Хаотическое добро

      ***       Ко вторнику боль почти проходит, и от кипящей лавы, залитой прямо во внутренности, и огненном мече остаются только воспоминания, но ходить самостоятельно ему не разрешат ещё минимум неделю — во избежание. Правда, если доктор Мак будет доволен — судя по всему, он глава небольшой бригады, хотя Ким выглядит куда более авторитетно, — в четверг они рассмотрят вопрос об инвалидном кресле.       — В этот раз всё закончится быстрее — это же как порез бумагой, — говорит Каролина на перевязке, колдуя над его боками. Пластыри и бинты остаются только там — да ещё на левой груди, так что Эдди по-прежнему не представляет, сколько осталось от его татуировок. — Или скальпелем. Сначала может быть безумно больно, но, правильно нанесенный, порез очень быстро заживает.       Эдди не хочет знать, откуда Каролина — всегда в одинаково ровном настроении, улыбчивая и по-матерински, хоть и не как миссис Уилсон, заботливая — знает о правильном нанесении порезов. Он вообще в кои-то веки не хочет знать ни о чём, всё ещё позволяя себе страдать и жалеть себя: весь непростой путь, что он прошёл с седьмого апреля — он помнит дату, названную Оуэнсом при первом разговоре, — оказался перечёркнут и обнулён из-за какого-то маразматичного деда. И вот его снова возят на кушетке, а выписка откладывается на неопределённый срок.       Доктором Брайаном и его ассистенткой занимается прибывший в понедельник отдел внутренних расследований, их держат в свободных комнатах для медицинского персонала, перемещения по территории госпиталя не ограничивают, но выходить им запрещено до окончания разбирательства или особого распоряжения доктора Оуэнса, которого всё ещё нет. «Расследователей» Эдди тоже не видел: как ему сказали, показаний сестры Пёркинс должно хватить, а ему совсем не обязательно снова всё переживать, пусть даже и вспоминая. Как это оценивать, он пока не решил: то ли его действительно берегут, и тогда здесь видится рука тёти Полли, то ли «внутренним расследователям» не следует знать о нём слишком много…       В среду миссис Уилсон, вешая на стойку капельницы пакет с обедом, вскользь упоминает, что док решает дела с Бюро.       — Наконец-то алфавитные мальчики заинтересовались местной нечистью, не прошло и десяти лет, — ворчливо говорит она, подтыкая лёгкое одеяло, пока Эдди пытается отрешиться от мыслей о нормальном обеде: его приступы голода после возобновления внутривенного питания, кажется, стали ещё острее. — Хотя, конечно, местное начальство очень хорошо заметало все концы, особенно Бреннер, ему даже в семьдесят девятом всё сошло с рук…       Эдди вскидывает бровь, услышав незнакомую фамилию, но тётя Полли не развивает тему, переходя на куда более интересное ей обсуждение бездарных физиотерапевтов — точнее, на то, что, кажется, все в госпитале сговорились, чтобы сделать их пребывание невыносимым.       — Это, конечно, секрет, но Инма моет их чашки той же губкой, что и унитаз. Иногда после него. Что делает Пилар, тебе лучше не знать, детка… — Тётушка многозначительно замолкает, Эдди морщит нос и фыркает. Ему немного жалко девушку — он так и не узнал её имени, но был хорошо знаком с подобным типом: ими все командуют, сначала родители, потом начальство и партнёры — если, конечно, им каким-то чудом удаётся найти их. Так что «ассистентка» не была виновата и не заслужила мести. — Оуэнс выгонит обоих с «волчьим билетом», расследование, по большому счёту, это формальность…       — А что делаете вы? — тянет Эдди, дергая уголками губ.       — Я просто плюю им в еду. Холодильник-то у них стоит в сестринской, а в столовую они почему-то не рвутся — Дженни чересчур громко попросила у меня слабительное.       Эдди чувствует лёгкое раздражение — на этой неделе, если бы не пятничный… инцидент, он бы уже мог доходить до столовой и познакомился бы с поварихой Дженни. А сейчас ему даже галет не видать минимум до четверга.       Конечно, как и обещала Каролина, в этот раз ткани срастаются куда быстрее, чем после того, как его изрядно пожрали ебамыши — в памяти всплывает порождённое в полубреду словечко. Эдди не может сдержать улыбку, не слишком-то весёлую, но куда более искреннюю, чем та, с которой он слушал о «пытках» реабилитологов       — Кстати, слышала, в воскресенье к тебе приезжал друг… — миссис Уилсон будто бы читает его мысли. Впрочем, он не особенно старается их от неё скрывать. — О чем говорили? Руби сказала, мальчик очень испугался, когда услышал о том, что с тобой случилось…       «Он же знал, что со мной», — хочет возразить Эдди, но внезапно понимает, что речь идёт о том, что с ним случилось в пятницу. Мальчик… Вот второй человек — кроме него самого — кто называет Стива Харрингтона мальчиком. Забавно.       — Делились новостями… — неужели его голос всегда теперь будет срываться при обсуждении Харрингтона? Неприятный побочный эффект, хотелось бы его избежать. — Про общих знакомых, в основном… Жаль, что он не в курсе, как там мой дядя.       Эдди старается, чтобы в его тоне прозвучал тщательно дозированный упрёк. Прошло больше месяца с тех пор, как он в госпитале, несколько недель, как он признан безопасным для окружающих, но он всё ещё остаётся мёртвым для единственного человека, который его любит. Миссис Уилсон намёк считывает — это видно по её поджавшимся губам — но ничего не говорит. Конечно — надо ждать, пока Оуэнс порешает свои дела с федералами и вспомнит о госпитале в дыре на Среднем Западе и его ничтожном пациенте…       — Ты часто говоришь о дяде, детка, но почти не упоминаешь родителей, — миссис Уилсон придвигает табурет к кровати и грузно опускается на него. Эдди с угрызениями совести вспоминает слова Чарли о её вероятном инфаркте. — Они… плохо с тобой обращались? Но если не хочешь, можешь не говорить…       — Просто я сирота, а покойников незачем тревожить лишний раз, — Эдди пожимает плечами — ему так часто приходится это делать лёжа, что он уже неплохо справляется. Ему и вправду не хочется говорить о родителях, он обычно старается и думать о них как можно меньше, но в госпитале воспоминания всплывают чаще, чем в школе или трейлере дяди. Миссис Уилсон, несмотря на высказанную готовность свернуть тему, смотрит выжидающе, и Эдди всё-таки начинает рассказ: — Заурядная история, на самом деле. Одна хорошая девочка прилежно училась, радовала родителей, закончила школу и поступила в колледж — на английскую литературу, как и полагалось в то время хорошей девочке. Родители наверняка думали, что она выучится и вернётся к ним, но девочка встретила… не очень хорошего мальчика, который школу не закончил — бросил предпоследний класс.       — Почему не закончил? — миссис Уилсон крепко сжимает его левую руку, и Эдди внезапно понимает, что весь короткий монолог почти не дышал. А он уж было начал думать, что воспоминания о детстве перестали быть болезненными… Кажется, ему удаётся вдохнуть максимально естественно, без лишних всхлипов, — во всяком случае, выражение глаз тёти Полли практически не меняется. — Что-то в семье?       — Да, семейные обстоятельства: отец умер, а мать не смогла примириться с этим, старший брат свалил куда подальше, поэтому пришлось пахать с шестнадцати… — Если Эдди может в чём-то упрекнуть дядю Уэйна, то в том, что тот фактически оставил младшего брата наедине с матерью, постепенно утрачивающей связь с реальностью. Но Эдди не упрекает — потому что никто не винит в этом Уэйна Мансона сильнее, чем сам Уэйн. — Ну так вот, потом любовь-морковь, всё такое, и девочка свой колледж не закончила, а родители от девочки отреклись и даже единственного внука никогда не видели.       Тётя Полли поджимает губы и качает головой, сжимая его руку ещё сильнее, но ничего не говорит. Эдди отворачивается к капельнице, преувеличенно внимательно смотря на обмякший серебристый пакет, и сглатывает собравшийся в горле ком.       — Я, кстати, родился почти через два года после свадьбы, так что вряд ли это был брак с дробовиком, — считает своим долгом добавить он, хотя его пояснения тётушке Полли совершенно точно ни к чему.       В голове внезапно всплывает неожиданно чёткое воспоминание: когда ему было пять, почтальон принёс потрёпанный, видавший виды конверт со множеством штампов. Эдди тогда ещё не умел читать рукописные буквы и не понял, что было на нём написано, но помнил, что родители закрылись с письмом на кухне и мама долго плакала, а отец, прижимая её к себе, всё приговаривал: «Ну и пусть проваливаются в преисподнюю». Ещё почти месяц после мама носила чёрную косынку и чаще обычного ходила в церковь. Став старше, Эдди понял, что, вероятно, тогда что-то случилось с кем-то из ее родителей.       Больше писем не было. Эдди не был в курсе, пытался ли отец сообщить маминым родителям о смерти единственной дочери или считал, что раз они отреклись от неё, то и знать обо всём недостойны, а сам он даже не знал мамину девичью фамилию. Да что там, если ей потребовалось умереть, чтобы сын узнал её полное имя…       Ком в горле упорно не хочет сглатываться. ***       — Что-то мне нехорошо, — мама, ещё бледнее, чем в последние недели, тяжело опускается на диван в гостиной. — Сбегай к Гонсалесам, детка, Шиннейд знает, что делать…       Эдди небрежно кивает и бросается в закуток, который сейчас считается его комнатой, — натянуть штаны поприличнее. Мама не торопит его, как не торопила никогда, но он, натягивая кроссовки, бросает на неё ещё один взгляд — и малодушно спешит выскочить за дверь: очень уж пугающе выглядят мамины бескровные, сливающиеся с остальным лицом губы.       И действительно бежит, стараясь выбросить из головы темное пятно, расползающееся по светлой обивке дивана.       До Гонсалесов теперь детским бегом чуть больше десяти минут, почти четверть часа, если отвлечься. Но Эдди не отвлекается, не обращает внимания, как почти сразу начинают гореть легкие и колет в боку. Наверняка есть и путь покороче, но он ещё не разведал его. В трейлерный парк они переехали совсем недавно, когда выяснилось, что новый грузовик, который отец купил под залог дома, числился в угоне. Теперь у них нет ни дома, ни грузовика, а адвокат, нанятый на остатки сбережений — Эдди с недавних пор начал подслушивать родительские разговоры: ему надоело, что все последние перемены в их жизни становятся для него сюрпризами, да ещё такими неприятными — сказал, что отец должен радоваться, что его не привлекли к делу об угоне…       От неприятных воспоминаний отвлекает комок мёрзлой земли, попавший под ноги. На велосипеде было бы быстрее, но велосипеда с недавних пор тоже нет.       И поэтому Эдди бежит на своих двоих, захлебываясь воздухом, пока впереди не показывается аккуратный домик Гонсалесов. Он старается не смотреть в сторону бывшего их дома — всё ещё с табличкой «продаётся», практически не изменившегося, — но глаза всё равно припекает. А когда до калитки Гонсалесов остаётся совсем немного и он, кажется, уже может разглядеть во дворике рыжие всполохи косы миссис Гонсалес, он падает. Джинсовая ткань на коленях разрывается, ладони стёсываются об асфальт, и Эдди протяжно всхлипывает, но не от боли — от досады и немного от того, что мама будет ругаться — это были последние приличные джинсы…       Сквозь застящие глаза непрошеные слёзы Эдди в отчаянии смотрит, как отдаляется от него покрашенная белой краской дверь… и просыпается.       В палате ещё темно, нет и намёка на рассвет. В глаза будто насыпали песка. Эдди восстанавливает дыхание, пытаясь прогнать из головы остатки кошмара и разбуженные им воспоминания. Сердце глухо бухает где-то в середине грудной клетки, как будто он и вправду куда-то бежал…       Вопреки сну, тогда он, едва отряхнув порванные джинсы, забарабанил в слегка облупившуюся дверь… только вот особого смысла в этом уже не было. Шиннейд Гонсалес, не дослушав его объяснений, будто заранее знала, что могло случиться, накинула плащ и почти побежала к ним в трейлер, за ней семенила бабуля Гонсалес, а сам Эдди замешкался: восстанавливал дыхание, слюнил противно дёргавшую коленку, искал в кармане джинсов пластырь — обычно он там был — поэтому догнал Шиннейд только на полпути. Только сейчас, почти 10 лет спустя, Эдди задумывается, где в это время были Мартина и Диего — или почему он сам не был в школе…       Когда они втроём наконец-то добрались до трейлера — бабуля оказалась на удивление хорошим ходоком и почти не отставала — мама по-прежнему сидела на диване, но не реагировала ни на что. Бабуля Гонсалес хлестала её по щекам, громко взывая к небесам, ангелам и всем святым, которых только знала, а Шиннейд сразу же побежала звонить 9-1-1, но сначала почему-то закрыла мамины колени стареньким пледом.       Когда приехала скорая, вызванная от соседей — у самих Мансонов телефона не было — кажется, она уже не дышала. За порванные джинсы ругать Эдди было некому — отец в те дни едва ли вспоминал о его существовании, хотя на похоронах и не отпускал от себя. Диван с огромным бурым пятном он через несколько дней разрубил топором и сжёг на крошечном пятачке, который они гордо называли задним двором…       Очень хочется адресовать миссис Уилсон пару выражений, которые он почерпнул из монолога сестры Пёркинс — ведь это она своими расспросами разбудила вроде бы надёжно похороненные воспоминания — но Эдди сдерживается. Тётя Полли не виновата — она просто тоже зовёт его деткой.       Хорошо, что раны на теле болят куда меньше. Эдди закрывает глаза, вспоминает фосфорные звёздочки на потолке и так интенсивно пытается заснуть снова, что действительно засыпает от напряжения. К счастью, в этот раз ему ничего не снится.       Для разнообразия, будит его не Инма, а Чарли — с суточной щетиной и осунувшийся. Накануне тоже была его смена, вспоминает Эдди. Видимо, ни Санни, ни замену ему решили не искать. Впрочем, Эдди смутно помнит один из первых разговоров с Оуэнсом, где док говорил о сложностях с наймом персонала.       — Вот и ещё один месяц прошёл, да? — меланхолично говорит медбрат, прилаживая на стойку капельницы пакет с физраствором — для завтрака ещё рано. — Комми сегодня празднуют, маршируют у себя там. Им что, не сказали про ядерную угрозу? Говорят, шандарахнуло сильнее, чем на Три-Майл-Айленде…       Эдди, ещё не до конца проснувшийся, вяло демонстрирует заинтересованность. Про Три-Майл-Айленд он знает очень немного, в основном, от одного из приятелей по «Геенне» прежних лет — убеждённого противника атомной энергетики. Гораздо больше его волнует упоминание о марше «комми» — получается, что уже наступил май, а значит, учебный год на исходе… как и его шансы в очередной раз закончить школу.       Что ж, он слукавит, если скажет, что не рассчитывал на немного везения в восемьдесят шестом. С другой стороны, ещё только май — а ему уже несколько раз везло так, как не везло никогда раньше, начиная от прихода Хендерсона и остальных в лодочный сарай Рика и заканчивая тем, что его раны снова открылись именно в день, когда в госпитале операционная была полностью готова его принять.       Нет уж, в пизду такое везение, если оно предваряется таким же глобальным невезением…       — Что, не волнуют судьбы планеты? — Чарли толкует его гримасу по-своему. — И правильно, думай лучше о том, чтобы Мак был в хорошем настроении: я слышал, как они с Тодд опять орали друг на друга с самого утра…       Эдди и вправду вяло переключается на мысли о хирургах: очень странно орать на кого-то в такую рань, если только ты не состоишь с ним в отношениях. Но куда больше его занимает мысль о том, чтобы оценка его подживающей шкуры не зависела от чьего бы то ни было настроения.       Ему впервые за месяц с лишним в госпитале по-настоящему хочется восстановиться и выйти из успевших стать постылыми стен не задыхаясь и считая шаги, а по возможности твёрдой походкой и с ровной спиной.       И желательно не в наручниках. Всё-таки если сравнивать с тюрьмами, которые он видел, госпиталь Министерства энергетики, хоть и опостылевший, куда комфортабельнее, да и компания тут приятнее… взять хотя бы Софию Редвуд и её ручку.       Картер, замечая, что разговор явно начинает тяготить Эдди, бросает беглый взгляд под кровать, кивает на прощание и уходит, в дверях столкнувшись с Инмой.       В этот раз она разливает воду до начала уборки. Впрочем, Эдди рад даже этому, хоть молоденькая уборщица из Кловердейла с непроизносимым полным именем своим сходством с Гонсалесами тоже будит непрошеные воспоминания.       Можно было бы сказать, что он дружил с Гонсалесами, потому что на их улице больше не было детей — его ровесников. Наверное, так оно и было поначалу: Шиннейд Гонсалес и Мелли Мансон переехали в аккуратные домики с белыми дверями примерно в одно и то же время, Мартина родилась в мае 1966 года, сам Эдди — в позднем ноябре, чудом разминувшись с Днём благодарения, а в апреле 1967 на свет появился Диего. Эдди довольно долго верил, что Гонсалесы и вправду близнецы, а что ирландские, так это потому, что их мама, Шиннейд, самая что ни на есть ирландка, пусть и из семьи, живущей в США уже пятое поколение. И даже то, что они были совсем непохожие — заводила Мартина, длинные юбки как дань уважения бабушке-колумбийке, но вечно рваные по подолу и прятавшие коленки в синяках, и спокойный тихий Диего, проводивший за чтением почти столько же времени, сколько с биноклем, наблюдая за птицами, — Эдди не смущало.       Взрослея, он думал, что некоторое время имел в их лице брата и сестру, о которых в то время мечтал и не мог получить. Но иногда, в моменты кристальной честности с собой, Эдди был готов признаться, что сиблинги Гонсалес, оба, были его первой любовью…       — Доброе утро! — звонкий голос Инмы вырывает его из воспоминаний. — Ты слышал, на днях должен прибыть твой новый врач.       — Да ну? — фыркает Эдди. Чарли, судя по всему, интереснее марши комми и скандалы хирургов — мог бы и поделиться с изгнанником такой важной новостью.       Хотя он уже не столько изгнанник, сколько затворник, конечно.       — Да, психотерапевт, он должен был приехать вместе с отделом внутренних расследований, но доктор Оуэнс инициировал ещё одну проверку, чтобы не повторилась история с реабилитологами, — с радостью делится новостями Инма. Вряд ли они дошли до неё законными способами — возможно, начальство просто не считает нужным обращать внимание на простую уборщицу.       Психотерапевт? Мозгоправ? Только этого не хватало. Эдди кривится и ёрзает на кровати — ему внезапно становится холодно.       А с другой стороны, чего он ждал, рассказывая Оуэнсу о желании самоубиться? Наверное, док просто не хочет, чтобы Эдди довёл дело до конца — не после вбуханных в его восстановление сил и средств налогоплательщиков.       Хотя о восстановлении говорить пока рано. Эдди с раздражением смотрит в сторону капельницы и усилием воли старается не думать о трубке в члене. Да и убиваться ему больше не хочется — слишком интересно узнать, что будет дальше. Если за этим дальше, конечно, он будет наблюдать не из-за решётки, но тут вроде бы док обещал его отмазать.       Тем более что Харрингтон сказал, что убийства повесили на Карвера. Если он мёртвый, ему всё равно — а он наверняка мёртвый, если провалился в Изнанку.       Как интересно — сколько раз Карвер желал Эдди провалиться в преисподнюю, а в итоге, судя по всему, оказался в ней сам.       Эдди внезапно пробирает дрожь. Карвер помешал Лукасу надеть на рыжую наушники, поэтому в старом доме Крилов был открыт последний портал, от которого, как и от остальных, пошла трещина…       Карвер не просто провалился в преисподнюю — Карвер разделил судьбу родителей Уиллоу. Там тоже некого хоронить.       К горлу подступает тошнота — и одновременно с ней Эдди чувствует какое-то подлое удовлетворение. Он не верит в карму, но что это, как не она?       За что такая карма Уиллоу и её семье, он предпочитает не думать.       — …и после курса психотерапии тебя должны будут отпустить, тем более что восстанавливаешься ты согласно графику. — Кажется, его замешательство осталось незамеченным. Инма орудует шваброй, оставляя пол блестеть в свете косых солнечных лучей. — Вернёшься в Хоукинс? У тебя там кто-то остался?       Эдди сглатывает. Чтобы вернуться, ему надо будет официально воскреснуть — и получить гарантии, что его не будут привлекать. А если его не смогут оправдать и просто предложат новую жизнь по программе защиты свидетелей, например, то он, конечно, отказываться не станет, но будет рад не от всего сердца.       Особенно если он так и останется мёртвым для дяди. Упомянутое сердце слегка колет… хотя нет, обновлённые знания о собственной физиологии говорят, что это должна быть израненная и пожёванная печень. Эдди против воли слегка улыбается: всё-таки в его истории есть что-то от Прометея.       Если бы не капельница, он бы, пожалуй, попросил у миссис Уилсон бумагу и ручку и набросал отличную кампанию.       — Всё ясно, не хочешь отвечать — ну и пожалуйста, — Инма раздражённо хлопает дверью санузла и, как кажется Эдди, приглушённо шмыгает носом. Хотя, конечно, это может быть просто шумом воды.       — Дядя. У меня там дядя, — Эдди пытается, чтобы его голос звучал максимально извинительно, но не особо преуспевает: прорывается раздражение. — И мне целый чёртов месяц обещают, что его вот-вот поставят в известность, что я жив, и позволят приехать сюда…       — А он до сих пор не знает? — из-за двери выглядывает вихрастая голова. Пилар всегда убирается в косынке, а вот Инма этим предметом гардероба пренебрегает. — И неужели никто ничего не делает?       Эдди морщится. Что-то сделать могла бы тётушка Полли — она относится к инструкциям без большого пиетета — но если уж она ждёт отмашки доктора Оуэнса, то дело и вправду серьёзное.       И при этом грёбаный Стив Харрингтон шатается взад-вперёд как к себе домой. Хотя с «взад-вперёд» Эдди, конечно, погорячился. Два визита, из них один с Дастином — и наверняка на этом всё и закончится. Тем более что Харрингтон плохой визитёр — даже апельсинов не привёз, или что там положено носить к постели болящего?       — Боюсь, для моего здоровья мне пока полезнее оставаться мёртвым, — ухмылка выходит кривой и без капли веселья. — Но я искренне надеюсь, что док вернётся и разрулит всё сразу, чтобы я смог воскреснуть, не дожидаясь следующей Пасхи.       — Не богохульствуй! — Инма почти роняет ведро и размашисто крестится. Надо же, Эдди не думал, что она окажется рьяной католичкой. Он наклоняет голову и пытается поймать взгляд девушки — ссориться с ней совсем не хочется. Не сказать, что Эдди каждый день с нетерпением ждёт уборки, но общество Инмы ему нравится: она приносит новости и позволяет ориентироваться во времени, что особенно актуально бесконечными вечерами.       Кажется, он перестарался: извиняющийся взгляд получается слишком пристальным, Инма заливается краской и убегает, не попрощавшись.       Долго думать о странном поведении уборщицы, впрочем, не приходится: возвращается Чарли. Гигиенические процедуры в этот раз кажутся Эдди особенно унизительными, но он терпит и даже старается не закатывать глаза в ответ на шуточки Картера, которые за прошедшие недели не стали остроумнее. Надо только дождаться приёма хирургов, а там должно быть разрешение на кресло, а в идеале на ходунки, и никаких катетеров в причинных местах… Эдди никогда не думал, что для счастья ему будет достаточно штанов и писсуара, но его стандарты за последние недели заметно снизились. ***       — …И всё-таки дед-пердед был не так уж неправ по сути, — бросает доктор Мак Каролине, оценивающе рассматривая живот Эдди. — Нашему приятелю давно было пора тупо расхаживаться, а все эти магнитотерапии на шрамы — бесполезная трата магнитного поля.       — Спайки? — слово Эдди незнакомо, но, судя по обеспокоенному тону доктора Тодд, это вряд ли что-то хорошее.       — Очень надеюсь, что нет, — Мак тычет длинным пальцем куда-то под нижние рёбра, и Эдди приглушённо ойкает. — Но массаж не помешает — конечно, в дополнение к тренировкам. Каролина, зайка, ты же слушала курс реабилитологии в универе — может, набросаешь программу для Эдди?       — Я сразу предлагала, — женщина передёргивает плечами. От обращения «зайка» ей явно не по себе. — Но где мой курс «тридцатилетней давности» и где «под три сотни публикаций, к тому же он работал с повреждениями печени»?       — Значит, ты не была достаточно убедительна…       — Знаешь что, Мак, меня достало…       Эдди решает вмешаться заранее, не дожидаясь, что хирурги снова начнут «орать» друг на друга, как утром:       — О, док, так это вашими молитвами меня чуть не угробили?       — Но ведь не угробили же, правда? — доктор Мак подмигивает, и Каролина почему-то заливается краской. — И вообще, спасли здесь тебя два раза, а угробить попытались только один, счёт в любом случае в нашу пользу.       — Мак, не паясничай, — устало закатывает глаза Каролина. — Я напишу программу, но только потому, что Эдди действительно нужна физиотерапия. Конечно, я мало что помню, но, думаю, Корнелия и Санни помогут…       — На Санни можешь не рассчитывать, — Мак снова тычет Эдди куда-то между рёбрами. — Он с середины апреля не выходит на связь, думаю, его уже уволили задним числом. Ещё и эта недостача ампул…       Эдди едва слышно вздыхает. Он был в сознании только одну смену Санни, но улыбчивый медбрат ему искренне понравился — хотя, конечно, после месяца в госпитале он уже видел свои плюсы в каждом из работников госпиталя.       — Чего скис, приятель? Не бойся, Каролина сделает всё в лучшем виде, — доктор Макартни по-своему интерпретирует его уныние, закрывая живот Эдди неизменной и уже опостылевшей рубашкой в снежинку. — А со своей стороны могу сказать, что если за выходные не произойдёт ничего сверхъестественного, то в понедельник можно будет снять часть швов — и всё остальное, само собой. Я помню, что фолей — это весьма сомнительное удовольствие…       — Э-э-э, сверхъестественное? — эта часть фразы Эдди всерьёз напрягает, и он даже не заостряет внимание на том, что хирург не понаслышке знаком с мочевыводящим катетером. Может, это просто один из форматов посвящения для медицинских работников, просто переход к очередному этапу, такая же инициация, как остриженные волосы для героя, и он, значит, её тоже прошёл, даже два раза… Он хмыкает и возится на кушетке, поправляя «ночнушку» и стараясь не кантовать трубку между ног.       — Ну, парень, с твоим везением — во всех смыслах — тебя вполне может успеть лягнуть единорог.       Эдди закатывает глаза. В шутке доктора Мака слишком много правды. ***       Он просыпается от резкого звука, чем-то напоминающего скрип качелей на окраине Луисвилля. В хорошие дни отец отпускал его на небольшую детскую площадку, давно нуждавшуюся в ремонте: карусель недосчитывалась половины сидений, горки облупились, а качели могли бы записать неплохой саундтрек для хоррора — но Эдди всё равно задерживался там до темноты. Качаясь «солнышком» или раскручиваясь на карусели до тошноты, он ловил последние пылинки ускользавшего детства. Местные мальчишки чужака не то чтобы недолюбливали, но сторонились, но Эдди не страдал по этому поводу: в новой школе у него уже появилась пара приятелей. Хотя, конечно, они не могли заменить Мартину и Диего…       Скрип повторяется. Надо бы стащить у отца пузырёк машинного масла — вроде оно должно помочь. Всякого связанного с машинами в последнее время у отца появляется всё больше и больше, хотя это преимущественно всякие железки — неужели он решил переквалифицироваться в механики?       — Детка, ты, никак, спишь? В такой день?       Машинное масло, кажется, не пригодится. Эдди нехотя приоткрывает глаза и видит миссис Уилсон, прямо-таки лучащуюся довольством.       — Дядя?.. — он рывком вскакивает с кровати. Сегодня он снова может это делать: утром доктор Ким, как обычно, скупая на эмоции, удалила катетер — к счастью, в этот раз без комментариев — а в палате его уже дожидался знакомый серый костюм. Как и обещал Мак, швы с операционного шрама сняли, заклеив его обычным пластырем. И по-прежнему с Эдди остаётся только один пластырь, огромный, на чёрной вдове — или на том, что от неё осталось…       — К сожалению, нет, — улыбка тётушки Полли угасает на глазах. — Прости, детка, я обязательно поговорю с Сэмом, когда он наконец-то вернётся из клятой Невады.       Эдди поджимает губы. Тогда ради чего вообще стоило его будить? Он только-только успел задремать, и до мерзкого скрипа ему, для разнообразия, снилось что-то приятное… Кстати, а что скрипело?       Ответ стоит рядом с миссис Уилсон — это инвалидное кресло, которое, кажется, меньше и маневреннее того, на котором он уже катался. Вероятно, ему предстоит путешествие — но куда? До соседних дверей — палаты Уиллоу и кабинета Софии Редвуд — он наверняка снова сможет дойти самостоятельно, у хирургов уже был с утра…       Вряд ли это будет кабинет физиотерапии. В субботу он получил листок с базовыми упражнениями от Каролины — примерно три четверти из них можно было делать, не вставая с кровати, и Эдди уже несколько раз выполнил полный комплекс: честно потягивался, скручивался и выгибался, хрустя суставами и ругаясь сквозь зубы. Вместо ходьбы по дорожке ему — после снятия швов и удаления катетера — теперь рекомендовано гулять в комфортном темпе во внутреннем дворе госпиталя, где, вероятно, он наконец-то найдёт укромный уголок и сможет покурить — если, конечно, разживётся у кого-нибудь сигаретами. Но, к сожалению, этим утром прошёл довольно сильный дождь, так что первую прогулку пришлось отложить, и Эдди оставалось только открывать окно и любоваться на роскошные лиловые люпины, набирающие бутоны, а потом он решил немного вздремнуть.       — Ну и что сегодня тогда за день такой? Неужели вы пришли пригласить меня на обед?       Завтрак из безвкусного киселя, галеты и цикория был не так давно, а значит, до обеда ещё часа два и вряд ли он будет принципиально отличаться от завтрака, но если его подадут в столовой, то Эдди, пожалуй, сменит гнев на милость…       — Лучше, малыш. Я пришла тебя кое с кем познакомить…       Эдди вздрагивает. Сегодня, по всем расчётам, понедельник, что подтверждает и снятие швов, а значит, настало время препарировать то, что в госпитале до сей поры никого не интересовало — его богатый, возможно, чересчур, внутренний мир.       — Может, я подожду его здесь? — Эдди ёрзает на кровати, свозя одеяло. В знакомой белизне палаты столкнуться с новым врачом чуть менее страшно, чем на чужой территории, хотя лучше было бы пообщаться с ним в привычной захламлённости его комнаты в трейлере.       Но, конечно, лучше всего вообще с ним не общаться. Пара разговоров со школьным психологом после маминой смерти убедила его в бесполезности подобных встреч.       — Не обсуждается, детка, — миссис Уилсон вмиг подбирается и суровеет. — Доктор Винтер предпочитает работать в специально оборудованном кабинете. Все выходные его… оборудовали, Пилар даже в свой выходной осталась, потому что только она смогла совладать с чёртовым краскопультом.       Тётушка Полли на памяти Эдди не сквернословила — что же там за мозгоправ такой? От фамилии доктора веет зимней суровостью, однако Эдди решает не фантазировать о его личности раньше времени. А ещё — не паясничать и по возможности не упражняться в остроумии: как сказала Инма, терапия — одно из условий для его выписки, а когда на кону стоит так много, он вполне способен играть по правилам.       Хотя, конечно, самым главным условием является очищенное имя Эдварда Галахада Мансона.       Эдди кривится, надеясь, что миссис Уилсон спишет его гримасу на усилие, которое он прикладывает, переползая с койки на кресло. Начитанность мамы сыграла с ним дурную шутку, подарив одно из самых дурацких вторых имён, какие только были возможны.       С другой стороны, надо быть благодарным, что первое имя у него вполне обычное, даже вполне металлическое — Эдди ван Хален и символ Iron Maiden не дадут соврать… Эдди слегка веселеет и откидывается на спинку — его новый трон меньше и, должно быть, маневреннее, но не слишком удобный, хотя, возможно, это потому, что в задницу из-за худобы впиваются его собственные кости.       Миссис Уилсон, вероятно, уже восстановилась после недавнего инфаркта. Во всяком случае, она везёт кресло без видимых, точнее, слышимых усилий: её дыхание такое же ровное, как при обычной ходьбе — и, не доходя до душевых, сворачивает в коридор, который Эдди раньше не замечал. Кажется, это переход в соседнее крыло: если высунуться из окна его палаты и посмотреть направо, то будет видно приземистое здание, а то и не одно.       И всё это было построено, чтобы однажды принять четырех пациентов? Эдди едва сдерживается, чтобы не фыркнуть. В эту сказочку даже Уиллоу не поверит.       Вспомнив девчушку, он мрачнеет. Хороших новостей о ней нет с той пятницы, в которую их обоих оперировали. Эдди, считая дни до прощания с катетером и возвращения хотя бы относительной свободы передвижения, уже начинал прикидывать, какие легенды мира DnD будет ей рассказывать вместо чересчур много берущих на себя китайских сказок, но накануне сестра Пёркинс, которая теперь вызывала у него куда больше уважения, обмолвилась, что Уиллоу на карантине из-за непрекращающейся лихорадки. Это даже как-то несправедливо — он сносно восстановился за неделю с небольшим, а состояние девочки настолько ухудшилось впервые с конца марта.       — Чего куксишься, детка? — Миссис Уилсон аккуратно заезжает креслом на небольшой, но чувствительный порожек, намекающий, что в это крыло пациенты должны ходить на своих двоих. Губы Эдди против воли растягиваются в улыбке: ему лет пятнадцать не говорили, что он куксится. Надо бы не забыть ввернуть словечко в разговоре с мелкими — ух как будет беситься Уилер! — Боишься нового врача?       Эдди боится, но не самого врача. Он боится, что врач — безусловно, опытный специалист, неоднократно проверенный Оуэнсом, отделом внутренних расследований и, возможно, самой миссис Уилсон — сможет добраться до таких дебрей его внутреннего мира, куда он сам уже давно не суётся и по сравнению с которыми его сад с отравленными плодами — теперь несколько облагороженный молитвами тётушки Полли — покажется детским парком развлечений…       Череду одинаковых дверей без опознавательных знаков прерывает одна — с табличкой «Л. Винтер о’Нил, PhD». Это и слегка напрягает: неизвестный мозгоправ здесь без году неделя, а уже озаботился табличкой, наверняка привёз с собой — и радует, что, судя по всему, препарировать Эдди будет психотерапевт — не психиатр. Это безопаснее: психотерапевты только треплют языком, они не выписывают вкусных таблеточек, которые можно перепродать и на которые так легко подсаживаются, и, в отличие от психиатров, не могут назначить лоботомию…       Если до последних пасхальных каникул Эдди что-то и пугало по-настоящему, то это была лоботомия — и начал он ее бояться куда раньше, чем прочитал «Пролетая над гнездом кукушки», с тех пор, как на скамейке в церкви Луисвилля — мама не оставляла попыток вырастить его добрым католиком — увидел женщину неопределённого возраста со странно застывшим взглядом. Мама не хотела говорить, что с той стряслось, пришлось расспрашивать Гонсалесов — и Диего, который, казалось, знал всё на свете, рассказал про то, как ещё недавно лечили разные психические расстройства — и пристойным способом заставляли замолчать неугодных.       — Говорят, такое сделали с сестрой Джей Эф Кей, и она теперь совсем овощ! — в глазах Диего светился непонятный восторг, так не вязавшийся со страшной темой, а Эдди кривился, чувствуя подкатывавшую к горлу желчь.       Он сглатывает — воспоминание и сейчас, спустя десять с лишним лет, вызывает тошноту. К счастью, гримасу можно списать на усилие, с которым Эдди встаёт на ноги — новое кресло не только меньше и поворотливее, но и ощутимо ниже, так что от напряжения даже слегка ноют мышцы. Да уж, прогулки, рекомендованные Каролиной, сейчас выглядят особенно издевательскими.       — Выше нос, малыш! — миссис Уилсон треплет его по волосам, взлохмачивая макушку, и Эдди, как всегда, слегка тянется за её ладонью, чтобы прикосновение длилось хоть немного дольше. — Доктор Винтер — отличный специалист и хороший человек, что, знаешь ли, гораздо важнее. Для лучшего мальчика — только самое лучшее.       Эдди фыркает и приосанивается, незаметно, как ему кажется, опираясь плечом на стену. Стоять ему пока не тяжело, но если он хочет с достоинством зайти в кабинет и проследовать к ожидающей его кушетке — а пациентам мозгоправов полагается кушетка, это вам всякий скажет — то надо экономить силы. Замечание про самого лучшего реабилитолога он оставляет при себе — в конце концов, по бумагам тот должен был казаться вполне нормальным.       — Может, всё-таки проконтролируете его? В честь знакомства, так сказать…       — На сей раз ты в надёжных руках, — тётя Полли чуть щурится, чуть ли не впервые на его памяти смотря на него снизу вверх. Оказывается, она совсем невысокая, едва ли выше пяти футов. — Заберу тебя через час. Не скучай и не вздумай возвращаться самостоятельно — мне не улыбается искать тебя в этих лабиринтах или затаскивать на кресло, если ты свалишься от слабости.       Миссис Уилсон, не дожидаясь его ответа, уходит — кажется, в ту сторону, откуда они пришли, но после её слов о лабиринте Эдди ни в чём не может быть уверен. Ему на мгновение хочется проверить, что скрывает полумрак коридора с чередой одинаковых дверей, или хотя бы отсидеться в одном из соседних кабинетов — вряд ли они заперты, может, там даже будет что почитать… — только бы не заходить в дверь, возле которой висит табличка с именем врача. По сути, это ничем не будет отличаться от того, как он прогуливал уроки.       Эдди протяжно выдыхает. Нет ничего постыдного в бегстве — но нет и ничего героического, а он вроде как в последнее время заделался в герои.       Он сглатывает скопившуюся слюну, расправляет плечи, чувствуя, как что-то между лопатками неприятно хрустит, отрывисто стучит в дверь — такую же белую, как в детстве и в недавнем сне, и заходит, не дожидаясь ответа.       Кабинет мозгоправа оказывается довольно просторным и после приевшейся белизны его палаты и бирюзово-стальной операционной поражает буйством красок. Эдди давно не видел внутри стен госпиталя ничего настолько же яркого — синяк Оуэнса, наверняка уже сошедший, и красная помада доктора Редвуд не в счет. Хотя на самом деле все цвета достаточно спокойные: оливковые стены, мшисто-зелёный диван с рыжими подушками, тяжёлые шторы на пару тонов темнее стен… Он вертит головой, не то пытаясь прийти в себя от обилия оттенков, не то стараясь запомнить как можно больше, и не сразу реагирует на негромкое покашливание.       — Добрый день, мистер Мансон, — раздаётся со стороны кресла, осмотренного им недостаточно тщательно. — Рада наконец-то познакомиться с вами.       Почему, во имя всего святого, никто не сказал, а сам он не подумал, что мозгоправ окажется женщиной?! Чтобы скрыть смущение, Эдди натягивает чуть ли не самую широкую улыбку и с размаху плюхается на диван как раз напротив врача — по справедливости это должно быть его место — мгновение колеблется и всё-таки подтягивает ноги под себя по-турецки. Бархатную обивку на мгновение становится жалко, но серые тапки, выглядящие неношеными, вряд ли хоть сколько навредят ей — уж куда меньше, чем его голые пятки.       — Здрасьте. Не могу сказать того же самого.       — Конечно, мало кто радуется знакомству с людьми моей профессии. Меня зовут доктор Люси о’Нил… точнее, с недавних пор уже Винтер о’Нил, — психолог мимолётно улыбается и сразу теряет львиную долю своей суровости, — но вы можете выбрать любую половину моей фамилии. И какое обращение предпочли бы вы?       Она не предлагает звать себя по имени, как доктор Редвуд — хороший ли это знак?       — Знаете, мисс… миссис…       — Доктор.       — Доктор Винтер, — Эдди останавливается на варианте тётушки Полли, — я, знаете, буквально только что думал, что у меня, если в корень смотреть, очень крутое и металлическое имя, так что давайте просто «Эдди».       — Очень приятно. Доктор Оуэнс позволил мне ознакомиться с вашим случаем, — психолог касается довольно толстой папки, лежащей перед ней на низком столике, — но я предпочитаю не доверять бумажкам и составлять впечатление самостоятельно. Может быть, у вас есть вопросы, которые вы бы хотели задать перед началом нашей работы?       Эдди прикусывает губу, чувствуя, как тяжелеет под рёбрами, а горло перехватывает. Как бы он ни любил слушать свой собственный голос, он бы предпочёл не начинать вовсе. Доктор Винтер слегка откидывается на спинку своего кресла и приглашающе улыбается. Кажется, это будет очень долгий час…       Впрочем, словесная мишура — то, в чём он всегда был ну очень хорош.       — Мэм, а, по-вашему, какое имя самое металлическое?       Формулировка не бог весть какая удачная, за прошедшие недели он явно растерял сноровку, но психотерапевт только слегка сводит брови на переносице и морщит нос:       — В смысле, подходящее для музыканта, играющего рок или металл? Всегда думала, что это должно быть «Стив».       Эдди вздрагивает так, будто в обивке дивана неожиданно нащупывает пятой точкой булавку.       — Вы, б… издеваетесь? — в последнее мгновение матерное междометие удаётся проглотить. Перед доктором Винтер надо вести себя прилично — он очень рассчитывает на положительную характеристику от неё, ну или что там станет результатом их встреч.       Женщина плотнее запахивает на груди кардиган и откидывается на спинку кресла:       — Если вы считаете издевательством то, что кто-то может любить Aerosmiith и Journey, — возможно.       Голос доктора Винтер звучит слегка уязвлённо. Наверное, психолог не должен так легко выходить из себя — что, тестирование уже началось? Впрочем, названные группы не так уж и плохи, чтобы он осуждал за любовь к ним, это вам не ABBA и не Wham! — и он выдыхает, пытаясь скрыть облегчение. В мире совершенно точно существует не только Стив Харрингтон — есть и Тайлер, и Перри, и Стив Харрис, и даже грёбаный Стивен Кинг. Вот только Эдди, занятый бесконечным перебиранием своих воображаемых сокровищ, иногда забывает, что мир, к его огромному сожалению, вращается не вокруг его скромной (нет) персоны.       ***       После дивана в кабинете доктора Винтер инвалидное кресло кажется ещё более жестким, чем оно есть на самом деле. Эдди не может определиться, радует его это или раздражает, но, определённо, каким бы комфортным ни был зелёный диван и как бы приятно ни сминались под пальцами рыжие подушки, больше часа с психотерапевтом он точно не выдержит.       Кажется, они не обсуждают ничего серьёзного. Представляющиеся стандартными вопросы о детстве и отношениях в семье практически отсутствуют, а ведь на них, по мнению Эдди, должен базироваться психоанализ. Хотя единственное, что он вообще знает о психоанализе — это краткое резюме доктрины Фрейда, оставленное каким-то умником на стене в туалете «Убежища» и с которым Эдди не может не согласиться: «Жопа случилась в раннем детстве».       Доктора Винтер, кажется, больше волнует, чем он живёт сейчас: в первую встречу они, естественно, обсуждали музыку и немного настольные игры, — и, само собой, коснулись проблем с учёбой, точнее, Эдди упомянул, что, по-видимому, в очередной раз пролетает с дипломом — но и после первой, и после второй сессии (кажется, их встречи правильно называть именно так) Эдди чувствует себя так, будто побывал в одной из серий «Тома и Джерри» в роли несчастного кота. Вот сейчас, например, во рту стоит металлический привкус, хотя он точно не прикусывал ни губы, ни язык, виски начинает ломить, а спина неприятно мокрая — серый спортивный костюм, сменивший ночнушку в снежинках, сразу же противно к ней прилипает. Наверное, надо бы сходить в душ, но сегодня смена Пёркинс — и не факт, что помощь с «расширенной гигиеной» входит в круг ее обязанностей. Ну и, в конце концов, если станет совсем невмоготу, он всегда сможет кое-как сполоснуться в личной маленькой уборной — главное, не оторвать последний пластырь: доктор Ким строго-настрого запретила это делать, пугая проблемами с рубцеванием железистой ткани, что бы это ни значило.       Из-за двери доносятся приглушённые шаги и смутно знакомая мелодия. Доктор Винтер, кажется, после сессий не спешит покидать свой разноцветный кабинет, и Эдди её понимает: там действительно уютно, уютнее, чем в любом из помещений госпиталя, а комплект мебели, насколько он может судить, очень и очень недешёвый. Деньги налогоплательщиков здесь не экономят.       Впрочем, ему ли об этом печься: сам он за неполных двадцать лет не заплатил ни цента налогов — декларации мелким дилерам, к счастью, подавать не требовалось…       Эдди встряхивает головой, силясь не думать, что ему теперь точно придётся искать хоть какую-то работу: в Хоукинсе, который после «землетрясения» наверняка оказался в центре внимания всевозможных трёхбуквенных организаций, вряд ли удастся спокойно толкать травку и таблетки… Лучше занять голову чем-то более безопасным — вот хотя бы попробовать вспомнить, что было на сессии.       Вспоминается с трудом — то ли из-за назойливого молоточка в виске, то ли потому, что психотерапия оказывается совсем не похожа на то, что он себе напредставлял.       Доктор Винтер даже ни разу не сказала: «Хотите поговорить об этом?» Она вообще больше слушает, а когда он замолкает — что случается нечасто, всё-таки Эдди любит поговорить — задаёт уточняющие вопросы, обычные, их могла бы задать и Каролина, и Инма, а уж тётушка Полли спрашивает что-то подобное регулярно. Наверное, психолог втирается в доверие, но его это почему-то не пугает. Эдди отвечает — не всегда полностью правдиво, но он не врёт, он всего лишь умалчивает, недоговаривает, по-другому расставляет акценты.       С доктором Винтер становится интересно — он всегда любил рефлексировать и немного любоваться собой — но что-то в их общении напрягает. В позе психолога — он перестал звать ее мозгоправом, в струящихся многослойных одеждах, немного усталой улыбке, в том, как она прикрывает глаза перед очередным вопросом, есть что-то, что внушает ему беспокойство и мешает расслабиться.       Видимо, это потому, что не на все вопросы, которые она задаёт, ему легко ответить. Если слова не приходят сразу, она меняет тему, просит только «побыть с этим» — как будто он и так не с этим двадцать четыре на семь.       Сегодня таким вопросом стал «Когда вы чувствовали себя счастливым?»       Эдди честно пытался вспоминать, не жалея плоти подушки. Сразу пришел на ум приезд дяди на его шестилетие — и даже, кажется, не из-за подаренного огромного грузовика, на который у родителей не было денег. Чем-то похожим на счастье ощущалась и почётная грамота за выразительное чтение, полученная им во втором классе. Коричневая коробка «под дерево», купленная мамой на гаражной распродаже — с привкусом горечи из-за скандала, устроенного из-за покупки отцом: книги он ещё терпел, но настольные игры казались ему пустой тратой времени и денег… Потом провал на несколько лет — и дядя Уэйн на пороге беллвудского отделения Аппалачского приюта, с тревогой в глазах под набрякшими веками, сжимающий в руках картонный сундучок со странными картинками…       Рассказывать про это было безопасно и легко. И абсолютно невозможным оказалось говорить про почти такое же острое, невероятное счастье — с головокружением, как на качелях «солнышком», и с сердцем, бьющимся где-то в горле, — которое он иррационально испытал во время прогулки по пепельно-синему мёртвому лесу, счастье с привкусом крови и гари во рту, с бесконечно-глупыми словами, вылетающими будто сами собой из внезапно пересыхающего горла.       Кажется, вспомнив об этом, в общем-то, рядовом эпизоде пасхальных каникул, он просто замолчал, смотря в пустоту, и, возможно, начал бездумно улыбаться — во всяком случае, доктор Винтер вздёрнула бровь и черкнула в блокнот, который держала под рукой, непонятную завитушку. Эдди, конечно, выкрутился, для порядка рассказав про одну особенно удачную кампанию, но, кажется, она не поверила до конца, что дело только в эпичной победе над Старшим мозгом.       Интересно, а что будет, если рассказать ей о Биг Бое? Не о Харрингтоне — эта фамилия так или иначе уже пару раз мелькнула в его монологах, наряду с Бакли и Уилер, а Хендерсон вообще удостоился чести быть упомянутым по имени, — о его собственной Луне, которая, в противовес своей китайской товарке, никогда до него не снизойдёт.       Или уже снизошла? Даже два раза: сначала залапала стекло с внешней стороны — хотя Эдди не поставил бы денег на то, что это был не Хендерсон, который от избытка чувств довольно ощутимо плевался, — а потом чуть ли не час держала его за руку. Может быть, и хватит с него? В конце концов, в отличие от героя сказки, он никого не спас…       Он никого не спас…       Эдди вцепляется в подлокотники кресла и чувствует, как слегка припекает уже подживающие шрамы от операции. Он старается ухватиться за тонкую ниточку боли, ярко-красную и пульсирующую, чтобы не соскользнуть в знакомое синее марево, но её хвост выскакивает из немеющих пальцев…       — Давно ждёшь, Эдди? — Хрипловатый голос доктора Тодд возвращает его в белый коридор с вереницей дверей. Каролина уже совсем рядом — и как он умудрился до последнего не замечать её? Возможно, всему виной белый халат, который она на его памяти надевает впервые, предпочитая бирюзовую хирургическую униформу.       — Совсем нет, — отвечает Эдди: ему и вправду кажется, что прошло не больше пяти минут. — Вы к доктору Винтер или просто прогуливаетесь?       — Ни то ни другое, — Каролина берётся за ручки кресла и вполголоса чертыхается: Эдди не видно, что происходит за его спиной, но он практически уверен, что это потому, что ей приходится согнуться чуть ли не вдвое. — Корнелия попросила забрать тебя, пока она сидит с Уиллоу.       — Ей получше? Уиллоу, я имею в виду. Хотя и тётю Полли тоже, — Каролина удивлённо хмыкает, и Эдди уточняет: — Миссис Уилсон — моя тётушка Полли, знаете, как в «Поллианне», ну и ещё немножко в «Томе Сойере»…       — Корнелия, с её собственных слов, в порядке, — женщина не комментирует ни прозвище коллеги, ни вопрос об Уиллоу. — Но, конечно, это никак не проверишь, если она снова не свалится. Сегодня с утра опять вполне бодро ругалась то ли с Невадой, то ли с Техасом, но, мне кажется, она это скорее для того, чтобы поддерживать форму.       Эдди недоверчиво кривится: тётушка Полли мало похожа на человека, который будет ругаться для поддержания формы, да и час назад она ни словом не обмолвилась о разговорах с начальством. С другой стороны, доктор Тодд наверняка знает её лучше, так что гадать бессмысленно…       Поток мыслей прерывает порожек, в который Каролина довольно чувствительно врезается и снова сквозь зубы шипит что-то бранное. Наверное, хорошо, что коридор, по которому его в ту пятницу везли от реабилитологов, не был оснащён подобными препятствиями…       — О чём беседовали? — вопрос отвлекает его от вялых попыток мысленно набросать схему «госпиталя министерства энергетики», которая почему-то выглядит как игровое поле. — Если, конечно, тебе можно об этом рассказывать…       Эдди вздыхает. Меньше всего ему хочется пересказывать кому бы то ни было подробности сессии, но Каролина вроде как спасла ему жизнь, и огрызнуться или даже отмолчаться будет просто-напросто невежливо…       И Харрингтона теперь даже нахуй не послать, тоже спаситель всё-таки. Да и поблагодарить его придётся — Эдди может быть хорошим мальчиком, если постарается. Или плохим — вот только вряд ли его Биг Бою будет интересна такая его благодарность…       Пожалуй, лучше действительно побыстрее ответить Каролине, чтобы неуёмная фантазия не завела его чересчур далеко.       — О счастье, в основном. — Эдди дёргает плечом, всячески демонстрируя незаинтересованность в теме. — Когда я считал себя счастливым и всё такое.       — Мне кажется, психологи и должны рассуждать о счастье, — задумчиво говорит доктор Тодд, когда они возвращаются в крыло, которое уже стало для Эдди практически родным. Он косится в сторону душевых, но просить помочь с гигиеной Каролину кажется ему кощунственным. — Что это вообще такое, как его достичь… Помню, я только в очередной раз сменила работу, ещё никого особо не знала, а вся больница обсуждала статью в каком-то журнале. До сих пор помню название — «Формула счастья».       — Было бы интересно почитать, — отвечает Эдди скорее из вежливости: всяческие формулы его мало волнуют, если, конечно, речь не идёт о расчёте урона в DnD.       — Знаешь, к своему стыду, я почти не помню её сути… — Каролина останавливается возле двери в его палату, но почему-то не спешит её открывать. — Пойдёшь к себе или хочешь немного прогуляться? Там вроде бы распогодилось…       — Тогда прогуляться! — Эдди с трудом сдерживается, чтобы не подпрыгнуть. — Хочу подольше посмотреть на что-нибудь небелое. И можем попробовать вывести эту самую формулу. Только я х… отвратительно знаю математику.       Коляска с небольшим скрипом разворачивается в сторону, где он ещё не бывал, — вероятно, там выход из госпиталя. Эдди вытягивает шею и принюхивается. Даже воздух здесь кажется свежее — хотя, возможно, это связано с близостью улицы, а длинные больничные переходы просто плохо проветриваются.       — Я тоже не то чтобы блистала в ней, но давай рискнём, — мягко смеётся Каролина. Кажется, она рада тому, что он согласился на прогулку. — Как врач ручаюсь, что первой переменной должно идти здоровье.       Эдди потирает рёбра, чешет край пластыря и согласно кивает. Доктор Тодд не спешит продолжать, и он понимает, что сейчас его очередь.       — Значимые люди. — Эдди в который раз радуется, что может пользоваться такой удобной формулировкой — максимально универсальной и расплывчатой. Ему, конечно, хочется в очередной раз поныть на тему того, что дядю Уэйна никто еще не поставил в известность, что Эдди жив и вполне благополучен, но Каролина вряд ли как-то повлияет на Оуэнса, а вот начать переживать может… если он, конечно, в очередной раз не преувеличивает собственную значимость.       Когда они доходят до стеклянных дверей, формула прирастает делом, которое приносит удовольствие и средства к существованию, от доктора Тодд и безопасностью от него самого. Кажется, они просто скатываются к перечислению уровней треугольника… хотя нет, всё-таки пирамиды — в геометрии Эдди тоже не слишком хорош — какого-то чувака со странной фамилией.       — Признание, — говорит Каролина с непонятной горечью, останавливая коляску у скамейки под раскидистым тюльпановым деревом. Сквозь глянцевитые кожистые ветви уже проглядывают жёлто-оранжевые бутоны. Это кажется странным: то дерево, что росло у его первой школы, зацветало только к концу учебного года… Хотя, возможно, в секретном госпитале и цветы секретные — или просто это была очень тёплая весна, которую он пропустил почти всю… Он переползает из кресла на скамейку, низкую и грубо сделанную, но она всё равно кажется самой удобной скамейкой в его жизни. Взгляд скользит по подсвеченной солнцем, будто малахитовой зелени тюльпанового дерева, траве более тёплого оттенка с голубыми каплями незабудок и фиолетовыми кляксами колокольчиков, в голове становится легко и пусто, пахнущий сыростью воздух будто пьянит, и Эдди даже не сразу понимает, что доктор Тодд его о чём-то спрашивает.       — Что, простите?       — Я говорю, только что вспомнила: там обязательно должна быть небольшая деталь, важная именно здесь и сейчас.       — О, это просто, — Эдди разваливается на скамейке со всем комфортом, который ему позволяют шрамы и тощий зад. — Штаны. Без штанов здесь и сейчас я бы был и вполовину не так счастлив.       Про член без всяких трубок он решает умолчать. Каролина смеётся, хлопая себя по карманам:       — Да, безусловно, штаны очень важны. Особенно если это — те самые штаны.       Женщина достаёт из-под полы белого халата пачку сигарет с таким видом, что Эдди понимает: в данный момент она радуется тем самым штанам чуть ли не больше, чем он своим. Он с завистью следит взглядом за рукой с сигаретой, но понимает, что просить одну для себя бесполезно. К счастью, Каролина достаточно чуткая, чтобы сесть на противоположный край довольно длинной скамейки и не дымить на него — не травить душу.       — Ненавижу The Kinks, — глубоко затянувшись и прикрыв глаза, внезапно бросает она. Эдди молчит, чтобы не спугнуть, хотя ему есть что возразить. Но в свои двадцать он достаточно знает жизнь, чтобы понять: за такими случайными, как может показаться, заявлениями часто следуют серьёзные откровения, а ему в последние дни невыносимо, невероятно скучно и хочется свежих сплетен.       — Вот представь, есть два человека, — продолжает Каролина монотонным голосом, так и держа веки сомкнутыми. — Один мудак, каких поискать, практически дистиллированный, но с тобой почему-то становится чуточку лучше. Второй — душка и умница для всех, чёртов аристократ, душа компании, практически гений, но ты почему-то для него всегда оказываешься на последнем месте… И ещё есть девочка, то есть, конечно, уже не совсем девочка, но глупая, и ей почему-то вбили в голову, что надо выбрать как можно скорее, потому что потом не будет, да и возраст поджимает, и подруги все выходят замуж, и мама ездит по ушам…       — А можно обоих нахуй? — непочтительно перебивает Эдди, чуть ли не впервые без стеснения ругаясь при докторе Тодд. — Простите за выражение… Точнее даже, всех, кроме девочки, туда: и мудаков, и душек, и подруг, и маму…       Он не знает, что именно подтолкнуло Каролину к тому, чтобы откровенничать при нём, но готов спорить на ещё одну неделю с катетером Фолея, что она имеет в виду себя.       — Даже немного завидно, что ты в двадцать лет умнее меня в тридцать, — она невесело смеётся, подтверждая его предположение, и вминает сигарету в металлическую ножку скамейки. Окурок летит в урну, и Эдди — как план Х на случай, если ни с Редвуд, ни с Чарли не удастся договориться, — делает зарубку в памяти, что там осталась ещё минимум пара затяжек. — Но я выбрала «душку», и мы клялись, знаешь, «в болезни и здравии» и всё такое, и пока было «в болезни», это было ещё куда ни шло — конечно, месяц можно и потерпеть, наверное, он так думал… А потом неожиданно случилось чудесное исцеление, и на «долго и счастливо» в «здравии» его не хватило.       Каролина вертит в руках пачку сигарет, вероятно думая, закурить ли ещё одну, когда пиликают часы на её запястье. Она с видимым сожалением поднимается на ноги и подкатывает к нему кресло:       — Прости, Эдди, мы с тобой тут заболтались, а тебе уже пора обедать. Конни убьёт меня, если мы опоздаем. И за сигареты убьёт, я ведь восемь лет не курила… а тут то одно, то другое.       Эдди сочувственно кивает и с неохотой перебирается в кресло. Он бы мог просидеть так весь день — слушая рассказы о незнакомых мудаках и душках, смотря на пока не поблёкшую от жары зелень и ожидая, пока порыв ветра принесёт в его сторону немного табачного дыма, — но миссис Уилсон очень сурово блюдёт его режим, и Каролина в этом вопросе с ней полностью солидарна. До дверей госпиталя они доезжают в молчании, и только тогда Эдди решает выразить своё очень ценное мнение по ещё одному вопросу:       — А насчет The Kinks зря вы так категорично — всё-таки прото-панки…       Каролина в ответ только фыркает, заталкивая коляску на специальный пандус. Эдди почему-то начинает казаться, что она уже жалеет, что разоткровенничалась с ним, хотя по всем параметрам он — наилучшая кандидатура из всего госпиталя: как и всякий хороший ДанжМастер, умеет слушать не только себя, но и других, а ещё — вряд ли сможет кому-то рассказать. Он — стена, могила… хорошо, что только в переносном смысле.       Эдди прикусывает губу, чувствуя, как исчезает хорошее настроение. Что-то его в последнее время тянет на похоронную тематику. Радости не добавляет и то, что его ждёт очередной безвкусный обед и продолжение бесцветного дня, и сколько такого бесцветного и безвкусного впереди, никто толком не знает…       — А, кстати, совсем забыла, — небрежно бросает доктор Тодд уже возле его двери, вырывая его из размышлений о тщетности его госпитального бытия, — к тебе же приезжали. Корнелия как раз отвезла тебя к Люси, а меня попросила посидеть на стойке регистратуры… интересно, можно ли её так называть, если по факту там никто не регистрируется? Так вот, я сказала, что ты на физиотерапии и будешь занят до вечера. Не стала без твоего разрешения говорить про психолога, и к тому же я не была уверена, что ты вообще хочешь видеть кого-то, кроме своего дяди.       Эдди дёргается в кресле, сердце пропускает удар. Значит, это был не дядя Уэйн — это и хорошо, и плохо. Но зачем, зачем столько ненужных слов, да ещё и непрерывным потоком? Он чувствует себя готовым нарушить свежую клятву не материться при Каролине, чтобы добиться от неё, чей же визит он пропустил. Вариантов не так много… Женщина открывает дверь в его обитель и останавливается на пороге:       — Дальше сам, а то Пилар убьёт нас за следы от коляски.       Эдди послушно делает два неуверенных шага, набирает в лёгкие воздуха, чтобы расспросить доктора Тодд о визитёрах подробнее — и спотыкается то ли о коляску, то ли о собственные ноги. На подоконнике, с которого накануне Пилар с его разрешения унесла остатки журналов, он видит то, чего там определённо не было ещё полтора часа назад — и не могло появиться. Эдди зажмуривается, потом открывает глаза — но букет, стоящий в криво обрезанной пластиковой бутылке, никуда не исчезает.       — Здесь были… девочки? — Хорошая, безопасная версия, и он будет искренне рад, если она окажется верной — это избавит его от ненужных надежд и переживаний. К тому же вполне в стиле Уилер — навестить болящего в больнице и оставить цветы.       — Нет, юноша. Один.       Эдди кидает в жар. Дастина, даже с учётом того, как он вырос за этот учебный год, назвать юношей можно только с очень большой натяжкой, но он всё равно с какой-то непонятной обречённостью уточняет:       — Хендерсон? Шепелявый и в брекетах?       Ещё не договорив, Эдди понимает, что сказал глупость: Дастин просто не смог бы добраться до госпиталя без помощи кого-то постарше: до Хоукинса тут не меньше двадцати миль, а то и все тридцать, и вряд ли на велосипеде Хендерсон поехал бы в гордом одиночестве.       — Нет, не шепелявый, наоборот, очень красноречивый. Такой, с родинками и волосами…       О да, с волосами. Эдди понимает, что бороться с заливающим щёки румянцем бесполезно. Каролина смотрит на него с непонятным весельем, чуть прищурив тёмные глаза.       — Он, кстати, оставил не только цветы, — кивает она в сторону тумбочки, на которой что-то сложено. — И вот ещё, держи, только Корнелии не рассказывай и не съедай всё за один раз…       Каролина достаёт из кармана халата что-то ярко-оранжевое и круглое. Апельсин. Это так абсурдно, что кажется смешным. Эдди машинально берёт фрукт и подносит к лицу, вдыхая неожиданно резкий в стерильности палаты цитрусовый аромат.       — В общем, развлекайся, — доносится от двери, и Эдди вздрагивает. Неизвестно, сколько он простоял, крутя в руках и нюхая привезённый с «воли» апельсин, но явно достаточно, чтобы доктору Тодд надоело за ним наблюдать. Он снова глубоко вдыхает и делает шаг к окну.       За прошедшие минуты букет никуда не исчез — наоборот, стал ещё ярче в белизне палаты. Кажется, в нём собраны те же цветы, которые в изобилии растут у госпиталя: в перистые листья акации будто упакованы лиловые люпины и колокольчики, точки незабудок, белые конусы лунных цветков… Сердце подскакивает к горлу — если бы Эдди не сглотнул, оно бы, наверное, выбило ему зубы. Хаотичная начитанность и превосходная, когда не надо, память в очередной раз играют с ним дурную шутку.       Перед глазами встаёт роскошный том в кожаном переплёте, который Эдди брал в библиотеке, когда решил, что в его новой и абсолютно гениальной кампании подсказки приключенцам должны оставляться исключительно при помощи языка цветов, и страницу которого он испачкал кровью, порезавшись острым краем листа. От идеи с подсказками в итоге пришлось отказаться: получалось слишком замудрёно даже для него. Но книгу Эдди прочитал с интересом и многое запомнил, и в памяти теперь без усилий всплывают изящные акварельные иллюстрации и подписи к ним, ничего не значившие тогда, а сейчас — звучащие как приговор. Букет стоит на подоконнике, всё такой же вызывающе-кричащий — кричащий о тайной, безнадёжной и обречённой любви, и, кажется, впервые в истории существования языка цветов он так прямо и беспощадно говорит о чувствах не дарителя, а одаряемого.