Не разрывая шаблона

Ты сейчас в Бостоне? Шейн мучается, отправляя это сообщение. Он даже не хочет признаваться, пусть и самому себе, сколько раз печатал и удалял написанное. Сначала ему казалось, что всё под контролем, как будто сам распоряжался своей судьбой. К чёрту Розанова. Шейну не нужно было видеться с ним. Правда, серьёзно. Они могут провести ночь в разных постелях, находясь в одном городе. А ещё лучше — Шейн мог бы надеть бейсболку, найти какой-нибудь малоизвестный бар в пригороде и подцепить кого-то. Может быть, отвезти этого человека в отель и переспать с ним. Но потом он думает ещё немного и всё равно отправляет сообщение. Потому что слаб и знает это. В этом самому себе он точно может признаться. Ему стыдно от того, как быстро он тянется к телефону, когда раздаётся звук уведомления и пластиковый корпус вибрирует на потёртом деревянном журнальном столике. Нет. Вот что отвечает Розанов. Шейн откидывает голову назад, ударяясь о твёрдый подголовник гостиничного дивана. Он набирает в лёгкие воздух, а затем протяжно выдыхает. Блять. Ну и ладно. Он уже отказался пойти ужинать вместе с командой, сказав, что получил приглашение на день рождения какого-то дальнего родственника. Может, сказать, что он умер? Нет, тогда ребята будут определённо задавать вопросы. Или в ресторане начался пожар? Нет, это попало бы в новости. Шейн мог бы сказать, что его обманули и никакого родственника нет? В это они бы поверили, кстати. Снова слышится звук уведомления. Шейн роняет телефон на колени, торопясь открыть сообщение. Я перешёл играть за Лос-Анджелес. Ты что, не слышал? Шейн хмурит брови. Затем перечитывает сообщение ещё раз, закатывает глаза и печатает. Пошёл ты. Появляется ответ от Розанова. Я дома. Затем приходит фотография. В кадре видны только его колено, часть дивана в гостиной и огни Бостона на заднем плане. Шейн отвечает, но телефон уже не откладывает. Мне не нужны доказательства. На следующем фото снова видны городские огни, но на этот раз посередине их закрывает средний палец Розанова. Шейн улыбается и засовывает телефон в карман.

***

«Я чувствую себя проституткой», — думает Шейн про себя. Он стоит у входной двери дома, где живёт Розанов, прижимая палец к металлической кнопке звонка. Он издаёт противный скрежещущий звук, который говорит о том, что механизм внутри гораздо старше, чем кажется. Он удерживает кнопку нажатой дольше, чем требуют хорошие манеры, и ухмыляется, когда динамик, наконец, с треском оживает, и Розанов бормочет что-то на русском — вероятно, сплошные ругательства. Шейн сутулится, открывает дверь и входит в ярко освещённый вестибюль. Швейцар лишь мельком поднимает на него взгляд, прежде чем снова уткнуться в экран монитора. Шейн всё равно вежливо кивает ему. Ему не нужно спрашивать у Розанова номер квартиры — запомнил с прошлого раза. Чего Розанов, должно быть, и ожидал, поскольку не сказал сам. Останься у него хоть капля стыда, Шейн чувствовал бы себя неловко при мысли о том, что они с Розановым делают. Этот корабль уже давно покинул порт приписки, и он постепенно смирился с неизбежностью. Двери лифта открываются прямиком на лестничную площадку. Шейн стучит костяшками пальцев в единственную дверь, которая там находится. В ожидании, пока ему откроют, потирает руки, оглядываясь по сторонам — никогда не знаешь, в какой момент из-за искусственного растения в углу может выскочить папарацци. Он опускает голову, когда замечает мигающий красный огонёк камеры видеонаблюдения. Она установлена на стене рядом с входной дверью, объектив направлен в сторону лифта. Он по-прежнему трёт ладони друг о друга, когда Розанов открывает дверь. Тот прищуривается, глядя на Шейна немного обеспокоенно, но при этом с любопытством. — Тебе холодно? Шейн в замешательстве опускает взгляд на свою куртку и тёплый свитер. — Нет? — Тогда почему ты себя лапаешь? — Отъебись, — говорит Шейн и протискивается мимо. Розанов делает небольшой шаг в сторону так, чтобы плечо Шейна прижалось к его груди. Наверное, когда-нибудь Илья устанет от стремления сравнять с ним счёт. Но не сегодня. Квартира Розанова похожа на номер в элитном отеле — везде сплошные изящные линии, ламинированные поверхности и причудливые акценты. Что на самом деле очень похоже на самого Розанова. Шейн поворачивается, собираясь прижать Розанова к стене, но тот уже идёт на кухню. — Хочешь есть? — белый свет из открытого холодильника падает на лицо Розанова, подчёркивая скулы. — У меня есть... — он замолкает, задумываясь. — Можем что-нибудь заказать. Он выпрямляется и закрывает холодильник, затем бросает что-то Шейну. Это ледяная банка имбирного эля. Шейн проводит пальцем по алюминию, поднимает глаза и встречается со взглядом Розанова. Кажется, будто под его поверхностью нечто скрыто, что невозможно прочесть. Поэтому Шейн приподнимает бровь и спрашивает: — На этот раз без сэндвичей с тунцом? Розанов пожимает плечами. — Я не ожидал тебя, — пожимает плечами Розанов, проходя мимо и падая на диван. А после берёт свой позабытый стакан с чем-то похожим на водку со льдом и делает глоток. Шейну требуется некоторое время, чтобы до него дошёл смысл сказанного. «Я не ожидал тебя», но тем не менее сейчас Шейн стоит посреди кухни Розанова и держит в руках закрытую банку имбирного эля. Розанов не пьёт такое. Он жалуется, что эль слишком сладкий, слишком дешёвый, слишком американский. Несмотря на то, что сбоку на банке чётко написано «Канада». «Значит, купил его для меня? — хочет сказать Шейн. — Потому что хочешь, чтобы в твоей квартире лежали любимые мной вещи, хотя я почти никогда здесь не бываю? Или я зря пытаюсь найти скрытый смысл?» Он определённо придаёт происходящему слишком большое значение. Это не в стиле Розанова. Он грубый, саркастичный и раздражительный, и эти черты всегда при нём, даже если он нежно целует Шейна в лоб после того, как трахнет на тёплых простынях. Но он всё равно держит под рукой любимый напиток Шейна на случай, если тот вдруг окажется в Бостоне. Но Шейн может по пальцам пересчитать, сколько раз он был в квартире Розанова, но имбирный эль точно свежий. Он переворачивает банку и проверяет срок годности — ещё несколько месяцев. — У тебя какая-то кризисная ситуация? — протягивает слова Розанов. Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть на Шейна. — У тебя всегда такой вид, будто сейчас случится конец света. Ты таким родился? — Нет никакой ситуации. Я... — Садись. И Шейн садится. Он опускается на мягкие подушки рядом с Розановым и открывает банку. — В последнем матче ты играл небрежно, — Розанов кивает на телевизор, по которому показывают монтаж последних голов игроков НХЛ. Звук убавлен, поэтому Шейн не может расслышать, что говорят комментаторы, но готов поспорить, что их тон отличается от тона Розанова. — Неправда, — отвечает Шейн и улыбается, поднося банку к губам. — А ты в последний раз — да. Розанов резко выдыхает через нос. Но на лице невозмутимое выражение, стоит ему повернуться к Шейну. — Я не играл небрежно. — Играл, — настаивает Шейн. — Сколько раз ты позволил Типману провернуть финт? И пропустил последний удар по воротам. — Потому что он ударил меня клюшкой по рёбрам. — Да, — соглашается Шейн, по-прежнему ухмыляясь. — Но ты всё равно промахнулся. На экране телевизора видно, как Розанов морщится, когда край клюшки вонзается его в бок. Он уже был готов бить по воротам, но удар выбил его из колеи. Что для него нехарактерно. — Кто в этом году стал лучшим игроком? — спрашивает Розанов. Шейн сглатывает. Он ставит банку на стол и скользит кончиками пальцев по конденсату. — Ты. Розанов поднимает брови. Он выглядит одновременно раздражённым и самодовольным. — И? — И что? Ты всё равно пропустил удар. — Ты кто, мой тренер? — остатки прозрачной жидкости исчезают между губами Розанова. Он ставит стакан на стол, кубики льда звякают друг о друга. — Не читай мне лекций о хоккее, Холландер, — теперь его лицо намного ближе, потому что он всем телом поворачивается к Шейну. Розанов поднимает руку, чтобы провести кончиками пальцев по щеке Шейна. — Я не могу нормально двигаться. — Двигаться вообще или?.. — Пошёл ты, — Розанов опускает глаза, его взгляд падает на губы Шейна. Он не отрывается от них, пока говорит, проводя пальцами по подбородку. — Я ушиб рёбра. Не очень серьёзно, но... — он машет рукой в воздухе. Шейн этого не видит, но чувствует движение воздуха на своей шее. — Достаточно неприятно. Чтобы заниматься кое-чем другим. Тогда это объясняет водку, но не имбирный эль, о котором Шейн всё ещё старается не сильно задумываться. Розанов наклоняется и касается своими губами губ Шейна, когда говорит: — Тебе лучше опуститься на колени. Шейн кивает. Он касается языком губ Розанова, раздвигая их, пока исполняет просьбу. На самом деле, его слова никогда не ощущаются как приказ — не тогда, когда он сам хочет это сделать. Розанов уже раздвинул ноги, и его член толстой линией сейчас выступает сквозь мягкую ткань спортивных штанов. Когда он поворачивается, его колено ударяется о плечо Шейна, не давая тому упасть на пол. Одна нога соскальзывает вниз, другая ложится на подушки, прижимаясь к спинке дивана. Он поднимает бровь, глядя на Шейна, и кивает на свою промежность. Розанов приподнимает бедра, когда Шейн проводит по ним руками и впивается пальцами в эластичный пояс. Холодные костяшки контрастируют с обжигающей кожей Ильи, как будто перед этим он только закончил заниматься на велотренажёре. — Тебе больно? — спрашивает Шейн. Он борется с внезапным желанием прижать тыльную сторону ладони ко лбу Розанова. Вместо этого он направляет эту энергию на то, чтобы стянуть с него спортивные штаны. — У тебя ужасно получается говорить непристойности, — протягивает Розанов. — Вслух ещё хуже, чем в сообщениях. — Отъебись, — Шейн проводит руками по бёдрам Розанова, чувствуя, как волоски щекочут ладони. — Я не хочу, чтобы тебе было больно. — Почему ты ещё разговариваешь? Шейн щипает Розанова за бедро, испытывая удовлетворение, когда тот издаёт удивлённый смешок. Затем он наклоняется и прижимается губами к выпуклости на нижнем белье Ильи. Когда Шейн издаёт стон, Розанов вздрагивает. — Сними, — шипит он, кладёт руки под голову и расслабляется, явно ожидая, что Шейн сделает всю работу сам. Он поднимает брови, когда Шейн снимает с него нижнее белье, и кивает, чётко проговаривая каждое слово: — Ты тоже. Хочу, чтобы передо мной был приятный вид. Шейн членом ощущает шероховатость дивана, когда ложится на него без одежды, и невольно трётся о ткань. — Осторожнее, Холландер, — пальцы Розанова перебирают его волосы. Он обхватывает Шейна сзади за шею, направляя его ближе к своему члену. Шейн сгибает колени, приподнимая задницу. Так становится легче сохранять одно положение, но потом до него доходит, как выглядит со стороны и какое шоу устраивает Розанову. Как распутно он, наверное, выглядит, когда выгибает спину и трётся губами о головку члена Розанова. Наверное, ему стоило понять, что так будет. Но в голове не мелькает ни единой мысли. Бархатистая кожа двигается, когда Шейн, дразня, проводит по ней языком сбоку. Он прижимает кончик языка к тому месту под головкой, где соединяется крайняя плоть. Вкус другой — более химический, чем обычно. Он отстраняется и облизывает губы, приподнимая бровь. — Ты только что был в душе? Кудрявые локоны падают на лоб Розанова, когда он смотрит на Шейна сверху вниз. — А что? — Просто хотел спросить. Розанов качает головой, приподнимая уголок рта. Когда Шейн снова наклоняется вниз, Илья раздвигает ноги шире, а его дыхание учащается. — Блять. Шейн проводит языком по головке. По крайней мере, эта часть по вкусу не отличается. Он целует член Розанова, опускаясь ниже, пока жёсткие волоски не щекочут губы. — Иди сюда, — бормочет Розанов. Он тянет Шейна за волосы и громко выдыхает, когда тот сжимает руками бёдра, разводя их шире. Затем он видит отблеск. Между ног Розанова что-то блестит. Он наклоняется, чтобы рассмотреть поближе. Кожа на заднице Розанова поблёскивает в свете лампы, и когда Шейн проводит по ней большим пальцем, она оказывается скользкой. Он отстраняется и садится. Наверное, на его лице ясно отражается удивление, потому что Розанов смеётся. — Что? — спрашивает Шейн. — У тебя очередной кризис? — Ты с кем-то был? «Я не хочу знать ответ. Не говори». Розанов закатывает глаза. Его рука опускается с волос Шейна на шею, где большой палец принимается выводить на коже мягкие успокаивающие круги. — Нет. — Тогда... — Шейн снова наклоняется, протискиваясь между бёдер Розанова. — Ты... — Что, думаешь, только тебе это нравится? Шейн хочет ответить «да», но это и не совсем так — он думал об этом, особенно в самом начале. О том, что не хочет менять их позиции, потому что ему нравится, когда Розанов берёт инициативу. Но теперь, видя, как блестит покрасневшее колечко мышц, он уже не так уверен. Шейн сглатывает, затем проводит большим пальцем по промежности Розанова, прижимая его к отверстию. — Что ты делал? — Трогал себя, а ты как думаешь? Когда Шейн убирает палец, подушечка оказывается скользкой. Это определённо смазка, а не что-то другое. Он мгновение смотрит на неё, прежде чем поднести ко рту. Краем глаза он видит, как Розанов удивлённо приоткрывает губы. Его акцент становится более заметным, когда он произносит: — Хочешь знать, каково это? Шейн опускает руку на спинку дивана, после чего приподнимается на локтях и вопросительно смотрит на Розанова. — Что? Держать Кубок в руках? Ты так уже шутил. — Нет, — пальцы Розанова обхватывают запястье Шейна, а затем он заводит его руку себе между ног. — Меня... Вокруг твоего члена. Он звучит как тот самый саркастичный придурок, которого знает Шейн, и при этом... Шейн сглатывает и проводит подушечкой указательного пальца по входу. Когда он надавливает, тот легко проскальзывает внутрь до первой костяшки. Он знает, какое удивление можно прочитать в его глазах, потому что им не хватает влаги. Просто Шейн не ожидал, что это будет так... Легко? Он чувствует, какой Розанов скользкий и внутри тоже, когда двигает пальцем сначала назад, затем снова вперёд. Когда он заходит чуть глубже, бёдра Розанова напрягаются. Шейн поднимает на него обеспокоенный взгляд. — Я?.. — Мне не больно, — Розанов обхватывает ладонями его лицо, большим пальцем поглаживая скулу Шейна. — Я чувствительный. Я занимался этим... Некоторое время, чтобы снять напряжение, — он ухмыляется. — Пока тебя не было. Шейн молча смотрит на него, зная, что так всё и было. Он снова вводит палец, и Розанов не двигается, застыв на месте. Илья занимался этим не один раз, потому что Шейна не было рядом? С каких это пор? И почему он признаётся, что думал о Шейне в такие моменты? Шейн с трудом сглатывает. Он начинает водить пальцем по кругу, поглаживая бархатистую нежную кожу Розанова. — Где ты это делал? Илья бросает на него саркастический взгляд. — В моей заднице, Холландер, — сухо отвечает он. — Нет, я имею в виду, ты был здесь, пока... — Шейн бросает взгляд на телевизор. Звук по-прежнему приглушен, но на экране видно, как он наворачивает круги по льду. Розанов тихо смеётся. — Лучше, когда есть воспоминания, разве нет? Идём, — он толкает Шейна в плечо. Палец выходит с тихим влажным звуком, от которого член Холландера дёргается. Он следует за Розановым в спальню или скорее предполагает, что они направляются именно туда. Он не поднимает глаз, полностью поглощённый видом задницы Розанова. Она покачивается при каждом шаге, невероятно округлая и в то же время мускулистая. Ему хочется прикоснуться к ней, что он и делает, обхватив её обеими ладонями и прижимаясь к обнажённому плечу Розанова. Они останавливаются в дверном проёме спальни. Розанов запрокидывает голову, когда Шейн целует его в плечо, затем поворачивается, прижимая Шейна спиной к дверному косяку, и их члены касаются друг друга. Холландер вздрагивает, сжимая плечи Розанова, когда тот потирается о его член. — Ты не протянешь долго, — бормочет Розанов и склоняет голову набок, оценивающе глядя на него. — Протяну, — возражает Шейн. — Может быть. — И врать совсем не умеешь, — шепчет Розанов, и как будто внезапно наступает 2010 год, когда они были в раздевалке в Торонто и Шейн не знал, что ему делать со своими чувствами, куда их спрятать или когда достать. Шейн опускает руку и сжимает их члены, поглаживая большим пальцем головку Розанова. Его следующий выдох выходит прерывистым, а мысль — абсолютно расплывчатой. — Всё в порядке, — мягкие губы касаются его подбородка, и вибрация глубокого голоса прокатывается по шее. — Я научу тебя. — Тебе не нужно учить меня, я был раньше с девушками. Он скорее чувствует ухмылку Розанова, чем видит. — Но ты ещё не трахал меня. Ложись на кровать. Не хватает подушек — их здесь всегда мало. Шейн привык к подушкам, которые выбрал его дизайнер. Ему нравится откидываться на них, словно он лежит на большом облаке, а не на матрасе. А у Розанова их всего четыре, и это как-то по-спартански. Но он не говорит об этом вслух, потому что тогда Розанов окинет его таким взглядом, что Шейну действительно захочется повалить его вниз и взять его член в рот до конца. Но сегодня у них другие планы. А Розанов раздражается, когда его планам мешают. Мышечная память — самый большой недостаток Шейна. Он ложится на спину, автоматически раздвигая ноги, после чего берет свой член и поглаживает его, наблюдая, как Розанов забирается на кровать. Он вопросительно смотрит на Шейна, который замирает и вспоминает. Холландер отодвигается в сторону, освобождая место Розанову, чтобы тот мог лечь на его место по центру, и колеблется, пробегая глазами по обнажённому торсу Розанова. Он не видит никаких синяков, но по опыту знает, что это не значит, что их там нет. Ящик прикроватной тумбочки со скрипом выдвигается, и на колени Шейну падают лубрикант и блестящий пакетик из фольги. Розанов откидывается назад, устраивается на подушки и раздвигает ноги. Шейн сглатывает и пристально смотрит на него. Место между ног Розанова розовое, блестящее, и ему очень, очень сильно хочется поцеловать его. Он смотрит на себя, обхватывая пальцами член, затем снова на задницу Розанова. — Поместится, — протягивает Розанов. Он тоже касается своего члена, проводя большим пальцем по головке. — Мой же помещается. А твой намного меньше. — Неправда, — отвечает Шейн. Розанов ухмыляется. — Что ты делаешь? — Я понятия не имею, — бормочет Шейн. Он наносит смазку свои пальцы, что уже прогресс, а затем продвигается вперёд на коленях и касается нежной кожи. Шейн сглатывает, пытаясь вспомнить, в чём именно заключается процесс. Он проделывал это с собой много раз, казалось бы, что тут необычного. И всё же сейчас он чувствует себя очень необычно. Розанов щёлкает языком. Он скользит ногой по внешней стороне бедра Шейна и саркастически произносит: — О, Холландер, я так ранен. Мой член такой твёрдый. Если я вежливо попрошу, сможешь ли ты... Шейн наклоняется вперёд, затыкает Розанова поцелуем и входит в него двумя пальцами. У обоих перехватывает дыхание так, что они выдыхают воздух в губы друг друга. — Блять, — бормочет Розанов. Его пальцы впиваются в бицепс Шейна, а другая рука сжимает подушку под головой. — Мне это не нужно. Трахни меня. Шейн опускает взгляд на свой член и кивает, потому что не собирается спорить. — Окей. — Хорошо. Надевание презерватива должно притупить ощущение, но этого не происходит. Смазка, конечно, тоже не помогает, ровно как и взгляд Розанова. — Иди сюда, — говорит Розанов. И Шейн слушается, ложится между чужих ног и целует, позволяя Розанову забраться языком в его рот, пока Шейну не требуется сделать вдох. Он не может удержаться и толкается, потираясь своим членом о промежность Розанова, отчего они оба становятся скользкими. — Хорошо, — говорит Розанов, крепко сжимая пальцами шею Шейна. — Ты ведь не кончишь быстро, верно? — Нет, — шепчет Шейн. — Ты трахнешь меня и не кончишь. — Да. Голос Розанова становится тише, его губы касаются уха Шейна, когда он шепчет: — Хороший мальчик. Бёдра Шейна непроизвольно подаются вперёд. Он стонет, закрывая глаза, пытаясь справиться с внезапной волной жара, от которой покалывает кожу. Он хочет толкнуться, погрузиться в Розанова и не выходить. Заползти ему под кожу и спрятаться от мира, пока ему не скажут, что выходить безопасно. Он наклоняется, чтобы взять член в руку, и трётся концом о его промежность. — Что скажешь? — растягивает слова Розанов. Он проводит пальцами по спине Шейна, заставляя его выгнуться навстречу прикосновению. — Пожалуйста, — стонет Шейн. — Не слышу. — Пожалуйста. — Вот так, Холландер, — шепчет Розанов, затем раздвигает ноги шире, и головка погружается внутрь. Это так... Лучше если Шейн вообще перестанет думать, иначе придётся признать правоту Розанова. А это последнее, что он хочет сделать. — М-м? — Розанов проводит ладонями вверх по рукам Шейна и вниз по его груди. — Какие мысли? — Что? — спрашивает Шейн, его голос звучит выше, чем обычно. Он опускает голову, когда Розанов сжимается вокруг него. — Теснее, чем у девушки, да? — Да, — говорит Шейн, но получается больше похоже на выдох, чем на слово. Господи, это нехорошо. Совсем нехорошо. Он кончит через секунд тридцать. Ему нужно отвлечься, подумать о чём-то раздражающем или вызывающем тошноту. Пытаясь собраться с мыслями, он позволяет своему мозгу ухватиться за первое, что приходит в голову. — Ты делал это с сыном тренера? Брови Розанова взлетают наверх. Он выглядит так, будто хочет рассмеяться и подразнить его. Даже в таком положении он ведёт себя самодовольно. — Ты ревнуешь, Холландер? — он сгибает ноги, подтягивая их к груди. Из-за этого член Шейна скользит ещё глубже, а напряжение возрастает вдвое. Невозможно оставаться неподвижным. Его силы воли недостаточно, чтобы преодолеть охватившее его желание. Шейн входит до конца, и голова Розанова откидывается назад. Он прижимает локти ближе к телу Ильи, пытаясь найти как можно больше точек соприкосновения, надеясь, что это развеет потребность двигаться, кончить, умолять. Но это не помогает. С губ Шейна срывается стон, а затем Розанов целует его, притягивая ближе. У Шейна кружится голова от того, насколько они близко. Его член всего лишь внутри Ильи, но он чувствует нечто большее, словно они занимают одно и то же место во Вселенной, будто их атомы слились воедино, и они могли бы просто... Блять, он не сможет продержаться. Шейн чувствует руки на свой спине. Губы Розанова касаются его подбородка, затем уха. — Держись, — шепчет тот. — Ты сможешь. Шейн кивает. Он закрывает глаза, затем открывает их снова, когда чувствительность обостряется и слишком большая часть его внимания устремляется не в ту сторону. Он сосредотачивается на деревянном изголовье кровати перед собой, рассматривая прожилки на текстуре. Сколько здесь линий? Минимум десять, но он, наверное, сможет назвать точное число, если сосредоточится. Что ему и следует сделать. — Шейн, — стонет Розанов из глубины груди. Холландер чувствует, как дёргается его член. Он смотрит на шестнадцатую линию. Розанов ругается себе под нос, затем крепко обнимает и так выдыхает, что лицо Шейна обдаёт теплом. — Ты хороший мальчик. Да? Шейн качает головой. — Нет? — Я... — Шейн сглатывает. — Ясно, — говорит Розанов. Он гладит Шейна по пояснице, прижимая их животы друг к другу. — Но ты продержишься, да? Я ведь попросил тебя об этом. «Двадцать один, — думает Шейн про себя. — Двадцать два. Двадцать три». Большой палец Розанова прижимается ко рту Шейна. Он тянет нижнюю губу вниз и надавливает кончиком на его язык. — Что ты шепчешь? — его рука скользит в волосы Шейна, тянет его голову назад. Нога скользит вверх по ноге Шейна, когда он продолжает: — Считаешь? Я настолько... — он намеренно сжимается вокруг Шейна. — Хватит, — скулит Шейн. Розанов повторяет. Шейн напрягается, пытаясь держать себя в руках. Это не особо помогает. — М-м, — протягивает Илья. Он просовывает руку между ними и сжимает свой член в кулак. Несколько раз проводит по нему рукой, отпускает. — Сильнее, Холландер, давай. И Шейн подчиняется, потому что не может противиться и всё равно хочет этого. Он входит в Розанова и выходит как можно более резко, стараясь не слишком зацикливаться на ощущениях. Особенно когда Розанов издаёт такие звуки, которых Шейн никогда раньше не слышал. Такие глубокие стоны, которые исходят из глубины его горла, прямо от основания, которые вырываются наружу всякий раз, когда Шейн входит до конца. Ему хочется проглотить звук, поэтому он прижимается ртом к ложбинке на горле Розанова. И чувствует, что заводится всё сильнее и сильнее, но слова Ильи продолжают звучать в голове. «Ты трахнешь меня и не кончишь. Держи себя в руках». Стон срывается с губ Шейна. Он чувствует, как его бедра подпрыгивают с каждым толчком, и продолжает двигаться быстрее, отчаянно желая войти в Розанова глубже, но это просто невозможно. — Чёрт, Шейн, — стонет Розанов. Он проводит руками по его плечам, затем по груди и немного отстраняет Шейна, чтобы посмотреть в глаза. — Ты дрожишь. Шейн знаешь, как тяжело дышит, видит, как поднимается и опускается его грудь, чувствует, как она прижимается к телу Розанова при каждом вдохе. Он кивает и громко сглатывает. — Мне так... Блять. — Хороший мальчик, — Розанов гладит Шейна по груди, спине, плечам. — Тебе нравится? Шейн кивает. Розанов опускает руку Холландера ниже, сгибает свою ногу и перекидывает её через локоть Шейна, а другой обхватывает его талию. — Приятно? Тебе? — Мне... — Не двигайся. Воздух стремительно проникает в лёгкие Шейна, когда Розанов начинает насаживаться на его член. При этом он сжимает его сильнее, чем раньше, если это вообще возможно. Но это оказывается возможным, и Шейн снова дрожит, его член дёргается и становится таким мокрым, что презерватив в конечном итоге может стать абсолютно бесполезным. — Блять, — хнычет Шейн. Он напрягает пальцы, наблюдая, как на тыльной стороне ладоней становятся видны кости. — Боже, Илья, я не могу, я... Внезапно Розанов останавливается. Наверное, из-за напряжения пресса у него болят рёбра. Шейн решает ухватиться за момент и повторить. — Илья, — шепчет он снова. — Чёрт, пожалуйста. Пожалуйста, разреши мне. Мягкие губы прижимаются к его щеке, нежные пальцы обхватывают шею сзади. Ноги Розанова стискивают его, прижимая Шейна к себе каждой клеточкой тела. Он что-то говорит на русском, и Шейн проклинает себя за то, что ему не пришла мысль начать учить этот язык. Он приподнимает подбородок, пытаясь встретиться взглядом с Розановым, но тот опускает голову. Илья гладит влажную от пота кожу на его спине. — Хороший мальчик, Шейн, — шепчет он на ухо. — Блять. Продолжай. Шейн не отрывается от его груди, чувствуя биение сердца Розанова на своих губах, на своём языке, на своей вздымающейся груди, когда начинает резко двигаться. Громкость повышается, звуки соприкосновения их тел заглушают протяжные русские слова и сдавленные стоны. Толчки Шейна становится прерывистыми, каждый мускул напрягается, а давление в основании его члена всё растёт и растёт. Он всхлипывает и говорит: — Я больше не могу. Прошу, можно мне... Рука Розанова скользит вниз, а затем он начинает поглаживать себя в такт толчков Шейна. Он не останавливается, даже когда Шейн на секунду прерывается, но изо всех сил старается продолжать следовать указаниям. Когда Розанов кончает, Шейн чувствует это каждой клеточкой своего тела. Они так сильно прижаты друг к другу, что он чувствует, как напрягаются мышцы живота Розанова рядом с его собственным, слышит прерывистое дыхание Розанова у своего уха, чувствует, как ногти Розанова впиваются в спину. Он сжимает член Шейна словно тисками, а задница то поднимается, то опускается. Лицо Шейна всё ещё было прижато к плечу Ильи, но ему не нужно видеть, чтобы понять, как тот выглядит, когда кончает. Он всегда сжимает челюсти, хмурит брови, его движения становятся быстрыми и отрывистыми. Под натиском непреодолимого желания перешагнуть через край и позволить себе наконец сорваться он может буквально чувствовать мысль, которая говорит: «Я справился, он кончил благодаря мне». Ослабевший член Розанова зажат между ними, а полупрозрачные капли высыхают на коже и чуть ли не взлетают в воздух под при каждом толчке Шейна. Розанов трогает его везде, где может дотянуться. Он снова начинает шептать что-то на смеси русского и английского. В ушах Шейна пролетает: «Хороший мальчик. Продолжай. Дай почувствовать, как ты кончаешь». Его зрение затуманивается. Единственным реальным в комнате является кожа Ильи и все места, где они соприкасается. Илья позволяет ноге соскользнуть с локтя Шейна, затем обвивается ногами вокруг его талии, а лодыжки скрещивает за его спиной. Это любимая поза Шейна, поэтому ему интересно, ощущает ли Илья сейчас то же, что и он сам, когда они занимаются сексом. Чувствует ли он себя в безопасности, словно ничто в мире не способно ему навредить, пока они не встанут с постели. Кончики пальцев скользят по соску, легко сжимая его, потом движутся вверх, пока не достигают шеи и запутываются в волосах. Не то чтобы там есть за что ухватиться — Шейн любит короткие стрижки и терпеть не может, когда волосы касаются его бровей или ушей, — но в этом и нет необходимости. Когда Илья проводит рукой по макушке, Шейн воспринимает это как сигнал поднять голову — понимает, что Илья хочет смотреть на него. Поэтому без слов подчиняется. Илья нежно целует в уголок рта. — Тебе нравится? Моя задница? Шейн кивает. Он хочет ответить на поцелуй, но не может, его губы кажутся неподвижными и уставшими. В ушах стоит звон, в голове гудит, а на коже словно разгорелся пожар. — Ты такой молодчина, — протягивает Илья, и его глубокий голос прорезается будто сквозь туман. — Сделал так, чтобы я кончил. А ты сам хочешь? Говорить с ним бесполезно. Шейн издаёт стон при следующем толчке. В какой-то момент их бёдра плотно прижимаются друг к другу. Он почти не двигается, из-за чего происходящее выглядит совсем не изящным. — Попроси. Шейн стонет. Пальцы Ильи ласкают его затылок, а губы касаются лица. — Попроси вежливо. — Прошу, — скулит Шейн. — Хороший мальчик, — Илья целует расслабленные губы Шейна, прикусывая нижнюю и потягивая на себя. С более сильным акцентом, чем обычно, он шепчет: — Милый, кончи в меня. Звон в ушах Шейна усиливается, перекрывая все звуки, исходившие из горла. Он чувствует вибрацию собственных голосовых связок, поэтому знает, что сейчас очень громкий. Илья целует его, бормоча слова, которые Шейн не может расслышать или осмыслить, потому что ему, наконец, позволили шагнуть с обрыва. Он расслабляет мышцы, глубоко вжимаясь в мягкое тепло тела Ильи, и опустошает себя. Никогда раньше он не испытывал что-то настолько остро, как сейчас. Волоски на бёдрах Ильи и над его членом щекочут сверхчувствительную кожу Шейна, посылая дрожь по всему телу. Казалось, будто это никогда не закончится, но теперь действительно всё. Со стоном Шейн позволяет себе упасть на Илью. Тяжело дышит, прижимаясь к месту, где, по его мнению, находится ключица Ильи, но пока не может открыть глаза. Затем чувствует, как кто-то вздрагивает под ним, и Шейн вспоминает об ушибленных рёбрах. Он пытается отодвинуться, приподнимаясь на дрожащих его руках, но затем Илья переворачивает их на бок. Одна нога остаётся обхватывать Шейна, в то время как другая скользит между бёдер. Он осторожно стягивает презерватив, и внезапный порыв воздуха, касающийся влажной и чувствительной кожи члена, вызывают стон, который заглушается любящими губами Ильи. — Не двигайся, — бормочет Илья. Он поворачивается и бросает презерватив в корзину для бумаг в углу. — Я не могу, — отвечает Шейн. Он прочищает горло, морщась от сухости, поднимается верхней частью тела выше и прижимается лицом к шее Ильи. Так он прячется от света ламп, который внезапно кажется слишком ярким, похожим на неизбежный дневной свет, приносящий стыд, осознание и обожание. Свет, источник которого кажется бесконечно далёким и недоступным. Илья же двигается. Его пальцы перебирают волосы Шейна, убирая влажные пряди со вспотевшего лба. Затем костяшками касается спины Шейна, удерживая на месте. — Ты в порядке? — Да, — отвечает Шейн и целует в шею. — Я в порядке. Ты? — Я всегда в порядке. Шейн проводит рукой по груди Ильи и кладёт ладонь над его сердцем. Большой палец касается золотого крестика, который тот никогда не снимает. — Мне лучше... — Остаться, — говорит Илья. — Ненадолго, — соглашается Шейн. — Я сказал команде, что вернусь вечером. — Они не будут проверять. — Но могут проверить, — говорит Шейн, но не верит в этом. Никто никогда не заходит к нему в комнату, предварительно не написав сообщение. Следующий поцелуй Ильи совсем невесомый на контрасте с тем, как крепко он сжимает руки вокруг тела Шейна. Гладит по затылку и шепчет что-то по-русски. Наклоняет голову, чтобы снова прижаться своими губами к его в долгом, глубоком поцелуе, от которого у Шейна поджимаются пальцы на ногах. Из-за этого Холландеру хочет нарушать правила, которые когда-то установил для себя много лет назад, и наконец остаться. Но как бы сильно ему не хотелось, это единственный принцип, который он никогда не нарушает. А Розанов никогда не просит дважды. Поэтому ответ на вопрос, который Шейн слишком боится озвучить, приходит сам по себе. «Останься», — читается в глазах Розанова. И Шейн остаётся. Но ненадолго.