Пока стрелка не замрёт

Жуткий крик женщины разорвал комнату, оглушая и отражаясь от стен. Кристина кричала истошно, надрывно — как режут. — Тише, Кристина, всех гостей распугаешь, — недовольно прошипела женщина средних лет, суетившаяся возле кровати. — В самом деле, будто в первый раз рожаешь, — поддержала другая, моложе. Кристина, лежавшая на широкой кровати с красным бархатным балдахином, лишь закричала ещё громче. Женщина средних лет покачала головой и пробормотала что-то себе под нос. Несмотря на внешнее раздражение, она искренне переживала — как за Кристину, так и за всех своих девочек. Для них она была почти матерью. Анастасия. Бордель-маман. Её дом считался одним из самых престижных в городе — это было ясно с первого взгляда. Богатое убранство комнаты, тяжёлый бархат, массивная мебель. У стены стоял чайный столик с медным тазом тёплой воды, рядом — комод с зеркалом, возле которого суетилась совсем юная девушка. Подруга. Почти сестра. Та, что должна была помогать при родах. Ей было не больше шестнадцати, но она уже работала куртизанкой. Другой мебели в комнате не было — да и зачем? Если люди ебутся и на стоге сена, то кровати с чайным столиком более чем хватит. Так рассуждала Анастасия. Роды проходили здесь, в одной из комнат борделя, и принимала их сама Анастасия. Не из-за нехватки денег — её развлекательный дом приносил немалый доход. Просто Кристину нельзя было отправить в лечебницу. Оттуда такие, как она, редко возвращались. Общество давно признало Кристину сумасшедшей — за вспышки ярости, за жестокость, за стеклянный взгляд и пугающую манеру рассуждать. Бордель-маман Анастасия приютила её, когда той было всего семь. Забитая, дикая девчонка долго не могла прижиться в новом месте, но тёплая забота и терпение Анастасии сделали своё дело. Со временем странности Кристины притихли, она научилась жить среди людей и говорить с ними, не пугая. Когда ей исполнилось пятнадцать, Анастасия дала ей работу в борделе. Кристина быстро стала популярной — многим клиентам нравилась её холодная жестокость в постели. В последние месяцы у неё появился постоянный клиент — статный, немногословный мужчина. Он приходил часто и требовал только Кристину. Анастасия была довольна: платил он щедро, не торгуясь. И вот теперь её дитя, девятое по счёту месячное проклятие, рвалось наружу. Это был уже четвёртый ребёнок Кристины. Но впервые был известен отец — Нортон Морвен. Для Анастасии он казался просто влиятельным человеком с тугим кошельком. Она не знала, откуда у него такие деньги. Нортон Морвен — а для заказчиков Палач — был одним из самых известных наёмников. Дорогим. Безупречным. И абсолютно безжалостным. Он убивал не только врагов своих нанимателей, но и самих нанимателей, если считал нужным. Пока другие прятали следы, Морвен делал наоборот: он потрошил тела, выворачивал их наизнанку, развешивал кишки по люстрам, фонарям и ветвям деревьев. Это была его подпись. Все знали — здесь был Палач. Но никто не знал его лица. Даже клиенты. И сейчас его дитя разрывало Кристину изнутри, отчаянно пытаясь вырваться в этот мир. — О мой бог, вытащите его уже из меня!!! — истошно закричала Кристина. — Да тише же ты, успокойся, — шикнула на неё Анастасия, силой раздвигая ноги роженицы. — Ещё даже голова не видна. — О мой бог, больше никогда никому не дамся! Блять! — бранилась Кристина. — Это правда настолько больно? — с лёгким испугом спросила младшая девушка, глядя на страдания своей названой сестры. — Ты даже не представляешь, блять, насколько, — хрипя от боли, ответила лежащая. — Да нет, успокойся, дорогуша, Кристина уже драматизирует, — ответила бордель-маман, готовя пелёнки, тряпки и ножницы. — А у вас что, есть дети? — спросила младшая. — Конечно, милая. Каждая проститутка рожала как минимум три раза, — спокойно ответила женщина. Их беседу прервал очередной надрывный стон Кристины. — Тужься, дорогая, тужься. — Агххх… — А что будет с этим ребёнком? — внезапно спросила младшая. Анастасия резко выпрямилась. Конечно, она всем своим девочкам говорила, что будет с их детьми. Они куртизанки — у них нет ни времени, ни средств на ребёнка. Им нужно работать. Дети сдаются в приют или даже выбрасываются. Нелёгкая жизнь куртизанок не разрешает им иметь детей. Даже если какая-нибудь захочет оставить ребёнка, ей придётся уйти из этого бизнеса. Это было правилом многих известных развлекательных домов, и дом Анастасии не был исключением. А куртизанке не легко найти другую работу. Как говорится, время — деньги, а ребёнок требует слишком много времени. И судьба этого, ещё даже не рождённого, уже изначально была предрешена. Вопрос был не вовремя, и Анастасия не сочла нужным на него отвечать. К тому же юная куртизанка и так знала этот горький ответ. — Тужься, милая, тужься… Я уже вижу головку… — отвернувшись от младшей, сказала маман. — А-а-а-а, агххх… Сука, Нортон, мразь, чтоб он сдох!!! — надрывалась Кристина. — Тише, тише… — причитала Анастасия. — А ну-ка, милая, подай мне пелёнки, — обратилась она к застывшей младшей. — Скорее. — Агххх!!! — Тужься, тужься… Уже почти всё, дорогая, — приговаривала бордель-маман, держа наготове чистые пелёнки. Затем, взглянув на слегка взволнованную младшую, она строго произнесла: — Соберись и возьми ножницы, и подойди наконец сюда. Я тебя позвала помогать, а не трястись в углу. Младшая послушно сделала, что ей было велено. — Сука! Ну вытащите его уже, я больше не могу!!! — хрипела Кристина. — Да, да, Кристина, ты молодец, ещё чуть-чуть… И-и-и… вот… Детский крик разнёсся по комнате, словно оповещая всех собравшихся: появилась новая жизнь. — Ну-ну-ну… — покачивала ребёнка Анастасия. — Разрезай пуповину, скорее, — обратилась она к младшей. — Такой маленький… тише, тише… Она взглянула на Кристину: — Это девочка. — Девочка?.. — устало пробормотала Кристина, без особого интереса глядя на ребёнка. — Да. Твоя первая девочка. — Милая, помоги Кристине помыться и привести себя в порядок! — перекрикивая плач, сказала Анастасия младшей. — А я займусь ребёнком. Бордель-маман торопливо замотала маленькое окровавленное тело в пелёнки и покинула комнату. Она не дала матери даже нормально взглянуть на ребёнка. Всегда так делала — чтобы её девочки не успели привязаться. Она не хотела их ранить. Да, они поступали жестоко, бросая детей, но выбора у них не было. Несмотря на свою работу, Анастасия оставалась доброй женщиной и не желала причинять своим названым дочерям эту боль. Зайдя в свою комнату — не сильно отличавшуюся от комнат разврата, разве что здесь было больше пространства и меньше кровать, — она закрыла дверь на замок. В одном углу стояла кровать, в другом — изысканный шкаф в том же стиле. На столике возле кровати уже был подготовлен медный таз с тёплой водой и чистые пелёнки. Нежно покачивая кричащего ребёнка, Анастасия подошла к столику. — Ну тише, не плачь, маленькая… Всё хорошо, я здесь… — осторожно размотав хрупкое тельце, она по-матерински бережно смывала с него кровь и следы утробы. Отмыв малышку, она осторожно вытерла её и замотала в пелёнки. К тому времени ребёнок совсем успокоился и тихо посапывал во сне. С нежностью в движениях и глазах Анна покачивала девочку на руках, тихо мурлыча колыбельную. Раздался тихий стук в дверь. За дверью оказалась младшая. В руках она держала миску с молоком. — Это молоко Кристины для ребёнка, — шёпотом произнесла она. — Кристина поела и сейчас спит, в той же комнате, — добавила девушка, протягивая Анне чашу. — Хорошо, ты молодец. Спасибо, — с мягкостью ответила бордель-маман. — А теперь иди, иди в общий зал, там тебя уже ждут. Иди, милая… не смотри на ребёнка, — сказала женщина и торопливо закрыла дверь. Анна видела слёзы в глазах младшей и не могла этого вынести — для той это был первый подобный опыт. Сглотнув собственные слёзы, Анна поставила чашу с молоком на прикроватный столик и села на кровать. Ребёнок проснулся и, словно чувствуя, что скоро его покормят, снова завопил. — Ну-ну, тише, малышка… всех посетителей мне со своей мамой распугаете, — пробормотала она. Достав из комода чайную ложку, Анна терпеливо начала кормить девочку. Конечно, она могла дать Кристине покормить ребёнка грудью — но не хотела. По уже известным причинам. Всё снова и снова. Закончив с этим делом, Анна снова начала убаюкивать малышку, покачивая её на руках. — Засыпай, засыпай, милая… — напевала женщина, глядя в окно. За окном уже стемнело. Снежинки кружились в воздухе в своём последнем танце. Лишь одинокий фонарь освещал небольшой участок земли, укрытый белым, словно пух, снегом. Зима. Истошный мужской стон — стон блаженства — вновь и вновь разносился по стенам борделя. А ребёнок спал, даже не представляя, в каком грязном и жестоком месте появился на свет. Дитя отвратительного союза, оно сейчас тихо покоилось в руках старшей проститутки, не зная, какую судьбу уготовила ему жизнь. — Спи, малышка… — Анна осторожно уложила её на кровать. — А завтра утром я унесу тебя отсюда. В другое место. Чтобы никто из моих девочек тебя не видел. Ребёнок не ответил — лишь едва заметно нахмурились ещё не выросшие бровки на крошечном лице. — Спи.

***

Утро следующего зимнего дня Одинокая женщина средних лет, закутанная в тёплую одежду, со крошечным свёртком на руках ранним утром покинула стены знаменитого борделя. Покидая улицу красных фонарей, она торопливым шагом направлялась в сторону городских построек. Снег недовольно хрустел под ногами Анны, будто осуждая её. В такую рань на улицах почти не было людей — лишь несколько таких же укутанных прохожих встретились ей по пути. Она несла ребёнка к ближайшему приюту. Несмотря на внешнее спокойствие, внутри Анны бушевала буря. Жалость — к ребёнку, к своим девочкам, к самой себе. Ненависть — к миру, к судьбе, к собственной беспомощности. Обида. И страх. Но, несмотря на всё это, она продолжала идти, упрямо преодолевая каждый метр. И вот, наконец, цель появилась в поле зрения. Детский дом. — Ну вот и всё, малышка… мы пришли, — прошептала Анна. Поднявшись по лестнице, она осторожно положила свёрток у двери. Почувствовав холод и одиночество, ребёнок заплакал — не истошно, а горько, будто уже понимал, что происходит. — Нет, ну не плачь… пожалуйста… — голос Анны дрожал. — Прости. Я не могу иначе. Просто не могу… Она в последний раз взглянула на крошечное личико и едва слышно прошептала: — Прощай. И поспешно спустилась по лестнице, не оглядываясь. Слёзы текли по её лицу и падали на промёрзшую землю, медленно превращаясь в лёд. А снег всё так же хрустел под ногами, будто судья, выносящий приговор.

***

Это же утро, но часом позже. Дверь детского дома с треском распахнулась, и на пороге показалась восьмилетняя девочка. Она была тепло закутана — видно, собиралась куда-то идти, но, заметив свёрток у двери, замерла. — Мадам Вирдина, здесь ребёнок на пороге! — крикнула она внутрь. — Опять!!! — раздался недовольный голос. Спустя мгновение на пороге появилась пухлая старушенция с перекошенным от злости лицом. — Кто опять сюда детей таскает?! Нас и так слишком много, кормить нечем! — кричала она неизвестно на кого. Заметив девочку, старуха резко обернулась: — А ты чего встала, дверь настежь распахнула?! Иди быстро, дурында мелкая! — Да, мадам… — пискнула девчушка и, торопливо сбежав по лестнице, скрылась. — Безобразие… выкидывают детей, а потом удивляются. Зачем рожать — лучше бы сразу утопили… — бурчала Вирдина. В ответ раздался детский плач. — А ну заткнись! — рявкнула старуха, подхватывая младенца, и скрылась внутри здания. Надо сказать, убранство приюта оставляло желать лучшего: старые, местами покрытые плесенью стены, сломанная мебель, сырость и холод. Всё это больше напоминало заброшку, чем детский дом. Несмотря на это, здесь ютились около тридцати детей и пять воспитателей. Люди едва умещались в двухэтажном здании и постоянно голодали. Ещё один лишний рот был здесь совсем ни к месту — мадам Вирдина это прекрасно понимала. Поэтому она решила никому не говорить о младенце. Позже, часа в четыре, когда стемнеет, она унесёт его подальше. А пока — покормить и перепеленать. Во время этих нехитрых манипуляций старуха заметила в складках ткани бумажку. На ней было написано одно слово: Морвен. — Морвен, значит… — недовольно пробурчала она. — Даже отец известен, а всё равно здесь. Обуза. Позаботившись о младенце и убедившись, что юная Морвен уснула, Виринда покинула свою небольшую спальню и спустилась в общий зал. Там ютилось около девятнадцати детей. Воспитатели разбрелись по городу в надежде найти хоть какого-то спонсора для приюта, но уже который день возвращались ни с чем — сегодняшний, очевидно, не станет исключением. Вокруг камина сидели изрядно потрёпанные жизнью, худые и больные дети в обносках. В воздухе витал запах сырости, бедности и безысходности. — Мадам Виринда… — шёпотом обратилась к ней восьмилетняя девочка, та самая, что утром нашла свёрток. — А где ребёнок? Виринда тяжело вздохнула и, нахмурившись, посмотрела на воспитанницу. — Он умер. Не выдержал холода, — холодно ответила она. — И ты никому не должна об этом говорить. Поняла? Иначе мне придётся снова хорошенько выпороть тебя. Девочка испуганно кивнула и поспешила к остальным детям у камина.

***

Ровно в четыре, когда за окнами уже стемнело и воспитатели вернулись с обхода, Виринда, укутав накормленного младенца потеплее, покинула стены приюта и направилась к центру города. Снежинки кружились в медленном танце, радуя глаз старухи. Нет, она не собиралась убивать ребёнка — на её душе и без того хватало подобных грехов. Она намеревалась оставить девочку там, где ежедневно проходит множество людей. Вскоре Виринда добралась до библиотеки. Мороз крепчал, но площадь была оживлённой: проезжали экипажи, спешили прохожие. Она опустила младенца на порог — так же, как утром Анастасия оставила его у дверей приюта. Девочка заплакала. Никому не нужная, всеми брошенная, одинокая. — Удачи тебе, Морвен, — тихо произнесла Виринда и поспешно удалилась.

***

Истошный крик младенца у дверей центральной библиотеки в тот вечер так и остался криком в пустоту. Люди проходили мимо — спешили, отворачивались, делали вид, что не слышат. Кто-то ускорял шаг, кто-то морщился, будто звук был назойливым шумом, а не мольбой о помощи. Снег продолжал падать, медленно укрывая плачущий свёрток, словно сам мир пытался стереть его существование. Белые хлопья ложились на ткань, на крошечное лицо, на дрожащие ручки. И никто не остановился. Ребёнок, появившийся на свет всего день назад, уже оказался лишним. Отбросом. Ошибкой. Маленькое сердце билось часто и слабо, сжимаясь от холода и одиночества, не понимая, что происходит — лишь чувствуя, что помощи не будет. Мир встретил её так же, как и принял: равнодушно, жестоко и без жалости. И ночь продолжала идти своим чередом. Когда силы Морвен были уже на исходе, дверь соседнего с библиотекой здания со скрипом отворилась. На крыльцо вышел мужчина лет сорока — высокий, сутулый, в поношенном пальто, пахнущий табаком и холодом. Он собирался выкурить пару сигарет, просто чтобы переждать вечер и унять мысли, но его взгляд зацепился за неестественную тень у порога библиотеки. Сверток. Слишком маленький. Слишком неподвижный. Мужчина замер. Несколько секунд он просто смотрел, не веря, потом шагнул ближе. Ткань была влажной от снега, пальцы младенца — ледяными. И всё же… он уловил едва слышный, прерывистый вдох. Не плач — жалкую попытку дышать. — Чёрт… — вырвалось у него хрипло. Не раздумывая, он подхватил свёрток, прижал к груди, закрывая от ветра собственным телом. Сердце ребёнка билось слабо, будто каждую секунду решало — стоит ли продолжать. Мужчина резко развернулся и почти бегом вернулся в здание, из которого вышел: тёплый, тёмный дом, пахнущий пылью, бумагой и маслом для механизмов. Дверь захлопнулась за его спиной, отсекая мороз, снег и равнодушный мир. Маленькая Морвен впервые за эту ночь оказалась в безопасности, не под открытым небом. Это здание было его домом — или, точнее, городской часовней, где он жил и работал, присматривая за ней. Он мастерил часы, умел чинить механизмы и понимал их устройство так, как понимал сердце вещей. Быстро поднявшись по винтовой лестнице, он разворачивал мокрую ткань, не заметив, как из неё выскользнула маленькая бумажка и упала под заваленный чертежами, деталями и часами стол. Он осторожно положил младенца на мягкое кресло, накрытое тёплым пледом, рядом с потрескивающим камином. Бегом побежал за чистыми простынями и вернулся, нагрев воду до приятной температуры. Аккуратно опускал крошечные ручки в воду, пытаясь вернуть тепло и жизнь малышу. — Ну же, малышка… давай… — шептал он, растирая её ручки. — Всё будет хорошо, я тебя не оставлю. Приди в себя. Он возился с ней почти полчаса, и наконец жизнь вновь вернулась к крошечному телу. Она медленно открыла глаза. — Слава богу… ты жива… — с облегчением вздохнул часовщик. — Ну-ка, иди сюда. Он заботливо вытер её и запеленал, как умел. Потом понял, что ребёнка нужно накормить, и взял сверток с молоком, направляясь на кухню, чтобы его разогреть. — Что же с тобой случилось, а? — размышлял он вслух, помешивая молоко в кастрюльке. Ответа не было, лишь треск огня в камине сопровождал его слова. — Знаешь… ты попала сюда совсем не вовремя… — продолжал он, тяжело вздыхая. — Я даже не знаю, что с тобой делать. - Может… мне тебя оставить? Будем друг другу компанией. Да и наследник мне нужен… Вряд ли кому-то ты нужна, раз ты оказалась посреди ночи на пороге библиотеки… Его монолог прервал тихий детский писк. — Х-хех… ну что ж, я полагаю, это был твой первый способ поговорить со мной, да? — улыбнулся он. После того как он покормил девочку и уложил её спать, часовщик смог выйти на улицу и закурить. Дым медленно поднимался в морозный воздух, а он думал о своей новой наследнице. Жизнь его была нелегка: заботы, бесконечная работа, одиночество. Но судьба, похоже, решила вмешаться и подарить ему этот неожиданный подарок. Однако едва он начал наслаждаться тишиной, истошный крик ребёнка снова раздался из дома. Часовщик улыбнулся, вернулся в мастерскую — его рабочее пространство, заваленное чертежами, деталями и часами, казалось живым. Вдруг взгляд упал на маленькую бумажку под рабочим столом. Он поднял её и прочитал: Морвен. Снова раздался детский писк. Он поспешил в спальню, подхватил сверток на руки и радостно закружился по комнате, смеясь. — Значит, твоя фамилия Морвен, малышка. А знаешь что? — сказал он, поднимая её над головой. — Я назову тебя Алисия. Алисия Морвен. Как тебе? Малышка чихнула в ответ. Часовщик расхохотался, кружась по комнате: — Алисия Морвен, дочь старого часовщика Ника Гувина!