Мой личный демон в мантии

Утро началось не со слов, а с их полного, звенящего отсутствия. Ки Хун спустился на кухню позже обычного. Сон был тяжёлым, как погружение в смолу, но тело, отдохнув хоть немного, требовало кофеина и хоть какого-то смысла. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, обнажённым. Вчерашние слёзы высохли, оставив после себя стянутость кожи на щеках и странную, хрупкую пустоту в груди. Пустоту, которую он боялся чем-либо заполнить, потому что любое наполнение могло оказаться новой болью. Ин Хо уже сидел за столом. Он был безупречен. Свежевыбритое лицо, идеально уложенные волосы, тёмно-синий костюм, от которого веяло таким ледяным спокойствием, что казалось — вчерашняя поездка к Ан Суне, взрыв ярости у каменных львов, молчаливая дорога назад и те слёзы в машине — всё это приснилось. Он читал что-то на планшете, его длинные пальцы скользили по экрану с бесстрастной точностью хирурга. Рядом стояла пустая чашка. От него исходило то самое поле холодной, сконцентрированной силы, которое, казалось, даже воздух вокруг делало гуще и неподвижнее. Ки Хун кивнул Софии, которая, как всегда, уже сидела в своём углу с ноутбуком и чашкой чёрного кофе. Она ответила едва заметным движением головы, не отрывая взгляда от экрана. Весь её вид кричал: «Работаю. Не беспокоить. Эмоциональные выбросы не одобряю». Ки Хун подошёл к кофемашине, налил себе кофе. Звук льющейся жидкости казался неприлично громким в этой тишине. Он сел на противоположный от Ин Хо конец стола, уставился в свою чашку. Он хотел что-то сказать. Может, «доброе утро». Или «спасибо, что...» За что? За то, что отнёс в комнату? За то, что не оставил валяться в прихожей? Слова казались липкими и фальшивыми. Ин Хо поднял глаза. Его взгляд скользнул по Ки Хуну — от взъерошенных волос до помятой футболки (Ки Хун снова облачился в свой «уличный» комплект, наперекор всем возможным костюмам в гардеробной). Взгляд был пустым. Без насмешки, без раздражения, без того хищного любопытства, которое Ки Хун начал узнавать. Просто взгляд. Как на предмет мебели. И это било больнее любой язвительности. «Обязательство», — снова промелькнуло в голове Ки Хуна. Да. Вот и всё. Вчерашняя слабость — его слабость — была устранена. Система вернулась к нормальному функционированию. Ин Хо отпил из уже пустой чашки, поставил её со лёгким, но отчётливым стуком, встал. — София, отчёт по данным Ан к 14:00 на моём столе. Детализация по офшорным счетам в приоритете, — сказал он ровным, командным голосом. И, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел. Его шаги по мраморному полу звучали твёрдо, окончательно, как забиваемые гвозди в крышку гроба вчерашнего дня. Ки Хун сидел, сжимая свою чашку, пока кофе не остыл. Чувство унижения было знакомым, почти уютным. Но под ним копошилось что-то новое — обида. Глупая, детская обида. Как будто у него отняли игрушку, которую он только что нашёл и уже успел к ней привязаться. А игрушкой была... что? Минутная иллюзия, что за этой каменной маской есть что-то человеческое? Что его слёзы что-то значили? Идиот. Он допил холодный кофе и с силой поставил чашку. Звук получился громким, почти вызывающим. София подняла глаза. — Ты произвёл акустический удар силой примерно 72 децибела, — констатировала она. — Это на 15 децибел выше комфортного фонового уровня для утренних кухонных процедур. Ты испытываешь фрустрацию? Ки Хун посмотрел на неё. — Я испытываю желание выкинуть эту дурацкую кофемашину в окно, — мрачно ответил он. — Это считается фрустрацией? — Считается проявлением импульсивной агрессии, направленной на неодушевлённый объект стоимостью приблизительно восемь тысяч долларов США, что является иррациональным с экономической и логической точки зрения, — отчеканила София. — Кофемашина не является источником твоего дискомфорта. Источником, с вероятностью 94.7%, является прерванная вербальная коммуникация с Ин Хо и последующий уход, который твой мозг, склонный к антропоморфизации социальных взаимодействий, интерпретировал как отвержение. Это запускает каскад реакций в лимбической системе, в частности, в миндалевидном теле... — Окей, окей! — Ки Хун поднял руки, сдаваясь. Он не то чтобы всё понял, но общий смысл был ясен: он — дурак, который злится на кофемашину. И его мозг — тоже дурак. — Ты всегда так... говоришь? Цифрами и... мин... миндалевидными штуками? — Я оперирую точными данными и терминами, — ответила София, как будто это было так же естественно, как дышать. — Это устраняет двусмысленность и эмоциональный шум, мешающий эффективному анализу. Субъективные ощущения ненадёжны. Они, как показал твой вчерашний эмоциональный коллапс, ведут к неоптимальным решениям. «Эмоциональный коллапс». Вот как она это назвала. Не «горе», не «боль», не «прорыв». Коллапс. Как обвал шахты. Ки Хун неожиданно расхохотался. Это был короткий, резкий, почти истерический смех. Он вырвался наружу, потому что альтернативой было либо заплакать снова, либо действительно начать крушить кофемашину. София моргнула. Её безупречные брови слегка поползли вверх. Это было максимальное проявление изумления, на которое, видимо, было способно её лицо. — Моя речевая модуляция вызвала аномальную реакцию, — отметила она. — Смех в данном контексте не является логичным ответом на предоставленный анализ. Объясни. — Да я и сам не знаю, — отмахнулся Ки Хун, утирая выступившую слезу. — Просто... «эмоциональный коллапс». Звучит так, будто у меня в голове обвалилась крыша. Может, так и есть. Но слышать это из уст шестнадцатилетней девочки... это смешно. У тебя вообще есть детство? Или ты сразу родилась с диаграммами в голове и словарём на пять тысяч страниц? София наклонила голову, рассматривая его с ещё большим интересом. — Понятие «детство» — социальный конструкт, период низкой продуктивности и неэффективного усвоения информации через примитивные игровые паттерны, — заявила она. — Мои когнитивные способности были идентифицированы как аномально высокие в возрасте... четырёх лет. С четырёх лет я находилась на индивидуальной учебной программе, включающей высшую математику, структурную лингвистику, основы криптографии и анализ данных. Игровые активности были признаны избыточными. Поэтому, отвечая на твой вопрос: нет. У меня не было «детства» в твоём, судя по речевым паттернам и поведенческим реакциям, достаточно примитивном его понимании. Ки Хун перестал смеяться. Его смех застрял в горле, превратившись в комок чего-то горького и щемящего. Он смотрел на эту девочку. На её идеальный пучок, на безупречную блузку, на глаза, в которых не было ни капли озорства, смущения или просто глупой, детской радости. В них были только данные. Алгоритмы. Вероятности. «Она как маленький, очень умный робот», — подумал он. И вдруг стало не смешно, а безумно жаль. Жаль её. Эту холодную, блестящую девочку, которая никогда не пачкала коленки, не дралась за последнюю конфету, не хохотала до слёз от какой-нибудь дурацкой шутки. — А борщ ты когда-нибудь ела? — неожиданно спросил он. София моргнула ещё раз. — Борщ — это восточноевропейский суп на основе свёклы. Его питательная ценность варьируется в зависимости от рецепта. В моём рационе, оптимизированном для поддержания когнитивных функций и физического тонуса, подобные тяжёлые, многокомпонентные блюда не предусмотрены. Я употребляю пищу как топливо, а не как источник гедонистического удовольствия. — То есть нет, — заключил Ки Хун. Он встал, решительно подошёл к гигантскому холодильнику, больше похожему на шлюз космического корабля, и распахнул его. — Это неправильно. Сегодня вечером мы готовим ужин. Не топливо. Ужин. Со свёклой, картошкой, мясом и сметаной. И без всяких там годжи и миндального молока. — Это нерационально, — тут же возразила София. — Процесс приготовления займет приблизительно 2 часа 15 минут. За это время я могла бы проанализировать три дополнительных финансовых отчёта или усовершеншить алгоритм поиска связей в данных Ан. Кроме того, твой предложенный рецепт содержит избыточное количество животных жиров, простых углеводов и... — София, — перебил её Ки Хун, обернувшись с пачкой замороженной говядины в руках. — Помолчи. Просто... молчи и слушай. Сегодня ты будешь делать что-то абсолютно нерациональное. Ты будешь пачкать руки. Будешь резать лук и плакать. Будешь пробовать на соль и спорить со мной. А потом мы это съедим. Потому что это вкусно. И потому что так делают люди. Нормальные люди. А не андроиды в костюмах. Он сказал это без злобы, даже с какой-то отчаянной теплотой. София смотрела на него, и её лицо впервые выразило не просто удивление, а нечто вроде... конфуза? Непонимания? Её губы слегка приоткрылись, а затем сжались в тонкую, неодобрительную линию. — Ты пытаешься манипулировать моим поведением, используя социальное давление и апелляцию к абстрактным понятиям «нормальности» и «человечности», — заявила она. Но в её голосе, обычно абсолютно ровном, прозвучала лёгкая, едва уловимая нотка... вызова? Или любопытства? — Да, чёрт возьми, манипулирую! — рассмеялся Ки Хун. — И ты знаешь что? Ты сейчас встанешь, отложишь свой ноутбук, и пойдёшь мыть свёклу. А я пока найду сковородку, которую твой дядюшка, наверное, использует только для того, чтобы жарить сердца своих врагов. Он принялся рыскать по кухне, открывая шкафы, полные безупречно чистых, сверкающих и, судя по всему, никогда не использовавшихся по назначению кастрюль и сковородок. София сидела ещё с минуту, её пальцы замерли над клавиатурой. Потом она медленно, будто против своей воли, закрыла ноутбук. Она сделала это с такой осторожностью, как будто это был не электронный прибор, а живое, хрупкое существо. — Процесс мытья корнеплодов не требует высоких когнитивных функций, — сказала она себе, словно оправдываясь. — Я могу выполнять его на фоновом режиме, параллельно обдумывая структуру отчёта. — Нет параллельного обдумывания! — рявкнул Ки Хун из глубины шкафа. — Есть только свёкла! Почувствуй её душу! София фыркнула. Звук был настолько неожиданным и несвойственным ей, что Ки Хун высунул голову из шкафа. — Что? Ты... фыркнула? — Это была непроизвольная экспирация, вызванная абсурдностью твоего высказывания, — поспешила объяснить София, но её уши слегка порозовели. — У свёклы нет «души». Это растительный организм. — А у тебя есть? — с ехидцей спросил Ки Хун, доставая наконец большую чугунную кастрюлю, тяжёлую и солидную. София замолчала. Она встала, подошла к раковине, взяла свёклу. Держала её в руках, как артефакт с другой планеты. — Моё сознание и самосознание являются продуктом нейронной активности, — сказала она наконец, очень тихо. — Душа — метафизическая категория, не поддающаяся измерению. Поэтому вопрос некорректен. — Ладно, ладно, — Ки Хун махнул рукой, скрывая улыбку. — Просто мой. И режь. Крупными кубиками. Я пока займусь мясом.

***

Так началось их странное, нерациональное кухонное противостояние. Ки Хун, как выяснилось, был неплохим поваром-самоучкой. Навык выжимать из дешёвых продуктов что-то съедобное и даже вкусное был отточён годами бедности. Он владел ножом уверенно, почти артистично, нарубая говядину на сочные куски. София же подошла к свёкле и луку как к сложной инженерной задаче. Она вымыла каждый корнеплод с такой тщательностью, будто готовила его для хирургической операции. Затем взяла нож, измерила взглядом свёклу, мысленно разделив её на идеальные кубы, и принялась резать. Движения её были точными, механическими, без единого лишнего миллиметра. — Эй, не так! — закричал Ки Хун, увидев это. — Ты же не чертёж делаешь! Режь быстрее, живее! Вот смотри! Он взял вторую свёклу и показал ей быструю, грубоватую, но эффективную нарезку. Картошка под его ножом летела кусками, падая в миску с весёлым стуком. — Твой метод на 23% менее точен и приводит к неравномерному размеру кусков, что может повлиять на время их приготовления, — критически заметила София. — И что? — огрызнулся Ки Хун. — Они же потом всё равно разварятся! Главное — душа! Огонь! Страсть! — В кулинарном процессе задействованы химические реакции, а не абстрактные понятия, — парировала София, но её нож пошёл чуть быстрее, чуть менее выверенно. Когда дошло до лука, случилось предсказуемое. София, разрезав первую луковицу, замерла. Её глаза, и без того большие, стали огромными. Они наполнились слезами, которые не катились, а просто стояли в них, как две лужицы чистой, невыразимой боли. — Происходит раздражение слизистой оболочки глаз летучими соединениями серы, — прошептала она, моргая. Слёзы наконец скатились по её щекам, оставив блестящие дорожки. — Это... это очень неприятное ощущение. Ки Хун смотрел на неё — на эту холодную, всезнающую девочку, плачущую над луком, — и его сердце ёкнуло. Он расхохотался, добродушно, беззлобно. — Добро пожаловать в социум, напарница! — сказал он, протягивая ей чистую тряпку. — Вот. Утрись. Все через это проходят. Можно, конечно, жевать жвачку или зажать в зубах спичку, но по-моему, это честные слёзы. Лук того заслуживает. София вытерла лицо, посмотрела на мокрую тряпку, потом на Ки Хуна. И вдруг... уголки её губ дрогнули. Сначала едва заметно, потом сильнее. Это не была улыбка. Это было что-то вроде гримасы, попытки скомпенсировать нештатную эмоциональную утечку. Но для её лица это был целый спектакль. — Твоя реакция — смех — также иррациональна, — сказала она, но в её голосе уже не было прежней стальности. — Страдание другого человека не должно вызывать веселья. — Это не страдание, София, — сказал Ки Хун мягче. — Это просто жизнь. Иногда нужно резать лук. И это нормально — плакать. И нормально — смеяться над этим потом. Он подошёл, взял у неё нож и оставшийся лук. — Давай я. Ты иди, морковку потри. И не идеальными соломками, а просто как получится! Постепенно кухня наполнилась звуками и запахами, которых она, вероятно, не знала со времён своего рождения. Шкварчание мяса на раскалённом масле, шипение лука и моркови, глухое бульканье воды в кастрюле. И запах... Запах был божественным, земным, тёплым. Запах дома, которого у них ни у кого здесь, по сути, не было. София, поначалу скованная и неловкая, постепенно втягивалась. Она спорила с Ки Хуном о последовательности закладки овощей, о количестве перца, о времени кипения. Её аргументы были подкреплены данными о температуре разрушения витаминов и скоростях диффузии вкусовых веществ. Его аргументы сводились к «пальцем чувствую» и «так бабушка делала». Это был диалог глухого со слепым, но почему-то он работал. В какой-то момент, когда борщ уже томился на медленном огне, наполняя воздух густым, сладковато-кислым ароматом, Ки Хун решил сделать заправку. Он взял сковороду, растопил сало (найденное в глубине морозильника с немым укором здорового питания), обжарил на нём лук и муку. — Это дополнительный, неоптимизированный источник жира, — автоматически заметила София, помешивая суп. — Это, детка, называется «зажарка». Без неё борщ — не борщ, а просто свекольный отвар, — парировал Ки Хун, с наслаждением вдыхая запах подрумяненной муки. — Иногда надо просто довериться традиции. Она умнее всех нас. — Традиция часто иррациональна и основана на суевериях или ограниченности ресурсов прошлого, — начала было София, но Ки Хун поднёс к её носу ложку с зажаркой. — Просто понюхай. София осторожно втянула носом воздух. Её ноздри слегка вздрогнули. Она молчала секунду, две. — Ароматический профиль сложный. Но... приятный, — наконец признала она, словно делая великое открытие. — Вот видишь! — торжествующе сказал Ки Хун. — Ты можешь анализировать его профиль хоть до второго пришествия, а можно просто сказать: «Пахнет вкусно». И это будет правдой. Он вывалил зажарку в кастрюлю, от чего суп громко зашипел и забулькал с новой силой. София отпрыгнула, как котёнок. — Реакция экзотермическая! Температура жидкости могла... — Всё в порядке! — засмеялся Ки Хун. — Он так и должен! Теперь надо только посолить, поперчить и дать настояться. Идём, накроем стол. По-человечески, а не как в столовой для роботов. Они накрыли на большой кухонный остров. Ки Хун нашёл простую глиняную посуду, которая казалась живой и тёплой на фоне холодного мрамора и стекла. Принёс сметану, чёрный хлеб, нарезал его толстыми ломтями. София смотрела на это, как на ритуал инопланетян. Когда они наконец сели, и Ки Хун разлил борщ по тарелкам, добавив в каждую ложку сметаны, воцарилась пауза. Пар поднимался над тарелками, неся с собой обещание сытости и тепла. — Ну? — сказал Ки Хун. — Пробуй. София взяла ложку. Её движения снова стали выверенными, почти церемониальными. Она зачерпнула немного бульона с кусочком свёклы, поднесла ко рту, попробовала. И замерла. Её лицо изменилось. Сначала оно оставалось нейтральным, аналитическим. Потом брови слегка поползли вверх. Глаза расширились. Она медленно прожевала, проглотила. И взяла ещё одну ложку. И ещё. — Ну? — снова спросил Ки Хун, наблюдая за ней с нескрываемым удовольствием. — Вкусовой профиль... неожиданно сложен, — сказала она наконец, и её голос звучал приглушённо, будто она говорила сквозь что-то. — Кислинка свёклы, сладость моркови, глубина мяса, жировая составляющая... они создают синергетический эффект, который... — она замолчала, снова зачерпнула ложку. — Который не описывается моими текущими параметрами для оценки пищи как топлива. — Это называется «вкусно», — улыбнулся Ки Хун. — Просто «вкусно». Ешь. Они ели молча, но это молчание уже было другим. Не ледяным, не враждебным. Оно было... общим. Тёплым, как пар от борща. София ела с неожиданной, почти жадной сосредоточенностью, словно расшифровывала не только вкус, но и само ощущение. Ки Хун наблюдал за ней и чувствовал странную, глупую гордость. Как будто он не просто сварил суп, а совершил маленькое чудо — растопил кусочек льда в этой девочке-компьютере. Когда тарелки опустели, а хлеб был съеден до последней крошки, София откинулась на спинку стула. На её обычно бледных щеках играл лёгкий румянец. Она выглядела... расслабленной. — Уровень моей удовлетворённости после приёма пищи на 47% выше обычного, — констатировала она, но уже без прежней жесткости. — Хотя объективные показатели сытости могли быть достигнуты и более оптимальным способом. — Ага, держи карман шире, — фыркнул Ки Хун, убирая тарелки. — Признай, тебе понравилось. София смотрела ему в спину. Потом её взгляд упал на пустую кастрюлю, на крошки на столе, на свою собственную тарелку, вылизанную до блеска. — Да, — тихо сказала она. Так тихо, что Ки Хун едва расслышал. — Мне... понравилось. Ки Хун обернулся, ухмыльнулся. — Вот и славно. А теперь, раз уж мы такие молодцы, давай сделаем ещё одну абсолютно иррациональную вещь. — Что? — насторожилась София, но в её глазах промелькнула искорка любопытства. — Поиграем.

***

Монополию Ки Хун нашёл в одной из гостиных, в шкафу, заставленном книгами по экономике и искусству. Коробка была пыльной, словно её купили для антуража и никогда не открывали. Фигурки были завёрнуты в целлофан, деньги аккуратно сложены стопочками. — Настольная экономическая игра с упрощённой моделью рынка недвижимости, — произнесла София, когда Ки Хун расстелил поле на кухонном острове. — Вероятность побехи зависит от сочетания случайности (бросок кубика) и принятия решений на основе оценки рисков и доходности активов. В моём случае случайная составляющая будет нивелирована расчётом вероятностей. — Ну, мы посмотрим, — усмехнулся Ки Хун, выбирая себе фишку в виде собачки. София после недолгого раздумья взяла кораблик. — Правила простые: кидаешь кубики, ходишь, покупаешь, что можешь, строишь дома, разоряешь соперников. И никаких сложных алгоритмов! Только азарт и жадность! — Жадность — нерациональное чувство, ведущее к принятию неоптимальных решений, — автоматически заметила София, но уже расставляла свои деньги по полю. Игра началась. Первые ходы София делала с холодной расчётливостью. Она покупала только те участки, которые, согласно её молниеносным расчётам, имели наибольшую вероятность выпадения на них других игроков. Она избегала тюрьмы, точно рассчитывая шансы. Ки Хун же играл наобум, с дурацким энтузиазмом, скупал всё подряд, хохотал, когда попадал на «Казначейство» или «Шанс», и громко возмущался, когда ему приходилось платить. Но постепенно что-то стало меняться. Видимо, борщ и необычная обстановка сделали своё дело. Либо же сама игра, эта примитивная модель жизни с её взлётами и падениями, начала будить в Софии что-то помимо калькулятора. Когда Ки Хун, поставив несколько домов на дешёвых улицах, взял с неё крупную сумму, она не просто констатировала факт. Её губы поджались. — Твоя стратегия, основанная на эмоциональных импульсах, привела к неожиданно выгодной для тебя конфигурации, — сказала она, но в голосе прозвучало нечто вроде... досады. — Это не стратегия, София, это везение! — засмеялся Ки Хун. — Иногда надо просто рискнуть! — Риск без расчёта — глупость, — парировала она, но в её глазах вспыхнул азартный огонёк. Она начала играть агрессивнее, скупать участки, даже не самые выгодные, просто чтобы не дать ему собрать цветовую группу. Они играли уже больше часа. На столе стоял чай, который Ки Хун заварил «как попало», к неудовольствию Софии, привыкшей к точным температурам и времени настаивания. За окном давно стемнело. В пентхаусе царила непривычная, почти домашняя атмосфера. Никакого Ин Хо, никаких отчётов, только два странных скитальца в море зелёных бумажек и пластиковых домиков. Именно в этот момент, когда София, попав на его застроенную отелями «Набережную», с удивлением обнаружила, что у неё не хватает денег заплатить, и ей пришлось закладывать свою «Электрическую компанию», она вдруг заговорила. Не об игре. — Он взял это дело не только из-за бизнеса, — сказала она, не поднимая глаз от карточки залога. Её голос был ровным, но в нём появилась новая, металлическая нота. — Дело Бэка. Он взял его, чтобы искупить вину. Ки Хун, только что ликовавший от победы, замер. «Вину?» — эхом отозвалось у него в голове. — Какая вина? — осторожно спросил он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. София положила карточку, подняла на него глаза. Её лицо снова стало маской, но теперь это была маска не безэмоциональности, а чего-то холодного и острого, как лезвие. В её глазах, таких умных и таких пустых, вспыхнул настоящий, живой огонь. Ненависти? Боли? — Меня отдали ему, когда мне было четыре года, — сказала она. Каждое слово падало чётко, отчеканено, как будто она тысячу раз повторяла это про себя. — После того, как моя мать умерла. Вернее, её убили. Он убил. Официально — несчастный случай. Она праздновала свадьбу, когда все поглатил огонь. Ей было двадцать восемь. Мне — четыре. Ки Хун почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он перестал улыбаться. — София... может, не надо... — Надо, — перебила она. Её голос был твёрдым. — Ты спросил про детство. Вот оно. Я помню полицейские сирены. Помню, как меня вела за руку какая-то женщина из социальной службы. Помню, как я сидела в коридоре, а за дверью были люди, и они говорили громко. А потом пришёл он. Ин Хо. Он был бледный и весь в саже. На его рубашке был... пепел. Он посмотрел на меня, и его глаза были пустые. Как у рыбы. Он сказал: «Твоя мама... ушла. Теперь ты будешь жить со мной». И всё. Честно, я не все помню, но это уже не важно. У меня есть... причины, по которым я подозреваю Ин Хо.. Она помолчала, её пальцы нервно перебирали стопку бумажных денег. — Полиция тоже его подозревала. Он был... хорошим братом. Но перед свадьбой, они поссорились из-за того, что моя мама пожертвовала большую сумму денег какой-то компании.. . Или нет. Не знаю. Я этого не помню. Я помню только её запах. И то, как она смеялась, когда качала меня на качелях. А потом её не стало. А он... он остался. И забрал меня. И сделал из меня это. Точнее... Не то чтобы он... Обстоятельства. — Она жестом обвела себя — свой строгий блейзер, свою безупречную причёску. Ки Хун слушал, и у него в груди всё сжималось. Картина, которую она рисовала, была ужасна. И... правдоподобна. Он видел холодность Ин Хо. Его безжалостность. Мог ли такой человек... Убить? Довести до самоубийства? Поджечь? Да, легко. — Но... доказательств не было? — тихо спросил он. — Нет. Он слишком умён для доказательств. Деньги, связи, адвокаты. Дело закрыли. Но я знаю. Я всегда знала. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах не любовь дяди к племяннице. Я вижу... долг. Обязательство. Как с тобой. Только твоё обязательство временное, а моё — навсегда. Она говорила это со спокойствием обречённого. Без слёз, без истерики. Просто констатация факта. И от этого было в тысячу раз страшнее. — А Бэк? — прошептал Ки Хун. — Бэк был их общим... знакомым. Точнее тем, кому моя мама решила пожертвовать деньги. Он что-то знал. Или имел что-то против Ин Хо. Не знаю точно. Но когда появился шанс разрушить Бэка, Ин Хо ухватился за него с такой яростью, с таким азартом, которые не объяснялись только бизнес-интересами. Он хочет его уничтожить. Полностью. Стереть в порошок. Потому что Бэк — это живое напоминание о том времени. О том, что было. И, возможно, о том, что он сделал. Это его личное чистилище. Его искупление. А мы с тобой... мы просто инструменты в этом. Я так считаю. В этот момент из темноты коридора, ведущего в гостиную, донёсся глухой, приглушённый стук. Как будто кто-то с силой ударил кулаком о стену. Ки Хун и София вздрогнули и обернулись одновременно. В проёме двери, в тени, стоял Ин Хо. Он не входил. Он просто стоял. Его силуэт, высокий и мощный, был виден лишь контуром против света из дальнего коридора. Нельзя было разглядеть его лица, но Ки Хун почувствовал — нет, буквально кожей ощутил — волну ледяного, невыразимого гнева, исходящую от этой тёмной фигуры. Это был не взрыв, как вчера у ворот Ан Суны. Это было нечто более страшное — тихое, сконцентрированное, абсолютное. София застыла. Всё её недавнее оживление, вся та человечность, что пробивалась сквозь скорлупу за ужином и во время игры, мгновенно испарилась. Она снова стала статуей изо льда и стали. Её лицо побледнело ещё больше, глаза, широко раскрытые, уставились в темноту, где стоял её дядя. Ин Хо не сказал ни слова. Он просто стоял. Секунду. Две. Потом развернулся и ушёл. Его шаги, обычно такие чёткие и уверенные, сейчас звучали тяжело, почти спотыкаясь. Они удалились по коридору, потом донесся отдалённый, но ясно различимый звук хлопнувшей с силой двери. Двери кабинета. София вскочила с табурета так резко, что он загремел. Она даже не взглянула на Ки Хуна. Просто выпрямилась, поправила несуществующую морщинку на блейзере и быстрыми, механическими шагами направилась к выходу с кухни. — София, — позвал её Ки Хун, но его голос прозвучал слабо. Она остановилась у двери, не оборачиваясь. — Игра окончена. Моя победа маловероятна. Рекомендую тебе убрать за собой поле и посуду. Завтрашний день потребует высокой продуктивности. И она исчезла, растворившись в темноте коридора, как призрак. Ки Хун остался сидеть за кухонным островом, среди разбросанных денег «Монополии», пустых чашек и тарелок от борща. Тишина, которая опустилась после её ухода, была громче любого крика. В ушах гудели её слова: «убил... искупление... инструменты...» Он не знал, что думать. София была умна, проницательна. И она ненавидела Ин Хо. Могла ли её ненависть искажать факты? Да, легко. Она была ребёнком, травмированным, сломанным. Её мир был чёрно-белым, как её диаграммы. Но... в её рассказе было столько леденящих деталей. «Пятна на рубашке». «Глаза как у рыбы». И её уверенность. Абсолютная, как закон физики. А с другой стороны... Ин Хо. Да, он монстр в бизнесе. Да, он безжалостен, холоден, способен на психологическое убийство, как показал вчерашний день. Но убийство настоящее? Физическое? Доведение женщины до самоубийства? Поджёг? Ки Хун вспомнил его вчера в машине. Молчаливого. Его руки, которые подхватили его, когда он споткнулся. Его тихий голос: «Ложись. Спи». В этом не было вины убийцы. В этом было... что? Усталость? Раскаяние в чём-то другом? Или просто расчёт — сломанный инструмент бесполезен? «Где мой сын?» — снова пронеслось в голове. И Ин Хо, методично рвущий душу Ан Суне. Разве это не монстр? Разве человек, способный на такое, не способен на большее? Ки Хун чувствовал, как его голова раскалывается на части. Он схватился за виски, пытаясь выдавить из себя хоть какую-то ясность. Не вышло. Он просидел так, может, полчаса. Потом, движимый какой-то автоматической силой, начал убирать. Сложил «Монополию» в коробку, помыл посуду, протёр стол. Движения были медленными, тягучими. Он напевал под нос какую-то бессмысленную мелодию из детства, просто чтобы заглушить гул мыслей. Когда кухня снова сияла стерильной чистотой, он остановился у окна. За стеклом был ночной город — море холодных огней, бездушное, прекрасное. Где-то там был Бэк. Где-то там была правда. И он застрял здесь, между двух версий этой правды, между холодным гением-убийцей и холодным гением-спасителем. И не знал, кому верить. И тогда он решил. Решил, как всегда, самым дурацким, самым прямолинейным способом. Он не мог жить в этой неизвестности. Он не мог смотреть в эти каменные глаза, не зная, что за ними кроется — бездна или... что-то ещё. Он открыл холодильник. Осталось немного борща. Он переложил его в маленькую пиалу. Потом вспомнил про торт. Они с Софией, заигравшись, так и не попробовали шоколадный торт, который он купил ещё давно «на всякий случай» (и который, конечно, противоречил всем диетическим протоколам Ин Хо). Он отрезал большой, неопрятный кусок, положил рядом с пиалой на поднос. Получилось смешно и по-домашнему нелепо: борщ и торт. Как будто он нёс не извинение, а набор противоречий. «Иду извиняться, — думал он, поднимаясь по лестнице к кабинету. — За то, что назвал монстром. Хотя, возможно, не ошибся». Дверь кабинета была закрыта. Он постоял перед ней, перевесил поднос на одну руку, постучал. Ответа не было. — Эй, Ин Хо! — позвал он. — Я... я с борщом. И тортом. Открывай. Тишина. Он осторожно нажал на ручку. Дверь не была заперта. Он толкнул её и вошёл. Кабинет был погружён в полумрак. На столе горела только одна лампа, отбрасывая длинные, рваные тени. Ин Хо не было за столом. Воздух был тяжёлым, пахло не сигарой или дорогим виски, а чем-то другим — озоном, потом, железом. Ки Хун поставил поднос на стол и собирался было уйти, но что-то остановило его. Чутьё. Он вышел обратно в коридор и прислушался. Откуда-то снизу, из жилой зоны, доносились приглушённые, ритмичные удары. Тупые, тяжёлые. Как будто кто-то бил кувалдой по мешку с песком. Он спустился по другой лестнице, ведущей в спортзал, который видел лишь мельком. Дверь была приоткрыта. Свет внутри был приглушённым. Ки Хун заглянул внутрь и замер. Ин Хо бил по боксёрской груше. Он был без майки. Его мощная спина, покрытая тонкой плёнкой пота, напрягалась и играла мышцами при каждом ударе. Он бил не как спортсмен — с техникой, с расчётом. Он бил как одержимый. Слепо, яростно, с такой силой, что тяжёлая, набитая песком груша вздрагивала и отскакивала на всю длину троса, а цепь скрипела и стонала, будто умоляя о пощаде. Но это было не самое страшное. Самым страшным были его руки. Костяшки были разбиты в кровь. По его предплечьям, смешиваясь с потом, стекали тонкие красные дорожки. Он, казалось, не чувствовал боли. Просто бил. Правой. Левой. Снова. И снова. Его дыхание было хриплым, прерывистым, как у раненого зверя. И самое страшное — его спина. Высоко между лопатками, прямо на позвоночнике, был шрам. Старый, белесый, рельефный. Он не был похож на шрам от операции или случайной травмы. Он был... симметричным. Чётким. Он представлял собой вертикальную линию, от которой в стороны расходились две более короткие, под прямым углом. Он был похож на крест. Не идеальный, не церковный. Грубый, наспех сделанный, как будто кто-то выжег его раскалённым железом. Или как будто это был след от чего-то, что впивалось в плоть и держало её, не давая разорваться. Ки Хун смотрел на этот шрам, и в голове у него всё перевернулось. Это был не шрам бизнесмена. Это был шрам воина. Или преступника. Или мученика. Он не знал. Но он знал одно — этот шрам был частью той правды, которую он искал. Частью тёмной, скрытой истории Ин Хо, к которой только что прикоснулась София. Он хотел незаметно уйти. Слиться с тенью и уползти обратно на кухню, забыть, что видел. Но его нога неловко задела дверь, и та скрипнула. Удары прекратились мгновенно. Ин Хо замер, его спина напряглась. Он медленно обернулся. Его лицо... оно было неузнаваемым. Не было на нём ни холодной маски, ни язвительной усмешки, ни даже вчерашней ярости. Оно было искажено чем-то первобытным. Глаза, обычно такие острые и контролирующие, были стеклянными, дикими. В них бушевала буря — из боли, гнева, стыда и чего-то такого отчаянного, что у Ки Хуна перехватило дыхание. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с... слезами? Нет, не слезами. Это было что-то другое. Влажный блеск безумия или абсолютного отчаяния. Они смотрели друг на друга через ползала. Тишина гудела, как натянутая струна. — Что. Ты. Здесь. Делаешь. — проговорил Ин Хо. Его голос был хриплым, сдавленным, каждое слово давалось с усилием, как будто он выплёвывал осколки стекла. Ки Хун инстинктивно поднял руки, как бы показывая, что он безоружен. — Я... я принёс тебе борщ. И торт. — Звучало нелепо до идиотизма. Ин Хо ничего не ответил. Он просто стоял, тяжело дыша, его окровавленные руки были сжаты в кулаки. Казалось, ещё секунда — и он бросится на него, не как человек, а как сила природы, чтобы разорвать в клочья за то, что тот видел. За то, что видел его слабость. Его шрам. Его ад. — Я... я зашёл в кабинет, тебя не было, — запинаясь, продолжал Ки Хун. — Я услышал звуки. Испугался, что... не знаю. Думал, тебе плохо. Ин Хо медленно, очень медленно разжал кулаки. Он опустил голову, провёл окровавленной рукой по лицу, оставляя на нём красный след. Когда он снова поднял глаза, в них уже не было той животной ярости. Была только бесконечная, всепоглощающая усталость. Та самая, что была в глазах Ан Суны. Усталость от ноши, которую невозможно сбросить. — Уходи, — тихо сказал он. Но в этом не было приказа. Это была просьба. Почти мольба. Ки Хун не ушёл. Вместо этого он сделал шаг вперёд. — Твои руки. Их надо обработать. — Не твоё дело. — Сегодня, похоже, всё стало моим делом, — парировал Ки Хун с внезапной дерзостью, которая удивила его самого. — Я уже видел слёзы старухи, истерику умной девочки-робота и твою... твою спину. Может, хватит уже прятаться? Давай хотя бы руки перевяжем. А то умрёшь от заражения крови, а кто тогда будет Бэка уничтожать? Он говорил напористо, почти грубо, чтобы скрыть дрожь в коленях. Ин Хо смотрел на него, и в его глазах что-то боролось. Гордость. Злость. И то странное, неуловимое чувство, которое мелькало вчера в гардеробной и в машине. — Аптечка в шкафу, — наконец выдохнул он, указывая подбородком в угол. — Там, за полотенцами. Ки Хун кивнул, нашёл аптечку. Это была не домашняя коробочка с пластырями, а профессиональный чемоданчик, как у парамедика. Он принёс его, поставил на лавку рядом, достал перекись, бинты, антисептик. — Садись, — сказал он, уже более уверенно. Ин Хо, не говоря ни слова, опустился на скамью. Он сидел, ссутулившись, уставившись в пол. Его мощное тело, обычно такое собранное и контролируемое, сейчас выглядело разбитым. Ки Хун присел рядом, взял его руку. Кожа была горячей, мышцы под ней дрожали от перенапряжения. Он начал обрабатывать раны. Перекись шипела, пузырясь на разодранных костяшках. Ин Хо даже не вздрогнул. — Больно? — спросил Ки Хун, не глядя на него. — Нет. —Врёшь. Ин Хо ничего не ответил. Ки Хун аккуратно промокнул кровь, нанёс антисептик, начал бинтовать. Его движения были неумелыми, но старательными. — Я... я заходил извиниться, — начал он, глядя на свои пальцы, перебирающие бинт. — За вчерашнее. За то, что назвал тебя монстром. Я был... не прав. Ну, не совсем прав. Ты был жёстким. Но я... я сам тогда не понимал, что делаю. Я просто видел её... и вспоминал маму. И сходил с ума. Так что... прости. Он закончил бинтовать одну руку, взялся за вторую. Ин Хо молчал. Тишина длилась так долго, что Ки Хун уже решил, что извинения отвергнуты. — Я тоже был не прав, — внезапно, очень тихо, сказал Ин Хо. Он всё ещё смотрел в пол. — Я перешёл черту. С Ан. Ты был прав, остановив меня. Иногда... иногда ненависть и цель застилают всё. И ты перестаёшь видеть человека. Видишь только рычаг. Точку приложения силы. Это... это профессиональная деформация. И личная. Ки Хун взглянул на него. Это было первое почти-признание. Первый проблеск чего-то, что не было ни сарказмом, ни угрозой. — Ты часто так... деформируешься? — осторожно спросил он. Ин Хо усмехнулся. Это был короткий, беззвучный, горький звук. — Чаще, чем хотелось бы. Но с тобой... это получается как-то особенно ярко. Ты выводишь меня из равновесия. С самого начала. — Извини, — буркнул Ки Хун, завязывая узел на второй руке. — Не специально. — Знаю. В этом и проблема. Если бы специально — я бы давно нашёл на тебя управу. А так... — он наконец поднял голову, посмотрел на Ки Хун. Его глаза были усталыми, но в них снова появилась знакомая острота. — А так ты как стихийное бедствие. Непредсказуемое, раздражающее и... на удивление живучее. — Спасибо, наверное, — Ки Хун ухмыльнулся. Он убрал аптечку, сел рядом. — А насчёт Софии... На лице Ин Хо мгновенно натянулась маска. Но теперь Ки Хун видел, что это именно маска. Защита. — Об этом не сейчас. — Но она... — Я сказал, не сейчас! — голос Ин Хо прозвучал резко, но без прежней злобы. Было слышно напряжение. — Это... это сложно. И не всё, что она сказала... это не совсем так, как она думает. Но объяснять сейчас — значит рвать ещё не зажившие раны. И её, и свои. Поверь мне, сейчас тебе не нужны эти подробности. Они только всё запутают. Когда будет время... когда Бэк будет повержен... тогда я расскажу. Всё. О матери Софии. О шраме. Обо всём. Даю слово. Он посмотрел на Ки Хун таким прямым, серьёзным взглядом, какого тот ещё не видел. В нём не было привычного высокомерия или скрытой угрозы. Была просьба. И обещание. Ки Хун колебался. Его разрывало любопытство, недоверие, но и какое-то... странное доверие. К этому взгляду. К этой усталости. К окровавленным, забинтованным рукам, которые только что били грушу, пытаясь, возможно, выбить из себя демонов прошлого. — Ладно, — наконец сказал он. — Ладно. Пока молчу. Но... «когда Бэк будет повержен» — это не завтра. Так что ты свой рассказ не откладывай в долгий ящик. — Не отложу, — пообещал Ин Хо. Он встал, потянулся, и Ки Хун снова увидел на его спине тот самый шрам-крест. Он смотрел на него, и вопросы роем поднимались в голове, но он сглотнул их. — Пойдём наверх, — предложил Ки Хун. — Борщ остынет. Ин Хо кивнул. Он натянул на себя майку, скрыв шрам, и они поднялись в кабинет. Сели у стола. Ин Хо съел борщ молча, но Ки Хун видел, как его плечи понемногу расслабляются. Потом он взял вилку и ткнул в торт. — Это что? — спросил он, глядя на шоколадную массу. — Искупление в съедобной форме, — парировал Ки Хун. — Ешь. Ты же не из тех, кто отказывается от оружия, даже если оно в виде десерта. Ин Хо фыркнул и откусил. Пожевал. Ки Хун смотрел, как его лицо, искажённое болью и гневом, понемногу приходит в норму. Возвращается привычная сдержанность, но уже не ледяная. Какая-то... умиротворённая. Уставшая. — Неплохо, — признал он наконец. — Для меня это высшая похвала, наверное, — усмехнулся Ки Хун. Он встал, подошёл к панорамному окну. За стеклом ночь была в самом разгаре. Ин Хо присоединился к нему, достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. — Эй, — сказал Ки Хун, не оборачиваясь. — Ты же знаешь, что это гадость. — Знаю, — ответил Ин Хо, уже закуривая. — Но иногда гадость — это единственное, что остаётся. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым в сторону стекла. Его профиль в полумраке казался высеченным из гранита — жёстким, неприступным, но с трещинами, которые видел только тот, кто подошёл достаточно близко. Ки Хун молча наблюдал за ним секунду, потом быстрым движением выхватил сигарету у него из пальцев и, не задумываясь, швырнул её в раковину мини-бара, где она с шипением погасла под струёй воды из крана, который он тут же открыл. Ин Хо обернулся к нему, глаза сузились. — Это что ещё за выходка? — Спасение твоих лёгких, монстр, — язвительно сказал Ки Хун, но в его глазах светилась не злоба, а что-то вроде... заботы? Дерзкой, ненужной, но искренней. — Если уж тебе нужно искупать вину, так делай это с трезвой головой и чистым дыханием. А то сдохнешь от рака, а кто тогда мне будет рассказывать страшные истории из прошлого? Ин Хо смотрел на него. И вдруг... он рассмеялся. Это был не тот язвительный, холодный смех, к которому привык Ки Хун. Это был настоящий, живой, немного хриплый смех. Он звучал неожиданно и дико в этой стерильной тишине кабинета. — Чёрт тебя дери, Сон Ки Хун, — сказал он, всё ещё смеясь. — Чёрт тебя дери. Ты невозможен. — Взаимно, — парировал Ки Хун, но внутри у него что-то ёкнуло от тепла. От этого смеха. От того, что он смог его вызвать. После всего. Они стояли у окна, два островка в море ночных огней. Один — с окровавленными руками и шрамом на спине, несущий груз прошлого, которое он отказывался рассказывать. Другой — с разбитым сердцем и кучей вопросов, на которые не было ответов. Между ними висели невысказанные обвинения, полупризнания, странное перемирие и обещание, данное в темноте спортзала. Бэк ждал. Правда ждала. И завтра начнётся война. Но сегодня, в эту странную, хрупкую ночь, они просто стояли. И смотрели на город, который принадлежал им не больше, чем они — друг другу. И, возможно, впервые с тех пор, как их пути скрестились, они не были просто судьёй и адвокатом, палачом и жертвой, монстром и... кем он был? Обязательством? Инструментом? Может, они были просто двумя сломленными людьми в слишком большом, слишком холодном доме. И этого, как ни странно, на эту ночь было достаточно.