а ты спрашиваешь, симпатичный ли он? — Ну, знаешь, иногда внешность обманчива, — пожала плечами Себёк. — Может, он просто несчастный человек, который пытается скрыть свою боль под маской холодности. — О, Боже, — Ки Хун застонал, потирая виски. — Ты слишком много смотришь дорам. Он не «несчастный человек». Он — циник, манипулятор и, возможно, социопат. И он явно получает удовольствие, ломая людей. Сегодня это был старик Пак. Завтра это могу быть я. — Ну, если он такой ужасный, почему ты так подробно запомнил его рост и тембр его голоса? — с невинным видом поинтересовалась Себёк. Ки Хун замер. Он... он и правда запомнил? Во всех этих деталях? — Потому что... потому что я его ненавижу! — выпалил он, чувствуя, как жар снова подступает к его лицу. — Когда ненавидишь кого-то, ты замечаешь все его отвратительные черты! — Конечно, конечно, — Себёк кивнула с преувеличенным пониманием. — Ненависть. Именно так это и работает. Ты краснеешь, твое сердце колотится, ты не можешь выбросить его из головы... Классические симптомы ненависти. Уж я-то знаю. — Прекрати, — буркнул Ки Хун, понимая, что проигрывает эту битву. — Просто прекрати. Он — мой профессиональный враг. И я найду способ доказать ему, что я не какая-то «малышка». — О, я не сомневаюсь, — ухмыльнулась Себёк. — Удачи тебе в твоей святой войне против Зла в лице красивого, хмурого судьи с бархатным голосом. А теперь давай доедим эту курицу, пока она не остыла. Мое профессиональное мнение как психолога-любителя: тебе нужно набраться сил для борьбы. Они доели в относительной тишине, нарушаемой лишь стуком дождя о стекло. Себёк собиралась уходить, уже надевая куртку. — Слушай, — сказала она на прощание, ее голос на секунду стал серьезным. — Будь осторожен с этим своим судьей. Ты говоришь, он опасен. Я тебе верю. Не лезь к нему в пасть. По крайней мере, не без каски. — Спасибо за совет, — с сарказмом ответил Ки Хун. — Всегда пожалуйста! — она снова улыбнулась и выскочила за дверь, оставив его одного в тихой, наполненной запахом еды квартире. Ки Хун подошел к окну. Дождь все еще шел. Он видел отражение своего лица в стекле — уставшее, с темными кругами под глазами, но с каким-то новым, упрямым огоньком в глубине зрачков. Себёк, как всегда, довела его до белого каления, но... но она же и заставила его задуматься. Почему он так яростно отрицал ее намеки? Почему мысль о том, что Ин Хо может испытывать к нему не просто презрение, а нечто более сложное, вызывала у него такую яростную оторопь? И почему... почему он так детально запомнил его лицо? «Интерес», — сказала Себёк. «Ненависть», — поправил он себя мысленно, с силой сжимая кулаки. Но даже ненависть была эмоцией. А Хван Ин Хо, казалось, был лишен эмоций вообще. Так что же это было? Что за искра промелькнула в этих темных глазах, когда он смотрел на него, на его алые щеки, на его взъерошенные волосы? Ки Хун потянулся к пустой пачке от леденцов, смял ее и отшвырнул в мусорное ведро. Ему нужно было завтра купить новую. Большую. Очень большую пачку. Он не знал, что его ждет. Не знал, что в эту самую минуту, в своем безупречном, холодном кабинете, судья Хван Ин Хо, разбирая очередное дело, наткнулся на фамилию «Сон» в списке адвокатов на завтрашнем процессе. И на его губах, совершенно непроизвольно, появилась та самая, едва заметная улыбка, которую Ки Хун уже успел возненавидеть всем своим существом.

***

Следующие несколько дней Ки Хун провел в состоянии перманентной, сосущей под ложечкой тревоги. Каждый раз, входя в здание суда, он непроизвольно втягивал голову в плечи, ожидая увидеть на повороте знакомую фигуру. Он разработал целую систему маршрутов, чтобы избежать любых возможных пересечений с кабинетом судьи Хвана. Он заходил в здание через самый дальний вход, пользовался лестницей вместо лифта и даже изменил график своих посещений столовой. Но Вселенная, казалось, решила подшутить над ним. Их пути не пересекались. Ин Хо будто испарился. И это затянувшееся отсутствие беспокоило Ки Хуна куда сильнее, чем прямая конфронтация. Это было похоже на затишье перед бурей. Однажды утром, опаздывая на встречу с клиентом, Ки Хун решил срезать путь через главный атриум. И именно там, у огромного аквариума с кои, он его и увидел. Судья Хван Ин Хо стоял, прислонившись к стеклу, и наблюдал за медленными, величавыми движениями рыб. Солнечный луч, падающий сквозь стеклянный купол, выхватывал из полумрака его профиль, делая его похожим на изваяние из бледного мрамора. На нем не было мантии, только идеально сидящий темно-серый костюм, но он все равно выглядел неприступно и властно. Ки Хун замер, надеясь проскользнуть незамеченным. Но его нога предательски наступила на торчащую из стыка плиток пола металлическую планку, издав громкий, скрежещущий звук. Ин Хо медленно повернул голову. Его темные глаза нашли Ки Хуна с пугающей быстротой. — Осторожнее, малышка-адвокат, — его голос прозвучал низко и, как показалось Ки Хуну, с оттенком насмешливого удовольствия. — Вы же не рыба, чтобы так бесшумно скользить. Ки Хун почувствовал, как по его шее и щекам разливается ненавистный, предательский жар. Он попытался пройти мимо, не глядя, но Ин Хо мягким, неумолимым движением преградил ему путь, уперев ладонь в стекло аквариума рядом с его головой. — Куда так спешите? — спросил он, и его взгляд скользнул по алым ушам Ки Хуна. — Увидели меня и решили ретироваться? Как испуганный котенок. — У меня встреча, — пробормотал Ки Хун, глядя куда-то в район его галстука. Он не мог выдержать его прямого взгляда. От этого взгляда у него перехватывало дыхание и путались мысли. — Слышал, вы до сих пор пережевываете то дело со стариком, — произнес Ин Хо, игнорируя его ответ. — Напрасно. Проигрыш — это как прививка. Неприятно, но полезно для иммунитета. Учит реальности. — Я не нуждаюсь в ваших уроках, Хван-ссаим, — сквозь зубы процедил Ки Хун. — О, а я вижу, что вы нуждаетесь, — парировал Ин Хо. Он наклонился чуть ближе, и Ки Хун почувствовал легкий, холодный аромат его одеколона — древесный, с нотками кожи и чего-то горького, как полынь. — Вы все еще краснеете, как первокурсница на первом свидании, от одного моего присутствия. Это... показательно. — Это называется нормальной человеческой реакцией на отвратительное поведение! — выпалил Ки Хун, его голос задрожал от ярости. — Отвратительное? — Ин Хо приподнял бровь. — Или... возбуждающее? Может, вся эта ваша показная ненависть — просто попытка скрыть неловкое влечение к «плохому парню»? Это довольно банально, знаете ли. Ки Хун отшатнулся, как от удара током. Его лицо запылало с такой силой, что ему показалось, будто он может осветить весь полутемный атриум. — Это омерзительно! Вы... вы циничный, самодовольный... — Манипулятор? — подсказал Ин Хо, и на его губах заиграла та самая ядовитая ухмылка. — Да, я знаю. Но, по крайней мере, я честен в своем цинизме. В отличие от вас, который притворяется, что верит в доброту человеческой натуры, при этом сжимая в кармане кулаки от злости. Это лицемерие, Сон-ссам. И оно куда отвратительнее. Он отступил на шаг, дав Ки Хуну пространство для дыхания. Его взгляд скользнул по всему его существу — с взъерошенными волосами, горящими щеками, сжатыми в бессильных кулаках руками. — Знаете, — продолжил он, разглядывая его, — есть в вашей наивности что-то... раздражающе притягательное. Как у котенка, который шипит на свое отражение в зеркале. Жалко и смешно одновременно. — Я не к-котенок! С чего вы вообще это взяли?! — прошипел Ки Хун, понимая, насколько детски это звучит. — А кто же? — Ин Хо поднял бровь. — Вы шипите, когда на вас наезжают, шерсть дыбом встает, когда вас провоцируют, и при первой же опасности вы готовы спрятаться под ближайший диван. Классическое поведение котенка. Очень мило. Но в нашем мире милые создания долго не живут. Их либо выкидывают на улицу, либо... приручают. Последнее слово он произнес с такой многозначительной тягучестью, что Ки Хун почувствовал, как по его коже пробегает странная, тревожная дрожь. — Я никому не позволю себя «приручить», и особенно вам. Вы мне отвратительны, Хван-ссаим. — с вызовом сказал Ки Хун, стараясь выпрямиться во весь свой, впрочем, не самый внушительный рост, но по крайней мере ему добавлялась уверенность от того, что он был выше Хвана на несколько сантиметров. Ин Хо рассмеялся — на этот раз звук был более искренним, низким и грудным. — О, не сомневаюсь. Вы будете царапаться и кусаться до последнего. В этом-то и весь интерес. Сломать дикое животное — скучно. А вот наблюдать, как оно пытается сохранить видимость независимости, осознавая свою зависимость... это настоящее искусство. Он снова посмотрел на аквариум. Одна из рыб, крупная, с чешуей цвета вороненой стали, медленно проплыла в сантиметре от стекла, ее пустой глаз уставился на Ки Хуна. — Вы как эта рыба, господин Сон, — заметил Ин Хо задумчиво. — Плаваете в своем маленьком аквариуме иллюзий, уверенные, что стекла не существует. А я... я просто тот, кто время от времени стучит по стеклу, чтобы напомнить вам о его наличии. Это не жестокость. Это... забота. С этими словами он, наконец, отступил, его присутствие перестало давить на Ки Хуна физически, но оставило после себя тяжелый, невидимый след. — Бегите на свою встречу, малышка-адвокат, — кивнул он в сторону коридора. — А то опоздаете, и ваш и без того хрупкий профессиональный авторитет пострадает еще сильнее. Ки Хун молча, сжав зубы, прошел мимо него, чувствуя на себе его взгляд, пристальный и оценивающий, как будто Ин Хо мысленно примерял к нему ошейник. Он шел по коридору, и его руки дрожали. Он слышал за спиной его тихий, насмешливый смешок.

***

Весь остаток дня Ки Хун не мог сосредоточиться. Слова Ин Хо вертелись у него в голове, как назойливая мелодия. «Приручить». «Стучу по стеклу». «Влечение к плохому парню». Вечером, засидевшись допоздна над документами, он вышел из кабинета, когда в здании уже никого не было. Тишина была гулкой, почти зловещей. Он спускался по центральной лестнице, как вдруг услышал голоса из вестибюля. Один из них принадлежал Ин Хо. Ки Хун замер на полпути, спрятавшись в тени колонны. Ин Хо разговаривал с кем-то по телефону, его голос, обычно такой собранный, сейчас звучал устало и раздраженно. — ...Да, я понимаю. Скажи им, что я решу эту проблему. Нет, не его. Он... пока не представляет угрозы. Слишком мягкий. Слишком правильный. ...Нет, я не теряю бдительности. Просто иногда... интересно наблюдать, как котенок пытается поцарапать сапог. Ки Хун затаил дыхание. «Он» — это был он? «Мягкий. Правильный». И это «интересно». Его снова охватила знакомая смесь ярости и унижения. Он был для него забавой? Котенком? — Ладно, хватит, — резко закончил разговор Ин Хо. — Я скоро буду. И... приготовь мне виски. Погода отвратительная. Ки Хун услышал, как он кладет трубку и делает несколько шагов. И вдруг его сердце упало. Он понял, что оставил на своем столе папку с важными черновиками. Папка была ярко-синей, и он прекрасно видел ее на столе в своем кабинете, дверь в который он, по своей глупости, не запер. Он ринулся обратно наверх, молясь, чтобы Ин Хо пошел прямо к выходу. Но когда он, запыхавшись, влетел в свой кабинет, он застыл на пороге. Хван Ин Хо стоял у его стола. Он держал в руках тот самый дурацкий календарь с котиками, листая его с выражением легкого, неподдельного любопытства на лице. — Январь... Февраль... Март... — он перелистывал страницы, и каждый раз, когда ему попадался особенно нелепый кот в смешной позе, уголок его рта дергался. — Мило. Очень в вашем стиле, господин Сон. — Положите! — выдохнул Ки Хун, чувствуя, как его лицо снова заливает краска. Этот календарь был его маленьким секретом, и видеть его в руках этого человека было невыносимо. Ин Хо поднял на него глаза. Он не торопился. Он медленно закрыл календарь и поставил его на место с преувеличенной аккуратностью. — Не нервничайте. Я просто заглянул, чтобы вернуть вам это. — Он указал на синюю папку, которую он, видимо, взял со стола. — Вы, кажется, забыли. Такая небрежность... опасно. Мало ли кто может зайти и что-то увидеть. Он подошел к Ки Хуну и протянул папку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Руки Ин Хо были холодными, как мрамор. — Спасибо, — пробормотал Ки Хун, пытаясь выхватить папку. Но Ин Хо на секунду задержал ее. —Знаете, — сказал он, глядя на него с той же странной, изучающей ухмылкой, — я тут подумал... Ваша реакция на мои шутки. Она очень... живая. Яркая. Большинство людей либо злятся по-настоящему, либо трусливо поддакивают. А вы... вы краснеете. Как будто я касаюсь чего-то настоящего. Чего-то спрятанного. У вас, наверное, плохой опыт в личной жизни. Он отпустил папку, и Ки Хун чуть не упал от неожиданности. — Вам не кажется это странным? — продолжил Ин Хо, делая шаг вперед и заставляя Ки Хуна отступить к косяку двери. — Что человек, который вас так «бесит», вызывает у вас такую... физиологическую реакцию? В медицине это называется парадоксальным ответом. Когда раздражитель, вместо того чтобы вызывать отторжение, провоцирует прилив крови, учащенное сердцебиение... если говорить кратко: возбуждение. — Это не возбуждение! — почти крикнул Ки Хун, чувствуя, как его сердце и вправду выскакивает из груди. — Это ярость! — Конечно, ярость, — согласился Ин Хо с притворной серьезностью. — Та самая ярость, от которой у людей горят щеки и разбегаются глаза. Очень убедительно. Он стоял слишком близко. Ки Хун чувствовал исходящий от него легкий аромат дорогого одеколона — холодный, как альпийский воздух, с нотками кожи и чего-то древесного. Это был запах власти и денег, и он был отвратителен. И почему-то пьянящ. — Я... мне нужно идти, — выпалил Ки Хун, пытаясь протиснуться в дверь. Ин Хо снова мягко преградил ему путь, на этот раз просто положив руку на косяк над его головой. — Бегите, — прошептал он, и его дыхание коснулось уха Ки Хуна, заставив его содрогнуться. — Бегите, малышка-адвокат. Он опустил руку и отошел, давая ему пройти. Ки Хун почти выпорхнул в коридор, не оглядываясь. Он бежал по лестнице вниз, и его сердце колотилось, как сумасшедшее. Он чувствовал на своей коже призрачное прикосновение его взгляда, слышал эхо его слов. «Приручить». «Возбуждение». Он выбежал на ночную улицу, и холодный воздух обжег его разгоряченные легкие. Он прислонился к стене здания, пытаясь отдышаться. Он ненавидел Хван Ин Хо. Ненавидел его всем своим существом. Но впервые эта ненависть была смешана с чем-то другим — с щемящим, тревожным любопытством. С странным, непонятным влечением к тому, как безупречно остры его когти и как холодна его шкура. И самое ужасное заключалось в том, что, судя по той ухмылке, Хван Ин Хо знал об этом. Знает всегда. И, похоже, это доставляло ему огромное удовольствие. Если бы меня спросили, что такое суд, я бы сказал: это театр, где все носят маски. Но маска Хван Ин Хо была отлита из чистого льда, а маска Сон Ки Хуна постоянно сползала, обнажая сырую, живую плоть под ней. И лед, как известно, тает от тепла. Но в данном случае все было наоборот – тепло Ки Хуна лишь закаляло ледяную броню судьи, делая ее еще прочнее и опаснее.

***

Дождь. Снова. Вечный, проклятый дождь Сеула. Как же он заебал. Он барабанил по стеклу кабинета Ки Хуна, словно пытался выбить морзянку: «Ты-про-иг-рал. Ты-про-иг-рал». Он сидел, уставившись в экран, но видел не текст, а насмешливые глаза Ин Хо и слышал его бархатный голос, произносящий это дурацкое, унизительное «малышка-адвокат». Его рука сама потянулась к ящику стола. Спасение. Заветная пачка мятных леденцов. Он развернул один, этот крошечный кусочек сладкой иллюзии, и с силой впился в него зубами. Хруст наполнил тишину, острая сладость ментола на миг перебила вкус поражения. И тут дверь с грохотом распахнулась. Без стука. На пороге застыла миссис Ким, секретарша, чье лицо было вечным памятником вселенской брезгливости. Казалось, сам воздух вокруг неё стыдливо замирал. — Сон-ссам, — ее голос скрипел, как несмазанная виселица. — Новое дело. Совместно с судьей Хван Ин Хо. Кабинет 505. Через пятнадцать минут. Развернулась и выплыла, оставив дверь открытой. Из коридора потянуло ледяным сквозняком, и Ки Хун содрогнулся, не от холода, а от предчувствия. Совместное дело? С ним? С этим ледяным демоном в дорогом костюме? Да это же бред! Внутри все сжалось в комок. Он сглотнул, и крошки леденца больно поцарапали горло. Это не случайность. Это не совпадение. Что это вообще? Работа? Работой это назвать сложно. Совпадение? Хотя нет, везение? «Лучше бы мне так на скачках везло.» — подумал про себя Ки Хун. Он медленно поднялся, его ноги были ватными. Подошел к маленькому, пыльному зеркалу. Его отражение смотрело на него испуганными глазами. Волосы торчали идиотскими вихрами, делая его похожим на одуванчик, переживший ураган. Бледное лицо, слишком большие глаза. Он выглядел именно так, как хотел бы видеть его Ин Хо – уязвимым и беззащитным. «Нет, — прошептал он своему отражению, сжимая кулаки. — Черт возьми, нет. Ты не доставишь ему этого удовольствия». Он глубоко вдохнул, выпрямил плечи и с силой швырнул смятую обертку от леденца в сторону мусорной корзины. Она пролетела ровную дугу и с тихим шуршанием угодила точно в цель. Маленькая победа. Возможно, последняя.

***

Кабинет 505 был не просто кабинетом. Это был саркофаг, вырезанный из темного дерева, пропитанный запахом старых законов, несгоревшего табака и безраздельной власти. Ки Хун постучал и вошел, чувствуя, как сердце пытается вырваться из груди. Он уже был там. Хван Ин Хо. Сидел во главе длинного стола, словно паук в центре своей паутины, погруженный в изучение папки. Его темно-синий костюм сидел на нем безупречно, подчеркивая ширину плеч и узость талии. Единственный солнечный луч, пробившийся сквозь щель в тяжелых портьерах, выхватывал его профиль из полумрака, превращая в резной барельеф на древней гробнице. Он не поднял глаз. — Садитесь, Сон-ссам. Время не ждет. Ки Хун молча опустился на стул в дальнем конце стола, словно между ними лежала невидимая линия фронта. — Дело корпорации «Дайсон», — начал Ин Хо, наконец подняв на него взгляд. Его глаза были пусты, как космос. — Промышленный шпионаж, подкуп. Ваша задача – найти дыры в обвинении. Моя – следить за процедурой и... — он сделал микроскопическую паузу, — ...не дать вам утонуть в болоте ваших сантиментов. Ки Хун почувствовал, как по его шее пополз предательский, ненавистный жар. Он сжал пальцы под столом так, что костяшки побелели. — Я повторюсь. Я не нуждаюсь в вашей опеке, Хван-ссаим. Я способен отличить факт от эмоции. — О, в этом я не сомневаюсь, — Ин Хо откинулся на спинку кресла, сложив на столе длинные, ухоженные пальцы. — После вашего... впечатляющего выступления в деле Пак Чхоль Су, у меня не осталось сомнений в вашей принципиальности. Удар. Точно в солнечное сплетение. Больно. Унизительно. Ки Хун почувствовал, как густая краска заливает его лицо. Он ненавидел себя за эту физиологическую реакцию. Ненавидел его за то, что он ее с таким удовольствием провоцировал. — В том деле были смягчающие обстоятельства, которые вы проигнорировали, — сквозь стиснутые зубы произнес он. — Не вижу смысла это обсуждать. — А я вижу, — мягко, как поглаживание лезвием, парировал Ин Хо. Его взгляд скользнул по алым щекам Ки Хуна, и в уголках его губ заплясали чертики насмешки. — Это напоминание. О необходимости быть жестче. Холоднее. Меньше полагаться на... леденцы и дурацких котиков в календарях. Ки Хун вскочил, стул с грохотом отъехал назад. — А вы меньше полагайтесь на ёбаные личные выпады! Мы здесь работаем для восстановления справедливости, а не для того, чтобы вы ублажали свои поехавшие амбиции! Ин Хо не дрогнул. Лишь одна бровь поползла вверх, выражая научный интерес. — Поехавшие амбиции? — переспросил он. — Или здоровая профессиональная заинтересованность? Вы, Сон-ссам, мой самый проблемный подопечный за последние годы. И, должен признать, самый... живой. Ваши вспышки гнева – как вспышки сверхновой. Непредсказуемы, разрушительны и... чертовски ослепительны. Он произнес это с ледяной, нечеловеческой невозмутимостью. У Ки Хуна перехватило дыхание. Он стоял, чувствуя, как дрожь бежит по спине, а сердце колотится где-то в глотке. Он хотел выкрикнуть что-то ядовитое, что-то, что поставило бы на место этого самодовольного ублюдка, но слова тонули в комке бессильной ярости. — Сядьте, — приказал Ин Хо, и в его бархатном голосе впервые прозвучала сталь. — Или я внесу в протокол, что адвокат защиты не способен контролировать свои эмоции. Ки Хун медленно, с трудом опустился на стул. Он уставился в полированную поверхность стола, чувствуя, как жар от щек растекается по всему телу. Он снова проиграл. И самое поганое – часть его, та, что пряталась глубоко внутри, находила это... возбуждающим. — Вот и славно, — Ин Хо снова взял папку. — Теперь, когда вы выпустили пар, можем работать. Корпорация «Дайсон»... Он заговорил ровным, монотонным голосом, излагая сухие факты. Ки Хун пытался слушать, но его мысли путались. Он украдкой наблюдал за Ин Хо. За тем, как его рука с идеальным маникюром выводила пометки. За тем, как темные глаза скользят по тексту. Он был безупречен. Как отполированный алмаз. И абсолютно.. недосягаем. Внезапно Ин Хо прервался и впился в него взглядом. — Вы меня слушаете, Сон-ссам? Или снова строите воздушные замки из своих наивных принципов? Ки Хун вздрогнул и покраснел еще сильнее, пойманный на невнимательности. — Я... слушаю. — Тогда, возможно, прокомментируете этот пункт? — Ин Хо протянул ему лист. Их пальцы соприкоснулись. Искра. Ток. Ки Хун резко отдернул руку, будто коснулся раскаленного металла. Ин Хо усмехнулся. — Как нервно. Мое прикосновение пугает? Или... заводит? — Меня бесит ваша привычка нарушать личные границы! — попытался парировать Ки Хун, но голос выдал его, дрогнув. — Личные границы, — повторил Ин Хо, словно пробуя незнакомое слово. — Забавно. А где они были, эти границы, когда вы ворвались тогда в мой кабинет? Или когда ваши истерики срывают рабочий процесс? — Это был один раз, блять! — вспыхнул Ки Хун. — И тем не менее, — Ин Хо снова откинулся, его поза кричала о полной победе. — Мы оба нарушаем границы, Сон-ссам. Разница в том, что я делаю это осознанно. А вы... вы не можете иначе. Это ваша суть. Яркая, шумная и абсолютно неконтролируемая. Он встал и подошел к окну, раздвинув портьеру. Дождь все еще шел. — На сегодня хватит. Изучите материалы. Завтра продолжим. И постарайтесь... взять себя в руки. Ваша нервозность мешает. Ки Хун сидел, раздавленный. Униженный. Снова этот котенок. Но в этот раз к унижению примешивался стыд. Стыд за то, что позволил ему снова себя сломать. Стыд за ту часть себя, что находила извращенное удовольствие в этом напряжении. Он молча собрал бумаги и поплелся к выходу. — И, Сон-ссам, — голос Ин Хо остановил его у двери. Ки Хун обернулся. Судья стоял спиной, его силуэт рисовался на фоне дождливого окна. — Завтра. Без опозданий. И... без леденцов. Их запах раздражает. Ки Хун вышел, притворил дверь и прислонился к стене, пытаясь унять дрожь в коленях. Он ненавидел его. Всеми фибрами души. Но, закрывая глаза, он видел не насмешку, а тот странный, задумчивый взгляд, с которым Ин Хо разглядывал его дурацкий календарь. И этот образ смущал его больше, чем все колкости. Он потянулся за леденцом. Карман был пуст. Пачка осталась в кабинете. Проклятие.

***

Вечер. Его квартира-коробка. Звонок Себёк разорвал тишину, как ножницами разрезают нерв. — Ну что, мой герой? Уже переспал со своим злым судьей ради победы в деле? — ее голос звенел сарказмом. — Он не «мой», и я бы скорее переспал с дикобразом, — огрызнулся Ки Хун, разогревая в микроволновке доширак. — О, дикобраз – это уже прогресс! — захихикала Себёк. — В прошлый раз ты предлагал прыгнуть с моста. Ну, так что? Как сегодня унижал тебя твой мучитель? — Он назвал мои вспышки гнева «ослепительными», — с горькой усмешкой произнес Ки Хун. — О, ГОСПОДИ! — взвизгнула она. — Это же почти предложение руки и сердца! «Ты меня бесишь, как никто другой, будь моим!» Романтика! — Это не романтика, а садизм, долбоёбка! — вспылил он. — Ему нравится видеть, как я теряю контроль! — Ммм, потеря контроля, — протянула она сладострастно. — Знаешь, в некоторых книгах это начинается именно так. А потом он прижимает тебя к стене в туалете... — КОНЕЦ РАЗГОВОРА! — почти закричал он, чувствуя, как лицо заливает жар. — У меня дела. — Ладно, ладно, — засмеялась она. — Но если он начнет подкидывать тебе в папки записки «ударь меня», дай знать! Она положила трубку. Ки Хун стоял посреди комнаты, сжимая телефон так, что трещал корпус. Он ненавидел ее за эти намеки. Потому что они били точно в цель, в ту самую часть его, что смущенно и испуганно отзывалась на внимание Ин Хо.

***

На следующий день. Перерыв. Судья Хван Ин Хо совершал свой утренний ритуал: черный кофе без всего, кивки коллегам, стол у окна. Его мир был отлажен, как швейцарские часы. Пока в него не ворвался хаос по имени Сон Ки Хун. В углу столовой, у кофемашины, стоял он. И смеялся. Искренне, громко, закинув голову, обнажив уязвимую линию горла. Рядом – прокурор Ли Мин Хо, молодой и недалекий, жестикулировал, рассказывая что-то. Что-то внутри Ин Хо сжалось в тугой, горячий узел. Он никогда не слышал, чтобы котенок так смеялся. Этот звук был слишком живым. Слишком свободным. И он не был адресован ему. Его пальцы сжали стакан так, что хрупкий пластик затрещал. Разум отступил, уступив место слепому, животному импульсу. Он направился к ним. Его шаги были беззвучны, как у хищника. — Прошу прощения, — его бархатный голос прозвучал как приговор в такт «случайному» движению руки. Горячий кофе выплеснулся на белую, выглаженную рубашку прокурора Ли. — Ай! Ой, извините, Хван-ссаим! — растерянно залепетал молодой человек. — Виноват, — Ин Хо сделал лицо, выражающее легкое смущение. Его глаза встретились с широко раскрытыми, потрясенными глазами Ки Хуна. — Сон-ссам, будьте добры, принесите тряпку из туалета. Ки Хун, все еще в ступоре, кивнул и поплелся к мужской комнате. Ин Хо выждал паузу, еще раз извинился перед бедным прокурором и медленно, не спеша, последовал за своей добычей. Туалет был пуст, пах хлоркой и влажным камнем. Ки Хун стоял у раковины, с силой промывая темную тряпку под струей воды, когда за его спиной щелкнул замок. Он вздрогнул и обернулся. Ин Хо вошел. Его движения были плавными, полными скрытой силы. Он подошел к соседней раковине. Включил воду. Начал с церемонной медлительностью намыливать руки. — Кажется, наш юный адвокат уже обзавелся свитой, — его голос был низким, ровным, но каждое слово било точно в цель. — Мило. Прокурор Ли, конечно, не блещет умом, но для примитивного флирта в перерыве сгодится, не так ли, Сон-ссам? Ки Хун сжал мокрую тряпку. Вода с нее капала на кафель, отсчитывая секунды его унижения. — Я не флиртовал. Мы разговаривали. Или это теперь вне закона по вашему личному указу? — Мои законы, — Ин Хо сполоснул руки и взял бумажное полотенце, — требуют поддерживать профессиональную атмосферу. А ваш визгливый смешок, доносящийся из угла, ее нарушает. Звучит... недостойно. Дешево. — А ваши постоянные приставания и намёки – это достойно? — Ки Хун повернулся к нему, его глаза метали молнии. — Ваши игры? Или судьям позволено то, что запрещено простым смертным? Ин Хо медленно приблизился. Его движение было обманчиво неспешным, но в нем чувствовалась готовая к взрыву энергия. — Я не пристаю, Сон-ссам. Я... наставляю. Кто-то же должен показать вам, что в нашем мире наивность – роскошь, которую нельзя себе позволить. А ваш смех... он кричит о вашей уязвимости. Показывает, где находится кнопка. — Может, вам просто не нравится, что я могу смеяться с кем-то еще? — дерзко бросил Ки Хун, его грудь высоко вздымалась. — Что не только вы один можете доводить меня до... состояния? Глаза Ин Хо сузились до щелочек. Опасный, хищный блеск вспыхнул в их глубине. В следующее мгновение он стремительно закрыл расстояние между ними, мягко, но неумолимо прижав Ки Хуна к холодной, кафельной стене. Тело Ки Хуна окаменело. Память ударила по вискам: туалетная кабинка, грубые голоса, боль. Он сглотнул комок в горле, пытаясь сохранить маску равнодушия. — Состояния? — прошептал Ин Хо так близко, что его губы почти касались уха Ки Хуна. Его бархатный голос стал низким, интимным, обволакивающим. От него по спине побежали мурашки. — О, поверь, малышка-адвокат, те «состояния», что ты испытываешь к другим... просто детский лепет по сравнению с тем, на что я способен. Его дыхание обожгло кожу. Ки Хун почувствовал, как по его лицу разливается густой, багровый румянец. Он не мог пошевелиться, парализованный близостью, силой и тем темным обещанием, что скрывалось за этими словами. Ин Хо медленно отвел взгляд, скользнув им по его пылающим щекам, и усмехнулся – тихо, с глубоким, животным удовлетворением. Он поправил безупречный узел своего галстука, отступил на шаг и разблокировал дверь. — А теперь, — его голос снова стал гладким и холодным, как лед, — несите эту тряпку несчастному прокурору. И постарайтесь в будущем... смеяться потише. Это неприлично для взрослого человека. Он вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась. Ки Хун остался один, прислонившись к стене, с бешено колотящимся сердцем и дрожащими руками. Он ненавидел его. Всей душой, всем существом. Но в тот миг, когда Ин Хо прошептал ему на ухо, ненависть на мгновение отступила, уступив место чему-то другому – жгучему, запретному и до ужаса притягательному. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль, и с силой пнул мусорное ведро. Оно с грохотом покатилось по кафелю. Маленький, жалкий протест. Но лучше, чем ничего. От автора: Завтра попробую смонтировать видео по этому фанфику). Если хотите, можете рисовать арты и делать видео, и скидывать их под мои посты. Я обязательно их замечу, а так же прикреплю к новым главам.💖