Правила жизни для мудаков и людей получше

По реке плывёт топор

Из села Кукуева,

Ну и пусть себе плывёт,

Деревяшка хуева

— Реверберация сопровождает любой звук, возникший в естественной акустической среде. Возникает она при отражении звуковой волны от каких-либо препятствий и ее возврата в точку прослушивания, — Воксу отчаянно хочется удариться головой о парту, пока где-то в другом конце аудитории бубнит стремительно высыхающий старик. Из его карманов иногда неиронично сыпется песок, вроде как от какой-нибудь работы в саду. Воксу решительно плевать на него и на аудиовизуальное производство, у него есть какие-то там лекции, которые достаточно выучить за сутки до зачёта и забыть обратно. А ещё, почему-то, прямо перед ним, на привычном и излюбленном месте нет Аластора. Сукин сын, при всём уважении к его матушке. Нет привычного предмета наблюдения и заодно защиты Вокса от цепких взглядов преподавательского состава. Приходится изображать стабильного и полностью здорового студента, Вокс даже иногда неловко черкает что-то в тетради. В основном там были анекдоты, партии в крестики-нолики с собой и только иногда конспекты. — В физике различают два типа реверберации — естественную и искусственную, когда различными техническими средствами достигают усиления, умножения и модуляции волн. Подобно этому в современной медиакоммуникации мы наблюдаем, с одной стороны, естественное «затухание» любой новости. Вокс давит в себе страдальческий стон, а потом ругательство, потому что он пиздец какой приличный студентом и заранее мог выклянчить билеты, автомат и вообще до сих пор не проёбывался. Даже когда его нещадно бьёт по голове и внутренним органам похмелье. Возможно, они вчера немного перебрали. Возможно. Но ему было так охуительно заказывать такси и ехать домой под оранжевым светом фонарей. Чем дальше было от центра, тем меньше было разнообразия в освещении, но Вокс не хотел жаловаться. Он был пьян и абсолютно счастлив, когда Валентино сполз головой на его колени и позволил чесать себя по выбритым вискам. Вокс как-то слишком сильно тащился по его короткому ёжику розовых волос сбоку. И по тупому маллету. Поразительно, как Вал вообще додумался всучить краску и бритву в руки Воксу, для которого нарисовать что-то, круче параллелепипеда в девятом классе, было тяжёлой задачей. Не умеет Вокс некоторые вещи, даже не отрицает, что не умеет. А Вал вручил с таким доверчивым видом и позволил Воксу сотворить хаос на его голове, а теперь раз в то, как ему взбредёт в тупую недобритую башку, просил повторить. Вокс и повторял, как получалось, в какой-то момент он даже стал гордиться. В тот момент, когда он мог пялиться на тупую башку Вала на своих коленях и чесать его, будто бы огромного ласкового кота, пока таксист подозрительно на них косился. Они имели право. Во всех смыслах. Ночь же была, даже ночь с понедельника на вторник. Возможно, это было главной ошибкой. Вал отсыпался дома, счастливый и укрытый, потому что Вокс был ахуительным другом, когда принёс ему аптечку и ебучую бутылку минералки. А Вал вместо благодарности утром вцепился Воксу в ногу, когда тот пошёл собираться. Теперь от падения на пол болел подбородок. Никакой совести. Никакой благодарности. Почти обидно. Или Вал уже не отсыпался. Вокс пялится на загоревшийся дисплей телефона и потягивается, открывая переписку. Вал прислал пятиминутное голосовое, за что был послан справедливым “Буквы платные?”. Вокс долго ещё гипнотизирует взглядом надпись, что Валя там записывает очередное голосовое. Справедливости ради, Валены возмущения были просты и понятны. Сначала все вокруг заявляют, что нужно говорить словами через рот, а потом отказываются слушать голосовые. Вокс бы послушал, он всё ещё был ахуительным другом, но ему хочется умереть на месте, а не разбирать похмельные жалобы. Следующее сообщение вышло намного эмоциональнее, если судить по звуковой дорожке, и длиннее. Вокс от греха подальше закрывает переписку, трезво рассудив, что Вал сейчас отрубится и забудет, что что-то пытался говорить. А вот препод не отрубится и, возможно, даже пробубнит что-нибудь полезное для осознанной журналистской жизни: — Её повторы, отклики и отражения распространяются широко в первый момент, но со временем становятся все слабее — до полного исчезновения; с другой стороны, данный процесс имеет явно искусственный ха­рактер, он проходит в активной среде, где каждый его участник может на любом этапе изменять и интерпретировать сообщения. На само деле, Вокс уже оставил желудок в толчке своей шараги, а теперь ему ужасно хочется вскрыть черепушку и промыть мозг, чтобы то, что там болело, перестало болеть. А потом ему нужно утонуть в мягком матрасе и прикрыться одеялом. А потом попинать Вала за голосовые и потому что тот отбил Воксу все рёбра и, наверное, переломал плечи, когда они забирались в подъезд. Вообще-то, там было немного легче. И немного страшнее. Но это были детали, когда они, слепые и пьяные, врезались в широкую спину одетого вечно в чёрное мужика. Мужик был не местный, но знакомый. Всё таскался к соседу по лестничной клетке с видом самого сурового во всём мире выбивальщика долгов. Вал через пару встреч окрестил его Дядей Коллектором, Вокс подхватил кличку. Соседа было жалко, он казался безмерно милым и безобидным, а тут такой дикий чёрный шкаф. Даже если этот самый дикий чёрный шкаф очень услужливо придержал пытающегося сползти на пол лифта Вала и даже помог Воксу дотащить пьяную тушу до двери и опереть на стенку. Помог и пошёл в ебучие четыре утра долбить в дверь соседу. Вокс не вслушивался в их разговор, но сосед явно не был доволен ночным визитом. Вокс вместо этого потратил час на подготовку радостного утра для Вала, а потом ещё три на попытки выспаться. Ночь была весёлой, даже очень хорошей, но не настолько, чтобы получать за неё такую расплату. Дверь аудитории скрипит, пропуская знакомую тень. Аластор бесшумно скользит за спиной старика и удовлетворённый происходящим падает на стул рядом с Воксом. Тот от неожиданности вздрагивает и выпусткает из слабых пальцев ручку. — Какого хуя? — Парадокс современной массовой коммуникации состоит в том, что в ней на первый план выходит производственный аспект, когда главными становятся скорость и дешевизна продукта при со­хранении его качества, — голос звучит на всю аудиторию так демонстративно, что Вокс непроизвольно морщится и вжимает голову в плечи. Возможно, вопрос был слишком громким, хотя Аластор даже ухом не ведёт. Он всё ещё выглядит совершенно безукоризненно. До желания сточить трением эмаль на зубах. Вокс бы возмущался, если бы был способен на какой-либо мыслительный процесс. — Я купил тебе пиво, — очень любезно делится Аластор на ухо. Вокса дёргает и снова начинает тошнить, он цепляется зубами в нижнюю губу и подпирает подбородок кулаком, тихо загудев вместо ответа: — Зачем? — Тебе нужно будет опохмелиться до того, как мы пойдём, выглядишь не соображающим, так нельзя, — Аластору так определённо похуй на то, что у Вокса, возможно, были планы получше, чем идти куда-то вместе с ним. — Ты опоздал, потому что покупал мне пиво? Это всё, что действительно его волнует. Аластор пожимает плечами. Он не приставал все выходные и даже понедельник, будто бы специально выжидал дня, когда Вокс перестанет соображать. Идти не хочется, то есть хочетс, но исключительно в сторону родной кроватки, раздеваясь по пути. Аластор купил ему пиво. Вокс мог бы продержаться пару лишних часов на бутылке и мысли, что он за эти пару часов сможет распиздеть Аластора на что-то стоящее. В этом, по большей части, заключается его план: вытащить ответы на все вопросы за обычной прогулкой, раз уж Аластор настаивал. Дурацкий спор. Самый ебанутый из всех, которые Вокс только мог себе представить. Но споры – святое. Они ещё и руки пожали, будто это имело такое огромное значение, будто бы условие было выполнимо. Глупость чиста. — И куда мы пойдём? — Вокс косится на своего новообретённого соседа, даже не пытаясь скрыть скептичного настроя. Аластор жмёт плечами, старательно выводя буквы в тетради. В глазах у Вокса всё плывёт, ему кажется, что этот ебанутый чертит что-то совершенно ненормальное, рисует уродливыми буквами неизвестное изображение, а не пишет. Аластор может. Кто знает, как лесные духи накапали ему в черепушку этим утром. Вокс тыкает его локтем и демонстративно супится, потому что молчание вместо ответа его решительно не устраивает. Вокс стабильно ненавидит неизвестность. — Слушать червя, куда же мы ещё можем пойти, — и улыбается, сволочь, будто сказал что-то очевидное, а тупым из них двоих был Вокс, раз уж не знает таких простых истин. — Какого ещё червя? Аластор тыкает в открытую тетрадь и замокает, будто бы ничего интереснее лекции не слышал в жизни. Вокс пялится на красивую клеточку и думает, что она очень мило расползается перед глазами и вообще разводы краски на полях от ублюдского производителя или капнувшего когда-то там кофе, красивые; тетради вообще что-то вроде произведений искусства, которые никто не ценит. А потом до него доходит, что получилось подумать мысль дольше, чем старик шамкал очередное предложение про звук, парадоксы и что-то там про СМИ. Вокс так сильно радуется этому, что позволил себе утонуть в полубредовых идеях где-то на границе сна и бодрствования, пока Аластор заботливо не тыкает его в плечо, заставляя снова поймать связь с реальностью. — Ладно, где этот твой червь? — через пять минут Вокс вяло тащит ноги в направлении хуй пойми чего, отставая от Аластора где-то на полшага. У него в желудке плещется выпитая практически залпом бутылка вишневого Гаража и вселенская трагедия человека, которого заставляют существовать после пьянки. Внешне зрелище такое себе, не очень презентабельное, а распугивать перегаром пекусов и преподов не хочется, потому стратегическое решение свалить сразу из курилки, начихав на стилистику и остальные пары, вполне себе разумно. Аластор гробит свою репутацию приличного студента и совершенно не запаривается по этому поводу, будто бы черви были намного важнее бумажки, которая превращает человека в высококвалифицированное говно. А Воксу теперь предстоит жить с репутацией плохой компании, которая убивает такого хорошего мальчика. — В реке, — сообщает наконец Аластор с видом, будто в детсаде заставляет Вокса учить цвета. Цвета было учить проще, чем поверить в то, что Аластор ухватился за самую дурацкую из городских баек. — Ты серьёзно? Тот червь? — Вокс даже тормозит от удивления ровно перед пешеходным переходом с горящим зелёным человечком. Возможно, цвета он не доучил. Аластор ступает на проезжую часть и требовательно тянет сначала за рукав куртки, а потом крепко цепляется за запястье и насильно ведёт за собой. Вокс выдыхает, пытаясь отстраниться, но в итоге только послушно сдвигается вперёд. Никто из них не любит вторжение в личное пространство, но они оба любят вторгаться самостоятельно. Кожу обжигает там, где её держали пальцы. Вокс слишком отвлекается на это ощущение, чтобы думать о чём-то другом. Он хочет вспомнить, чувствовал ли такое раньше. Возможно. Когда-то вечность назад за школьной партой. — Он самый, мутировавший после от химических отходов, — Аластор отпускает его руку и шагает раза в два быстрее, Воксу пришлось ускориться следом. В сторону набережной. Конечно, блять, в каждом уважающем себя городе должна быть набережная, чтобы отвечать несчастным приезжим, где самое лучшее место, куда обязательно стоит сходить, будто бы не всё они напоминают одна другую. Воксу набережная нравится. В конце концов, там была вода, успокаивающие волны и потенциально там могли бы плавать акулы, если бы это была не засранная уральская река, а океан. И с чайками он отлично ладит, сколько бы на несчастных птиц не наезжало всё человечество. Это Вал не ладит, вокруг него всегда поднимался гомон и пронзительные крики. — Всё так, как говорят. Червя вместе с отходами из земли вынесло в реку и от обилия места он разросся до невероятных размеров, — Аластору бы водить экскурсии по проклятым местам, голос и подача идеально подходят. Вокс вслушивается в нечеловеческий бред и пытается перестать чувствовать головную боль. Она неприятно давит на виски и шуршит вместе с шумом ветра. Вокс рассматривает дорогу под ногами, иногда позволяет себе прикрыть глаза и вслушаться в приближающийся к ним бурный поток воды. Пахнет свежестью, тиной и облегчением. Он вроде и не сын Посейдона, но возле воды всегда становится спокойнее. Даже лучше, чем возле огня или рабов. Лучше только возле листающего утреннюю ленту ТикТока Вала. Чёрт, о чём он думает. — Теперь он ловит чаек, голубей и рыб, а если ему повезёт, а тебе — нет, он получит человечину, — Аластор резко разворачивается и тычет пальцем Воксу в грудь, надавливая на солнечное сплетение, будто собирается пробить в нём дыру. Вокс медленно моргает и отступает назад, осознавая, что они оказываются на месте, пока ноги для него интереснее знакомого маршрута. — И что теперь делать? — река бьётся о ступени совсем рядом, шум становится громче, перекрывая всё остальное. Аластор кивает вниз и шествует к бурному потоку, садится на корточки совсем рядом с водой. Вокс не находит идеи лучше, чем последовать его примеру. Колени хрустят, и он здраво рассуждает, что лучше сразу опуститься на задницу и потом постирать несчастные джинсы, чем позорно рухнуть в процессе того, что там Аластор собирается делать. — У тебя есть устройство, которое мы швырнём в воду, чтобы мутант-червяк приполз на его вибрации? Аластор заулыбается весело, будто действительно оценивает шутку, и качает головой: — Нет, конечно. Тебе просто стоит закрыть глаза и прислушаться, чтобы его услышать. Он определённо ебанутый. На голову. Глухо отбитый и страдающий от слуховых галлюцинаций. Вокс собирается презрительно фыркнуть и уйти, но у них спор, а спор — святое, его условия нарушать не стоит. Вокс переводит взгляд на реку и вытягивает одну ногу к ней, стремясь устроиться поудобнее — они всё равно уже оба выглядят, как ебанутые. Аластор даже начинает игнорировать существование окружающего мира, стоит только закрыть глаза. Вокс пялится на его совершенно умиротворённое выражение лица и мягкие волосы, растрёпанные ветром. Аластор обычно не позволяет себе такой вид, и Вокс не собирается думать о том, что это зрелище — какое-то особенное. Но он думает. Думает так, что не замечает капитуляцию собственного скептицизма. Это всё спор — он не развалится, если немного послушает шум воды. Он ведь уже по-ублюдски сидит на пыльном весеннем камне. Вокс вздыхает со всей трагедией мира и закрывает глаза. За спиной шумят прогуливающиеся люди. Вокс чётко слышит про прогулянную математику, некачественные пакеты и ту самую новую серию сериала, которую обязательно надо посмотреть. Вокс стал пропускать сериалы с того раза, как смотрел сорок минут серии три дня. Стало тяжело. Он трясёт головой и пытается переключиться на шум накатывающего речного потока и далёкие вопли птиц. Он думает, что мог бы сидеть так на палубе какой-нибудь личной яхты — даже на тех, что за завышенные цены гоняют по Исети с желающими побыть поближе к водичке. Вокс слышит, как они гудят двигателями и шуршат, рассекая водную гладь. Вокс слышит сразу всё, пока разнообразие звуков не начинает сливаться. Пропадает завывающий весенний ветер, растворяются голоса, уступая место шороху. Вокс замирает, перестав ощущать собственное дыхание. Аластор рядом тоже не подаёт признаков жизни. Мир вообще начинает медленно останавливаться, оставляя только охватывающее больное похмельем сознание ощущение тревоги. Вокс точно что-то слышит. Где-то за шумом воды он слышит, как по илистому неровному дну, сшибая камни и распугивая полудохлых мутировавших рыб, расталкивая водоросли, скребётся гигантское червивое брюхо. Вокс думает про раненую чувствительную кожу, про уродливый рот и про то, как червь подтягивается и кидает мощное тело вперёд, медленно сотрясая речное дно. Он где-то там, так глубоко, что Марианская впадина нервно курит в сторонке — даже она не в состоянии вместить эту ползучую тварь. А тут он передвигается, пристраивается, чтобы проглотить очередных птиц — или даже людей. Если кто-то засидится здесь ночью, его точно съедят. Червь не оставляет живыми тех, кто смог его услышать. Что-то в желудке болезненно скручивается, Вокс сжимает собственные джинсы и замирает, почему-то ужасно боясь перестать слышать, как тварь ползёт по дну. Ему чудится, как червяная кожа втягивает в себя кислород, уничтожая популяцию рыб. Он сам забывает, как дышать — становится почему-то ужасно сложно, Воксу тоже не хватает кислорода. Он начинает сопеть сильнее, пытаясь поймать ртом как можно больше воздуха. Хриплое, тяжёлое дыхание смешивается со звуком передвижения где-то там, под толщей воды. А потом Аластор совершенно бесцеремонно тыкает его носком ботинка в колено. Когда только ублюдок успел встать? Вокс дёргается и рефлекторно отшатывается, больно проезжаясь по камням. Он раздражённо шипит и изображает крайнее недовольство. — Ну и как тебе? Слышал что-нибудь необычное? Вокс собирается признаться. Возможно, действительно собирается — ему всё ещё не по себе, но это будто бы заранее делает его проигравшим. И мёртвым. Приходится покачать головой и подняться на ноги. У него даже получается изобразить выражение презрения, с которым он, по сути, ебёт в рот Аластора и все его дурацкие червивые приколы. Это глупо. И просто странно. — Ничего не слышал. Ты страдаешь хуйнёй. — Может, тебе тебе нужно ещё время? Вокс против воли позволяет всему ужасу от одной только мысли о продолжении отобразиться на лице — он даже мотает головой для убедительности под мерзкую улыбочку Аластора, уверенного в своей победе. — Так я и подумал, — совершенно удовлетворённо заявляет тот и разворачивается спиной к Воксу и уважаемому червю. Его здесь больше ничего не интересует. Вокс только косится последний раз на реку — и наконец учится снова нормально дышать.

***

Дома пахнет сигаретами. Вокс хлопает дверью и гремит ключами, бросая их на полку. А через мгновение его окатывает холодом знакомый тон: — Выглядишь ужасно, — Вельвет высовывает голову из открытой ванной и выпускает в коридор дым от сигареты. Вообще-то их куколка не курит — особенно в приличном обществе. Но едва ли Вала здесь можно считать приличным обществом, а Вокс — даже если сам немного походит на приличного — о чужих пристрастиях не болтает и вообще выказывает уважение к дорогим сигаретам, не фукая от тяжёлого запаха. Но сегодня ему паршиво, так что Вокс позволяет себе поморщиться, пока выбирается из кроссовок. — Чувствую себя не лучше, — говорит он, сбрасывая рюкзак на пол возле шкафа и потягиваясь к вешалке, чтобы хотя бы повесить куртку. — Не жалуйся, Вокси, я предложил тебе остаться дома, но ты сам сбежал, — протягивает Вал, вытягивая ноги в проход. Вокс косится на него и трагично вздыхает. Его маленькая компания оккупировала ванную и расселась, будто в оперном театре под кавер Говночиста. Вокс потирает переносицу и двигается к ним шаркающими шагами. — По какому поводу собрание? — он тыкает Вала носком в колено, заставляя того собраться и уступить место. Садиться на бортик не хочется, а сидеть на земле Вокс сегодня уже привык. Пол хотя бы с подогревом. — Если бы ты слушал мои сообщения, то всё бы знал, — плаксиво ноет Вал, от его тона снова начинает болеть голова. Вокс издаёт протяжное грустное мычание, опускаясь на пол и прижимаясь виском к чужому колену, после чего получает успокаивающее прикосновение к волосам, хотя они и спорят. — Никаких собраний, я просто на пару часов использую вас как перевалочный пункт, — Вельвет хмурится от переизбытка возмущения, что её визит расценивают, видимо, как пришествие Христа, когда ей этого не хочется. Было бы больше времени — точно бы затребовала и омовение ног, рыбу и вино, но не в этот раз. Вокс трясёт головой и случайно врезается в ногу Вала, выдав ещё одно болезненное мычание. — А в ванной вы, сумасшедшие, что забыли? Валентино вместо ответа неопределённо кивает куда-то на потолок. В этот момент Вокс понимает, что его друзья — весьма странные личности: один разговаривает с червями, делится вишнёвым пивом и угрожает расправой с помощью куклы вуду; ещё двое торчат в ванной и подслушивают ругань соседей сверху. В подтверждение теории где-то наверху раздаётся глухой удар об пол. Кого-то или что-то тяжёлое уронили. Вельвет морщится и опирается ногой о бортик ванной. Ей-то удобно сидеть на полудохлой стиралке, а Вал ёрзает на месте, иногда случайно врезаясь Воксу в плечо или в лицо с какой-то особенной периодичностью: только удаётся отойти от прошлого столкновения, случается новое. — Пиздец, — резюмирует Вокс, подозрительно пялясь на белый потолок, пока наверху поднимается плач и раздаются женские крики. Дело странное, но привычное. Ебанутая звукоизоляция собирает все споры и крики почему-то в санузле, позволяя разбирать драматичные семейные разборки во время мытья. Вокс иногда мстительно надеется, что валины завывания во время мытья где-то около четырёх часов утра тоже слышно. Мотать нервы так взаимно. Подслушивать иногда интересно: даже если стены проглатывают часть слов, интонации и сторонние звуки восполняют всё. Это, на самом деле, что-то среднее между постановкой и пыткой для нормальных людей. Но из их компании нормальностью отличается только капающий кран, который не хочет переставать капать, сколько бы Вокс ни брался его чинить. Слесарь из него поганый, но кран затихает на пару дней, а потом обязательно отрывается. Хотя бы этой самой парой дней можно гордиться. Вельвет покачивает ногой, иногда ударяя пяткой о стекло стиралки. Никто из них не умеет сидеть спокойно, но у неё хотя бы эти движения обычно кажутся мирными и даже элегантными. Вокс зависает, будто загипнотизированный, смотря на маятник. Он даже привыкает к шоколадному дыму и расстраивается, когда Вельвет тушит сигарету в переполненной пепельнице. Где-то там наверху разрежается новой порцией плача ребёнок. Судя по многочисленным крикам, продолжающимся уже несколько лет, ребёнок успешно приближается к окончанию начальной школы, получая болезненные уроки большую часть вечеров. Болезненные уроки получают, кажется, все без исключения где-то там наверху. Послышался ещё один удар. А потом надрывный плач и грохот теперь уже точно какого-то предмета. Судя по крикам, проблема в литературе. Вокс морщится и лениво протягивает: — Ностальгией повеяло. — Зато вырастет нормальным, — лениво отвечает Вал, даже делает сочувствующий тон, на который он способен. Вельвет подозрительно косится на них, морщится и презрительно фыркает, наглядно демонстрируя своё отношение к озвученной точке зрения. Вокс, чувствуя согласие с соседом-приятелем-не-подчёркнуто-парнем, отвечает: — Ну, вырос же я нормальным. Вельвет скрещивает руки на груди и качает головой: — Кто тебе сказал, что ты нормальным вырос? Вокс пожимает плечами и демонстративно тыкает в колено Вала. Тот смеётся где-то сверху, будто его не потыкали, а пересказали самый смешной анекдот в мире. Вокс помнит только несколько про Штирлица и один про вёдра говна в Аду. — Валенька тоже далёк от нормальности, он вообще ближе к таракану, чем к человеку, — доверительно сообщает Вельвет, заботливо поправляя растрёпанную розовую катастрофу на голове упомянутого таракана. Вал дуется, как большой обиженный ребёнок, а Вокс расслабленно хохочет. Тараканость у Вала не отнять. Он живучий, ещё уползает ночью при включении света. И звуки иногда подозрительные издаёт. И кусается. Больно, противно, вредно — и в любой момент, когда ему в полубритую глупую башку взбредёт. Точно настоящий таракан. Валенька, благовоспитанный сын маменьки и папеньки, способных купить ему квартиру в получасе ленивой ходьбы от центра; уверенный, накормленный на обед и ужин — потому что завтрак обычно успешно просыпает — купюрами, но никак не вниманием, брошенный на мели и выстраивающий жизнь с бизнесом через жопу, зато по-своему; обиженно фыркает на таракана. По скромному мнению, Вокса, обижаться на тараканов не стоит. Но Вал себя к насекомым не относит, хотя испытывает к ним какую-то неумолимую симпатию. И к свету, залипая на мигающие лампочки любого рода, телевизор посреди ночи и на фиолетовый свет из окон особенно весёлых садоводов. Вокс тоже залипает — проблема у них семейная. То есть они не семья! Вокс прислушивается к запущенной по трубам воде, и его почему-то передёргивает. Глупый мозг представляет ползающих там огромных червяков. Или змей, которые по народным или австралийским байкам смываются в канализацию, а потом цапают людей за голые жопы в туалетах. Всё ползающее Вокс переносит со скрипом и отвращением, а теперь в его сознании это самое ползающее ещё и приобретает гигантские масштабы. Весёлая прогулка в приятной компании добивает измученный организм. Вокса потрязивает, но, будто чувствуя, что что-то не так, он разводит Вельвет на болтовню о прошедшем Мет Галле, чтобы и их куколка радостно делилась, и был фон. Вал сползает на пол и занимается своим любимым делом во время хуёвости — выращиванием жалости. Около двух метров силы крепкими объятиями вырывают из груди Вокса сдавленный хрип. Вал всегда становится особенно тактильным и любвеобильным с похмелья, стремится подлезть поближе и вообще переехать спать под бок, чтобы его большого, бедного, больного жалели всем селом. Села нет, а Вокс обычно чувствует себя едва ли лучше, потому и не отпихивается. Или потому что не хочет. Это детали, совершенно неважные детали. От Вала пахнет перегаром и шоколадным Чапменом. — Отцепись, — исключительно ради соблюдения противоречия и удержания образа противного, сдержанного приятеля бубнит Вокс. Бубнит он куда-то в хлопковый воротник футболки, чувствуя вечное тепло чужого тела, а значит выходит не особенно внятно и точно далеко от убедительности. Вал издаёт противящееся мычание и полез трепать волосы, заставляя расслабиться в крепких руках. Вокс сдаётся, только вслушивается в шуршание гадов в трубах и слегка подрагивает, если вдруг из коридора надувает ветер. Заднице хотя бы тепло, а если бы пол с подогревом был во всей квартире, можно было бы совсем забить на кровати и матрасы. Вокс прикрывает глаза и сразу же вынужден открыть, потому что Вель легко треплет его по плечу и уточняет почему-то совсем заботливым тоном: — Может, чего от похмелья принести? Вот кто лучше, чем вся ночная подготовка, ставит Вала на ноги и делает таким довольным. Вельвет — упавшее на их головы в прошлом году благословение, может быть, немного резкое и наглое, заставившее часть одежды теперь пахнуть мягким цветочным ароматом, потому что пиздить одежду она умеет лучше всех. И кусается даже больнее, чем Валя, особенно когда кусает за губу. Вокс при первом знакомстве принял дружелюбие за флирт и до сих пор не может оправдаться количеством выпитого. Вал просто получает укусы от их общей природной вредности, а ведь ладили они плохо только сначала, сжились потом как-то. Даже жалко было разъезжаться, хотя Вельвет, очевидно, достойна места покруче. В Питере каком-нибудь, но нет — уральские горы и столетний червь в ближайшей реке. Вокс думает, что они бы с Валом приезжали к ней в Северную столицу, чтобы полапать город и поспать в подворотне, но это чистый эгоизм. — Не надо, Аластор купил мне пиво, — спустя затянувшееся молчание делится Вокс самым светлым событием сегодняшнего дня. Ему почему-то совсем не хочется говорить про их затеянный спор и про червя в реке. Не хочется, но чувство, которому Вокс успешно встаёт на горло, подсказывает, что он мог бы рассказать. Это его спор, это его проблемы, это его Аластор, разгребать нужно самому. Вокс сжимает зубы до хруста эмали, пока решает, что разберётся, не поясняя друзьям-приятелям лишние детали. Вал всё равно зло сопит, прижимая Вокса к себе ближе, будто его накрыл прилив ревности, а потом гудит обиженным тоном где-то над головой: — Наш Вокси опять возится со своим маньяком. Не ты ли был уверен, что он воспринимает тебя пустым местом? Вокс всё ещё чувствует их пристальные взгляды, ему даже приходится посмотреть на Вель и убедиться, что она подозрительно хмурится в ответ и качает головой с видом недовольной матери. Приходится оскалиться в приветливо-виноватой улыбке. — Мы поговорили, а он — не маньяк, так что всё окей, — он пожимает плечами, надеясь, что этот ответ удовлетворит их; взгляды пытаются пробить в Воксе дыру ещё несколько добрых вечностей, как ему самому кажется, а потом Вельвет тоже окончательно садится на пол и прижимается к Валу с другого бока, что-то настырно клацая в телефоне. — Пусть делает, как знает, — раздаётся с её стороны. Вокс прижимается к тёплому плечу и совсем не слушает, что там Валентино шуршит в ответ. Но шуршит он что-то недовольное, а голос его почему-то напоминает мощные взмахи крыльев или передвижение чего-то тканевого. Вокс пытается тряхнуть головой и прислушаться, а потом понять, зачем Вельвет подсунула им телефон с известными дядями и тётями в ебанутых костюмах. Кажется, тема возвращается к благотворительности. Обилие блестящего и драгоценного впечатляет слабо — Вокс сорокой не является, зато Вал восторженно бубнит ему на ухо что-то про грабёж, расстрел и корону. И кто-то из них, возможно, сам Вал, смотрится бы намного круче в этом всём богатстве. В воцарившуюся беседу Вокс лезть не хочет, ему нравится фоновый звук, а ещё нравятся наконец затихшие соседи. Может быть, там рано или поздно кого-нибудь убьют, а к ним придёт полиция, чтобы расспросить о подозрительном. Из подозрительного есть только соседский гость, но с прошлой ночи они этому гостю должны, а значит сдавать его нельзя, даже если соседа жалко. Жалко же, как известно, у пчёлки в жопке, так что никакой жалости. Размышляя про полицию, насилие над детьми и то, что по шагам человека можно определить степень его злости, Вокс почти перестаёт слышать червей в трубах. И на завывающего про молнию с дураком соседа снизу, который стабильно мучает гитару, ему становится почти наплевать. Почти. Но этого хватает, чтобы он смог поддаться домашнему покою, чувствуя ленивое растирание сильными пальцами его плеча. Вал просто любит теребить и тереть, когда увлекается разговорами. Валя вообще любит много разной хуйни. Они все трое любят. Весь мир любит заниматься хуйней, просто они трое со своей сконнектились, чтобы теперь Вокс притёрся щекой к уютному плечу, понадеявшись только, что его не бросят спать в ванной, а тряхнут, чтобы отправить в кровать.