Цифровой Разлом

      Прошли дни. Не просто сменились циклы искусственного освещения в подземелье, не просто истлели в пепельнице самокрутки из сушеных листьев. Прошло время, тот самый великий лекарь и безжалостный резчик, который медленно, но верно точит даже самый твердый камень. Лазарет Айвы, некогда уголок отчаяния и боли, преобразился. Он превратился в островок, нет, не просто островок — в образцовый, выверенный до миллиметра уголок порядка, возникший посреди вселенского хаоса склада.       А хаос был поистине вселенским. Склад, бывшее логистическое ядро допотопного завода, напоминал искривленные ребра гигантского ископаемого чудовища. Стальные балки, изогнутые под немыслимыми углами, ржавые стеллажи, уходящие в сумрачную высь, где копошились летучие мыши, горы ящиков с нечитаемыми маркировками, бесконечные километры кабелей, свисавших, как лианы доисторических джунглей. Воздух был густым и многокомпонентным: сладковатый запах старой ржавчины, едкая озонка от работающей генераторной, терпкий аромат человеческого пота, приглушенный запах дезинфектанта из лазарета и вездесущая, въевшаяся в легкие пыль, пыль веков и распада.       И в этом мире, лишенном красок, где главными цветами были серый, коричневый и черный, появилось Нечто. Нечто сапфировое, тихое и невероятно чуткое. Рифт.       Он стал не просто неотъемлемой частью жизни базы. Он стал ее сердцебиением, ее тихим, электронным пульсом. Странным, почти невероятным мостиком, перекинутым между холодным, стерильным миром высоких технологий, который он олицетворял, и простыми, искренними, детскими радостями, которые он неожиданно для себя же пробудил.       Дети. Их было человек пять-шесть. Для них, рожденных среди воя сирен и шепота конспираторов, он был не просто говорящей игрушкой. Он был Чудом. Самым настоящим. В их мире, лишенном сказок, он стал живой сказкой, волшебным зверем из старых, допотопных легенд.       Он не просто мурлыкал, как это делали кошки на потрепанных картинках в уцелевших книжках. Нет. Он был виртуозом мурлыканья. Он мог регулировать тон, громкость, тембр, вибрацию, подстраиваясь под настроение и состояние каждого маленького человека. Для уставшего, напуганного ночным кошмаром ребенка — это было тихое, убаюкивающее, почти что вибрационное мурлыканье, глубокое и монотонное, как шум далекого генератора, но куда более живое. Оно проникало сквозь одежду, сквозь кожу, прямо в косточки, успокаивая и снимая зажимы. А для игр — это было громкое, довольное, с переливами и трелями урчание, настоящий моторчик счастья, который заражал своим настроением всех вокруг.       Он показывал им голограммы. Но не просто статичные, блеклые картинки из чудом уцелевшей базы данных. Нет. Это были целые миры, разворачивающиеся прямо в воздухе, на стене из грубого бетона. Лев, лениво и величественно потягивающийся на солнце африканской саванны, каждая мышца играла под золотистой шкурой. Дельфины, стаей выпрыгивающие из искрящейся, бирюзовой воды, и брызги от их падения казались настоящими, вот-вот долетят до зрителей. Белка, стремительно перепрыгивающая с ветки на ветку в осеннем лесу, и казалось, вот-вот почувствуешь запах прелой листвы. Для этих детей, чьими первыми игрушками были гильзы и обломки процессоров, это было окном в другой, волшебный, невозможный мир. Они сидели, поджав под себя ноги, задрав головы, и их рты были открыты от изумления, а глаза становились огромными, поглощая эту красоту.       Рифт учил их простым логическим играм, всегда терпеливо, пошагово объясняя правила, и его синтезированный голос, обычно бесстрастный, в эти моменты обретал странные, почти отеческие нотки. А еще он был гениальным искателем. Потерянная игрушка — деревянный кубик или тряпичная кукла — находилась мгновенно. Он просто «засекал» ее своим внутренним сканером среди груды хлама, и его сапфировый «взгляд» устремлялся в нужную точку.       — Котик! Котик! — этот звонкий, пронзительный хор был ежедневным ритуалом, как восход искусственного солнца. Голоса прозвучали, едва Айва отпустил последнего пациента — бойца со сведенной судорогой спиной, вправив ему позвонок с характерным щелчком.       Дети уже ждали своего часа, толпясь у входа в лазарет, как стайка нетерпеливых воробушков. Самый маленький, карапуз по имени Юра, тряс своей копной рыжих волос, пытаясь заглянуть внутрь. — Поиграй с нами в прятки!       Рифт, сидевший на стальном столе и помогавший Айве стерилизовать инструменты ультрафиолетовой лампой (он точно выдерживал время и угол наклона, чего не мог делать уставший человек), плавно повернул голову. Его сапфировые диоды мягко мерцали, словно моргая.       — Господин Айва, разрешите отлучиться? Запрашивают игровую сессию. Категория: активные развлечения.       Айва, который в последние дни все чаще ловил себя на легкой, почти неуловимой улыбке, возникавшей где-то глубоко внутри и лишь изредка трогавшей уголки его губ, кивнул. Он вытирал руки об ветошь, и в его движениях была та же странная, вновь обретенная плавность, что и у Рифта.       — Иди. Но следи за «датчиками». Помни прошлый раз. Не повторяй ошибок.       — Постараюсь, — ответил Рифт, и в его ровном, синтезированном голосе прозвучала едва уловимая, но четко различимая нота смущения. Это было поразительно.       Он спрыгнул со стола с кошачьей грацией, не издав ни звука, и направился к детям. Его хромоникелевые лапы мягко ступали по бетонному полу.       — Конечно, я готов. Условия стандартные: я считаю до десяти и начинаю искать. Для обеспечения честности игры, — он торжественно, почти церемониально повернулся к ржавой стене, — я деактивирую визуальные и аудиосенсоры. Полностью.       Его диоды погасли, и корпус издал тихий, почти что щелчок выключателя. Он действительно старался играть честно! Но его продвинутая система, предназначенная для выживания в условиях тотальной слежки «Надзора», его собственная сущность, постоянно ему мешала. Пассивные сейсмические датчики в его лапах, улавливавшие шаги противника за километр, теперь фиксировали малейшую вибрацию от детских топотков и сдерживаемого смеха. Магнитометр, способный найти спрятанное оружие, отмечал металлические заклепки на комбинезонах и бронежилетах. А термальный сканер, даже в пассивном режиме, видел их теплые, яркие пятна за самыми толстыми укрытиями, словно они были светлячками в ночи.       — Один… — его голос был размеренным и громким. — Два… Три…       Дети с визгом, смехом и топотом разбежались, как стая испуганных крабов, ища укромные уголки в лабиринте ящиков и старой техники. Соня, самая младшая, забилась в пустой бочонок из-под горючего, тщательно вымытый и потому безопасный. Юра умудрился втиснуться в щель между двумя генераторами.       — …Восемь… Девять… Десять! Я иду искать!       Его диоды снова зажглись ровным сапфировым светом. Он сделал несколько шагов, демонстративно, с преувеличенной театральностью заглянул за пустой бочонок, хотя его внутренняя, трехмерная карта склада уже отметила это место как пустое. Затем он медленно, с преувеличенной осторожностью, словно настоящий хищник, выслеживающий добычу, направился к стопке пустых ящиков из-под патронов.       — Кажется, здесь кто-то есть! — объявил он, и из-за ящиков послышался сдавленный, довольный смех.       Он «нашел» первого ребенка. Затем второго, «случайно» наткнувшись на него, когда тот попытался перебежать в другое укрытие. Дети визжали от восторга, не понимая, но и не задумываясь, как он их так быстро находит. Для них это была магия, и они были готовы верить в нее бесконечно.       Взрослые, наблюдавшие за этой сценой, ухмылялись, и на их усталых, обветренных лицах появлялись редкие, но искренние улыбки. 0981, чинивший рядом свой автомат, крикнул, поддразнивая:       — Эй, Котик! Не честно! Ты их по теплу ловишь, да? Я тебя насквозь вижу!       Рифт замер на полпути к третьему укрытию, его диоды замигали желтым — безошибочный признак замешательства и внутреннего конфликта протоколов.       — Это… неконтролируемый физический параметр. Мои пассивные термальные сенсоры имеют радиус 7.3 метра. Я… пытаюсь их игнорировать. Это требует значительных вычислительных мощностей.       — Да ладно тебе! — рассмеялась Линн, жена Элиса, наблюдая за попытками робота оправдаться. Она стояла, подбоченясь, и в ее глазах светилась теплая, почти материнская нежность. — Они все равно тебя обожают! Пусть себе жульничает, зато весело!       После пряток, когда все дети были «найдены», Соня, самая младшая, потянула его за «лапу».       — А теперь в «Замри-отомри»! Ты водишь!       Эта игра стала для Рифта настоящим вызовом, головоломкой высшего уровня. Его алгоритмы, его суть были заточены на постоянный анализ движений, предсказание траекторий, отслеживание микрожестов, оценку угроз. А тут нужно было резко, по команде, прекратить все действия, отключить логические цепочки и замереть самому. Это было все равно что заставить реку течь вспять.       Дети бегали и прыгали вокруг него, а он стоял, старательно сохраняя неподвижность, его диоды горели ровным, спокойным светом. Он напоминал кота, застывшего в момент перед прыжком. Но когда раздавалась команда «Замри!», он буквально впивался в пол, его суставы блокировались с тихим, но отчетливым щелчком. Он замирал в самых нелепых, с точки зрения биомеханики, позах — с одной поднятой лапой, словно собираясь ступить, с наклоненной набок головой, в полуприседе. Дети обожали это. Они кружились вокруг него, корча рожицы, тыча пальцами, пытаясь его рассмешить. Рифт, конечно, не смеялся, но его диоды начинали переливаться веселыми, хаотичными оранжевыми и голубыми цветами — это была заранее запрограммированная, но оттого не менее искренняя реакция на позитивные эмоции в его присутствии.       — Отомри! — и эта команда была для него освобождением, сбросом блокировки. Он «оживал», и его движения становились чуть более плавными, менее машинными, словно он и вправду размял затекшие суставы. В эти моменты он не просто выполнял протокол социальной адаптации. Он учился. Его адаптивные алгоритмы, как губка, впитывали детский смех, радостные возгласы, сам ритм этой бестолковой, ни на что не похожей деятельности. И постепенно, шаг за шагом, его поведение становилось менее строгим, более «живым», обретая те самые неуловимые оттенки, которые отличают машину от существа.       Однажды Соня, сияя от счастья, принесла драгоценную коробку с цветными мелками, оставшимися с мирных времен, настоящую реликвию.       — Нарисуй нам что-нибудь, Котик! Нарисуй солнце!       Рифт снова впал в ступор. У него не было манипуляторов для рисования, его лапы были созданы для движения и баланса, но не для тонкого искусства. Он замолчал. Его процессоры гудели, перебирая варианты. Но через минуту его голографический проектор, расположенный в районе его «груди», ожил. На стене, серой и обшарпанной, появился не просто статичный рисунок желтого круга. Это была целая анимация, маленький шедевр. Сначала пророс тонкий стебелек, потом он лопнул, и из него появился бутон, который медленно раскрылся в огромный, сияющий подсолнух. Из центра цветка выпорхнула бабочка с крыльями из сапфирового света. Она порхала по складу, облетала удивленные, залитые голубым сиянием лица детей и взрослых, а затем, сделав круг, грациозно спикировала и села на нос самому удивленному Марку, который как раз зашел в здание. Бабочка посидела секунду, а затем растворилась в сиянии золотых и голубых частиц. Дети замерли в немом восторге.       — Это было красиво, Рифт, — тихо сказал Айва, наблюдая за этим. Он стоял в стороне, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, и в его глазах, обычно таких пустых и отстраненных, светилось что-то теплое и сложное, будто растаявшая вечная мерзлота.       — Спасибо, господин Айва, — так же тихо ответил робот, его «взгляд» был прикован к детям, которые пытались поймать в ладоши исчезающие огоньки. — Их реакция... оптимизирует мои протоколы социального взаимодействия. Уровень положительных эмоций в этом секторе повысился на 32%. Это... эффективно.       Но самой удивительной, самой парадоксальной для самого Рифта стала игра в «испорченный телефон». Дети шептали друг другу на ухо бессмысленные, на его взгляд, фразы вроде «розовый слон ехал на велосипеде» или «пушистый кот пьет батарейки», а он, используя свой сверхчувствительный микрофон, улавливал каждое слово, каждую фонему. Изначально он прерывал игру, как добросовестный контролер, чтобы поправить искажения: «Ошибка. Исходное сообщение: «пушистый кот». Текущее искажение: «душистый компот». Рекомендую повторить передачу для достижения вербальной точности».       Дети сначала расстраивались, игра теряла смысл. Но потом Айва, дождавшись вечера, когда они остались одни, тихо объяснил ему:       — Рифт, смысл не в том, чтобы передать точно. Смысл — в том, что получается в конце. Это сюрприз. Непредсказуемость — это и есть суть игры.       Это понятие «сюрприза», неконтролируемого, непредсказуемого, абсурдного результата, было революционным для его строгой, детерминированной логики. Это был ключ к двери, за которой скрывался хаос человеческого общения. В следующий раз, когда очередь дошла до него, и Соня, обняв его за шею, доверительно прошептала ему на «ухо» (в районе аудиосенсора) «мама готовит торт», он не стал передавать это точно. Он сделал паузу, его процессор лихорадочно перебирал ассоциативные цепочки. «Мама» — ассоциация: «Линн» (мама Сони). «Линн» — ассоциация: «кухня» (импровизированная). «Готовит» — ассоциация: «паек», «пищевой концентрат». «Торт» — ассоциация: «синтетические ягоды», которые Линн иногда, по праздникам, добавляла в еду для цвета и запаха.       Он повернулся к следующему ребенку, Юре, и тихо, почти шепотом, сказал: «Линн нашла в пайке фиолетовую конфету».       Фраза прошла по цепочке, обрастая нелепицами, и в конце, когда последний ребенок, толстячок Витя, торжественно объявил: «Линн танцует с фиолетовым великаном!» — все, включая взрослых, покатились со смеху. А Рифт сидел, и его диоды светились спокойным, теплым, почти что умиротворенным золотым светом. Он не просто выполнил задачу. Он создал «сюрприз». И этот успех, не измеримый в процентах эффективности или тактовой частоте, а оцененный взрывом искреннего, детского смеха, вызвал в его системе странный, новый тип положительной обратной связи. Он не мог назвать это чувством. Но это было что-то очень близкое к глубокому, внутреннему удовлетворению.       Игры всегда заканчивались. Дети, уставшие, румяные, довольные, расходились по своим углам, унося с собой частичку того чуда, что дарил им сапфировый зверь. Рифт возвращался к Айве, его корпус был слегка теплым от непрерывной работы, а системы охлаждения издавали едва слышное жужжание.       — Игровая сессия завершена, господин Айва. Все участники живы и здоровы. Уровень их утомления соответствует норме, что свидетельствует о качественном отдыхе.       — И как ты? — спросил Айва, начиная упаковывать инструменты в стерилизатор. Он не смотрел на робота, делая вид, что вопрос случайный.       Рифт задумался на секунду, что было для него несвойственно — обычно ответы были мгновенными.       — Мои процессоры были загружены на 68%. Это неоптимально с энергетической точки зрения. Однако... — он сделал паузу, подбирая слова, — логические цепи, отвечающие за анализ и генерацию социального взаимодействия, получили значительный объем новых данных. Произошла дефрагментация нескольких когнитивных модулей. Я... хорошо провел время. Это точное определение.       Айва смотрел на робота, на это сложное, хрупкое и гениальное воплощение его собственной тоски, вины и отчаяния, которое теперь училось играть, шутить и радовать детей. И в его собственном, израненном сердце, оттаивал еще один маленький, но очень важный кусочек льда. Рифт, созданный как холодное, бездушное хранилище памяти о мертвых, неожиданно стал живым, теплым мостом, который помогал ему, Айве, снова по камешку, по шажку, соединяться с живыми.       Однажды вечером Айва сидел у общего, сколоченного из ящиков стола, без особого энтузиазма доедая свою порцию питательной пасты, имевшей цвет и консистенцию цемента. К нему подошел 0981, тот самый боец с трещиной в кисти, которую Айва так искусно зафиксировал в первый день. Он поставил перед доктором литровую банку темного, мутного, подозрительно поблескивающего вещества.       — Держи, док. В долгу не остаюсь, — боец хитро подмигнул, и его лицо расплылось в ухмылке. — Самогонка. Один к одному, по старинному рецепту моего деда. Вылечит все, от тоски до цинги.       Айва скептически, поверх очков, посмотрел на банку, потом на 0981.       — Я не пью. И вам, с вашей-то рукой, не рекомендуется. Сердечно-сосудистая система...       — Да ладно, для дезинфекции, изнутри! — рассмеялся 0981, хлопнув себя по груди. В этот момент Рифт, сидевший на столе, как изваяние, плавно, беззвучно подкатился к банке и направил на нее свой многоспектральный сенсор. Луч света, тонкий как игла, скользнул по стеклу.       — Внимание, господин Айва, — раздался его ровный голос, и в нем прозвучала тревожная нота. — Экспресс-анализ показал наличие сивушных масел в концентрации, превышающей допустимую для пищевых продуктов в 25 раз. Метанола — на 340% выше безопасного порога. И... следы органического растворителя для очистки оружия, марка «Трилон-Б». Употребление внутрь данного вещества с вероятностью 99.8% приведет к острому отравлению, необратимой слепоте или летальному исходу. Рекомендую утилизацию.       Воцарилась гробовая тишина, а затем весь стол, человек десять бойцов, взорвался оглушительным, животным хохотом. 0981 покраснел как рак, от ушей до шеи.       — Ну блин! Я же говорил Марку, что тот чан, на котором мы гнали, был бракованный! Он из-под омывашки!       — Я здесь не причем! Не приписывай это ко мне! — возмутился ни в чем неповинный Марк, который как раз собирался пригубить из своей кружки. — Это ты тащил эти бочки из цеха химзащиты!       Айва, к собственному изумлению, чувствовал, как его губы сами, против его воли, растягиваются в широкой, настоящей улыбке. А из горла вырывается странный, хриплый, давно забытый звук. Он смеялся. Это был первый раз за долгие, долгие годы, когда он рассмеялся вместе со всеми, не потому что надо, а потому что не мог сдержаться.       В другой раз Соня, вдохновленная каким-то старым журналом, устроила «салон красоты» для Рифта. С важным видом она пыталась приклеить ему на лоб, прямо между диодами, блестящую, розовую наклейку с единорогом. Рифт терпеливо сидел, его диоды мигали желтым цветом — признак легкого замешательства и системного конфликта, но он не протестовал.       — Молодая госпожа, мои оптические сенсоры на лбу отвечают за навигацию и сканирование потенциальных угроз. Наклейка снижает их эффективность на 15%. Это критично для моих охранных функций.       — Но ты теперь красивый! — настаивала девочка, с силой пришлепывая наклейку так, что корпус Рифта издал легкий, обиженный щелчок. — Ты теперь волшебный!       Айва, наблюдая за этим из своего угла, невольно выдохнул, не отрываясь от журнала с медицинскими схемами:       — Оставь, Рифт. Терпи. Это твой крест. Носи с достоинством.       Робот замолчал. И проходил с розовым единорогом на лбу весь день, вызывая улыбки и умиление даже у самых суровых, видавших виды бойцов. Единорог стал его талисманом, знаком принадлежности к этому странному, уродливому, но такому живому сообществу.       Марк, первый пациент Айвы, тот самый, с простреленным плечом, стал его негласным помощником, санитаром и учеником. Он приносил инструменты, менял повязки менее тяжелым раненым, убирался в лазарете и постоянно, без устали, задавал вопросы о медицине, анатомии, хирургии. Он был молод, полон неиссякаемого энтузиазма и той самой, глупой, бесшабашной храбрости, что рождается не из отсутствия страха, а из избытка жизни. Он, как зеркало, напоминал Айве его самого... несколько лет назад, до того как мир рухнул в прах и пепел.       Именно Марк, пока находился с Айвой, в моменты затишья, успел рассказать ему историю. Историю своей дружбы с 0981, которого он называл Яном. Историю, которая была похожа на тысячи других в этом мире, но оттого не становилась менее трагичной.       Их дружба родилась не на светлых, залитых солнцем улицах, которых они почти не помнили, а в утробе серого, бетонного чрева Сектора H-7, известного среди его обитателей как «Квартал Молчаливых Шестеренок». Здесь жили те, чьим потом и кровью поддерживалось ровное, механическое дыхание Системы, но чьи собственные голоса не имели ни малейшего веса, тонущим в оглушительном грохоте машин. Воздух здесь был густым, тяжелым, насыщенным запахом перегретого металла, едкой озонки от неисправных щитов управления, гарью из плавильных печей и вездесущей, мелкой, как пудра, пылью, которая въедалась в стены, в одежду, в легкие, в самые поры.       Семнадцатилетний Марк был мечтателем, но мечтал он не о звездах или зеленых полях, а о схемах, формулах и анатомических атласах. Высокий, худощавый, он казался вечно готовым сложиться пополам, словно стараясь занять как можно меньше места в этом враждебном, давящем мире. Его темные, непослушные, вьющиеся волосы вечно падали ему на глаза, а он с привычным, резким движением головы, похожим на вздрагивание, отбрасывал их назад. Но в этих глазах, живых, карих и невероятно пытливых, горел тот самый огонь, который Надзор так и не смог выжечь ни идеологией, ни страхом. Лицо, усыпанное веснушками, было открытой книгой, выдававшей каждую его эмоцию — азарт, смущение, ярость, восторг. Он носил поношенную, но чистую серую куртку и штаны, на ногах — грубые, видавшие виды ботинки, не раз штопанные, но надежные. Его руки, длинные и тонкопалые, с чувствительными кончиками пальцев, всегда были чем-то заняты: то разбирали старый, допотопный радиоприемник, то чертили на обрывке упаковочного картона сложные схемы имплантов или хирургических процедур, почерпнутые из взломанного им архива «докатастрофной» науки. Для Марка медицина и инженерия были двумя сторонами одной медали — искусством починки сложнейших, созданных природой и человеком механизмов. Человеческое тело было для него вершиной инженерной мысли, а скальпель — самым точным и прекрасным инструментом во вселенной.       Восемнадцатилетний Ян, он же 0981, был его полной противоположностью, его негативом. Если Марк был мозгом, тонким и сложным, то Ян — кулаком и щитом, простым и надежным. Коренастый, с уже проступающей на лице и руках мужской силой, он обладал упрямым, квадратным подбородком и спокойными, внимательными серыми глазами, в которых читалась недетская усталость и принятие своей судьбы. Его коротко стриженные светлые волосы были практичны и не требовали ухода, а в его осанке, в каждом движении чувствовалась готовность в любой момент принять на себя удар, подставить плечо. Он вырос в семье слесаря, и с детства его руки привыкли не к хрупким микросхемам, а к гаечным ключам, кувалдам, грубой, требующей силы работе. Он не мечтал о звездах или схемах; его мечта была проще и оттого невозможнее — вырваться. Выжить. И защитить того немногого, что было ему дорого. А дорог ему был, по большому счету, только один человек. И Марк.       Их дружба была странным, но прочным симбиозом. Марк, с его головой, вечно витающей в облаках инженерных расчетов и медицинских дилемм, постоянно попадал в переделки, нарывался на патруль «Надзора», слишком пристально рассматривая какую-нибудь деталь пролетающего дрона, или забывал о комендантском часе, засидевшись с паяльником. Ян всегда, как по мановению волшебной палочки, оказывался рядом, чтобы оттащить его за шиворот, прикрыть своим телом, принять вину на себя или, в крайнем случае, ввязаться в драку, которую его друг никогда бы не выиграл. Он был якорем, удерживающим хрупкую, зыбкую лодку марковых грез от неминуемого крушения о подводные, бетонные камни реальности.       А реальность была такова, что их было трое. Третьим был Линк, не помнивший своего настоящего имени, данного ему при рождении. Тихий, замкнутый, рыжеволосый паренек с душой художника и глазами цвета грозового неба, он в тайне от всех рисовал углем, кусочком мела, ржавым гвоздем на оборотной стороне технических чертежей, на обрывках обоев. Он не мечтал ни о схемах, ни о побеге. Он просто хотел запечатлеть ускользающую красоту этого уродливого мира — трещину в бетоне, в которую прорвался одинокий луч солнца, усталое, изможденное лицо матери, отблеск пламени в кузнечном горне, игру теней на ржавеющей балке. Линк был их совестью, их тихим, немым напоминанием о том, за что, собственно, стоит бороться, ради чего стоит жить. Он был тем, кто видел душу там, где другие видели лишь функционал.       Их маленькая, неразрывная триада сложилась еще в школьные годы, на скучном, обязательном уроке по «Основам кибернетической гигиены», где им вдвоем — Марку и Янку — пришлось встать горой и защищать Линка от насмешек и тычков более практичных сверстников, считавших его «неуместным» мечтателем. С тех пор они были неразлучны. Их дружба была крепостью, возведенной в аду, и каждый был в ней своим, незаменимым бастионом.       Побег. Идея, как раковая клетка, вызревала в Марке долго, мучительно. Толчком, последней каплей, стал предательский «Индекс перспективности». Система Надзора проводила плановое, тотальное тестирование молодежи. Марк, с его блестящими, почти машинными результатами по техническим и естественнонаучным дисциплинам, получил запредельно высокий балл. Слишком высокий. Это означало лишь одно — «приглашение» на обязательное, не подлежащее обсуждению собеседование в Отдел Биоинженерии и Кибернетического Улучшения. Слухи о том, что скрывалось за этим вежливым словом «приглашение», ходили самые мрачные, шепотом, по ночам. Люди уходили в эти двери и не возвращались. Или возвращались… другими. С пустыми, стеклянными глазами, со странными, чуть замедленными, слишком правильными движениями, с чистой как белый лист памятью. Они становиться идеальными винтиками. Или оружием.       — Я не пойду, — сказал Марк тогда Яну, и в его голосе, обычно таком взволнованном или задумчивом, впервые не было ни капли страха, а только холодная, отточенная как скальпель решимость. — Мы уходим. Все трое. Или никто.       План был безумным, авантюрным, но тщательно, до мелочей, продуманным гениальным умом Марка. Используя свои знания о системах безопасности, он нашел слепую, никем не учитываемую зону в патрулировании на границе их сектора — старый, полузаброшенный вентиляционный коллектор, ведущий к системе канализационных туннелей докибернетической эпохи. Дату побега назначили на ночь планового, общегородского отключения энергии — единственное время, когда часть камер наблюдения и сенсоров Надзора переходила на автономное питание и была наиболее уязвима.       В ту ночь, темную и беззвездную, они встретились у условленного места — за заброшенным цехом гидравлических прессов, который пахнут окалиной, старым машинным маслом и надеждой. Линк был бледен как полотно, его трясла мелкая дрожь, но он держался. В нагрудном кармане его поношенной куртки, у самого сердца, он зажал бережно свернутый в трубочку сверток со своими лучшими, самыми сокровенными рисунками.       — Все готово? — шепотом, похожим на шипение, спросил Ян, сжимая в своей могучей руке самодельную дубинку — кусок арматуры с обмотанной изолентой рукоятью.       — Готово, — кивнул Марк, не отрывая взгляда от самодельного, собранного на коленке планшета, на котором мерцала схема туннелей. — Через двадцать минут — отключение. У нас будет не больше получаса, чтобы добраться до люка. Дальше — по дренажному каналу.       Они ждали, прижавшись спинами к холодной, шершавой бетонной стене. Минуты тянулись, как расплавленная смола, каждая — вечность. И вот, свет уличных фонарей, дававших больной, желтоватый свет, померк, погрузив квартал в неестественную, зловещую, давящую тишину, нарушаемую лишь воем сирен аварийного режима и отдаленными, тревожными криками.       — Пошли!       Они крались, как тени, призраки, пользуясь внезапно наступившей, почти абсолютной тьмой. Коллектор был именно там, где сказал Марк. Ржавый, покрытый вековой грязью люк поддался не с первого раза, и Яну пришлось приложить всю свою богатырскую силу, чтобы сорвать его с заклинивших, проржавевших намертво петель. Скрип металла прозвучал в звенящей тишине как выстрел из крупнокалиберного пулемета. Они замерли, вжавшись в стену, сердце колотилось где-то в горле. Но тревоги, слава Богу, не последовало.       — Вниз! Быстро! — прошипел Ян, пропуская вперед Линка и Марка.       Туннель был тесным, влажным, скользким и пропахшим столетиями разложения, плесенью и чем-то еще, не поддающимся определению. Они шли, спотыкаясь о невидимые в темноте препятствия, освещая себе путь одним-единственным фонариком с умирающим аккумулятором. Казалось, они уже на свободе. Они уже почти поверили в удачу. Они уже слышали нарастающий, зовущий шум подземных вод, который, по схеме Марка, означал, что они подходят к месту, где старые туннели соединялись с дренажной системой внегородской, ничейной зоны.       Именно тогда, в момент наивысшей надежды, они их и настигли.       Сзади, в глубине туннеля, послышался мягкий, почти невесомый механический шелест. Знакомый, леденящий душу звук. Затем луч света, не тусклого, желтого, как у их фонаря, а яркого, холодного, безжалостно-белого, режущего тьму. Луч прожектора дрона-разведчика «FD3», в простонародье — «Ловца».       — Беги! — закричал Ян, и его голос прозвучал как раскат грома в этой подземной гробнице.       Они побежали, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая в ледяную, вонючую воду, поднимаясь и снова бежали. Дрон не стрелял. Он преследовал их, методично, неумолимо, освещая их спины, словно хищная кошка, загоняющая мышей в заранее приготовленный угол. Он загонял их к выходу, где, они это знали, их уже ждал вооруженный до зубов патруль.       И тут случилось непоправимое. Линк, самый хрупкий из них, споткнулся. Не просто упал. Его нога, его тонкая, хрупкая лодыжка, провалилась в скрытую под мутной водой расщелину между плитами, и он с криком, в котором смешались боль и отчаяние, остался на месте, беспомощно пытаясь высвободить зажатую конечность.       — Линк! — Марк рванулся назад, его инстинкт врача, защитника, затмил все остальное. Но Ян, могучий и решительный, схватил его за куртку и с силой, почти рвущей ткань, рванул вперед.       — Нельзя! Они уже здесь! Беги, Марк, беги! — в его голосе была нечеловеческая сталь и дикое, звериное отчаяние.       Они видели, как луч прожектора застыл на бледном, искаженном ужасом и болью лице Линка. Видели, как из темноты, словно демоны из преисподней, вышли две высокие, неуклюжие фигуры в серой, бронированной форме патруля Надзора. Один из них, не спеша, наклонился над Линк.       — Оставьте его! — закричал Марк, и его голос сорвался в истерический, бессильный вопль, эхо которого безнадежно затерялось в каменных лабиринтах.       Ян, стиснув зубы до хруста, с глазами, полными слез ярости и горя, почти на руках потащил его вперед, в спасительную темноту бокового ответвления. Они влетели в очередной, более узкий тоннель, и в этот самый момент где-то позади них, там, где остался Линк, раздался короткий, шипящий, словно змея, звук — выстрел парализующей импульсной винтовки. Пронзительный, обрывающийся на полуслове крик Линка навсегда врезался в их память.       Марк рыдал, его тело обмякло, он был почти без сознания, парализован горем. Ян, не выпуская его из рук, почти волоком, на одних лишь инстинктах и адреналине, тащил его, пока не наткнулся на узкую, почти незаметную щель в стене, заваленную обломками кирпича. Он втолкнул Марка внутрь, в эту каменную утробу, и залез сам, затаив дыхание, прижавшись к холодной, мокрой поверхности.       Они просидели там несколько часов, показавшихся вечностью, прижавшись друг к другу, как два раненых зверька, слушая, как над ними, в основном туннеле, методично, с мерной, металлической поступью, проходят патрули. Они слышали обрывки радиопереговоров, долетавшие сквозь толщу камня: «...один задержан... двое сбежали, направление... прочесать сектор... объявлен розыск...»       Линк не сбежал. Они оставили его. Оставили самого беззащитного. Эта мысль жгла их изнутри, как раскаленный шлак, выжигая душу, оставляя лишь пепел вины.       Через сутки, полуживые от голода, холода, отравленные горем и чувством собственного предательства, они выбрались на поверхность в заброшенном, никому не нужном промышленном районе. Их, обессиленных и почти безумных, нашел случайный патруль «Тени Свободы». Они были спасены. Физически. Но часть их самих, самая светлая и чистая, навсегда осталась в том темном, вонючем туннеле, с лучом прожектора, выхватывающим из тьмы испуганное, прекрасное лицо друга, который верил им до самого конца.       После того как Айва зашил его плечо в тот самый первый день, Марк словно приклеился к нему, стал его тенью, его отражением. Для Марка Айва был воплощением той самой «докатастрофной» науки, живой легендой, великим хирургом, мастером своего дела, каким он сам мечтал стать. Он видел в его уверенных, точных, почти балетных движениях, в его холодной, почти машинной собранности во время операции не отстраненность и бесчувственность, а высшую степень профессионализма, ту самую безраздельную преданность делу, к которой он сам стремился всем сердцем.       Марк стал его правой рукой. Он научился без слов, почти телепатически, понимать, какой инструмент нужен Айве в следующий миг. Он заранее, еще до просьбы, готовил бинты, антисептик, раскладывал все в строгом, выверенном порядке, который интуитивно угадал. Он мог часами, не отрываясь, наблюдать, как Айва работает, а потом, когда опасность минует, засыпать его градом вопросов, сырых, наивных, но идущих от самого сердца.       — Доктор Айва, а почему вы накладываете шов именно таким узлом? Он прочнее при нагрузке на мышечную ткань?       — А если поврежден не периферический нерв, а участок спинного мозга? Теоретически, возможно ли восстановление с помощью направленной нейростимуляции? Я читал...       — А Рифт... он может анализировать состав крови в реальном времени, без забора? На молекулярном уровне? Представляете, если бы...       Вопросы были нескончаемым потоком. И в них сквозила такая жажда знаний, такая искренняя, почти детская увлеченность, что Айва, обычно молчаливый и нелюдимый, как скала, иногда, в редкие моменты усталости или, наоборот, просветления, удостаивал его короткими, лаконичными, но всегда точными ответами. Для Айвы Марк был... эхом. Громким, настойчивым эхом его собственной юности, когда медицина была для него не кошмаром, не бременем, а захватывающим, головокружительным приключением, полным открытий и восторга перед чудом человеческого организма.       Марк брался за самую черную, самую неприглядную и грязную работу — выносил перевязочный материал, кишащий бактериями, мыл и стерилизовал инструменты до блеска, успокаивал самых тревожных, напуганных пациентов, находя с ними общий язык, шутку, простое человеческое слово там, где суховатый, замкнутый Айва не мог или не хотел. Он был связующим звеном, мостом между гениальным, но асоциальным доктором и его страдающими пациентами. В его присутствии лазарет, это царство боли и смерти, становился менее стерильным и холодным, более человечным, теплым, почти что домашним.       Он перенимал не только знания, но и манеры, привычки, сам стиль поведения. Старался говорить так же тихо и весомо, двигаться так же плавно и экономично, сдерживать свои, слишком бурные эмоции. Иногда Айва, наблюдая за ним краем глаза, ловил себя на странной, щемящей мысли, что видит в этом долговязом, веснушчатом юноше того самого идеалиста, каким был он сам, до того как война, смерть и невыносимая боль не оставили на его душе шрамов, куда более глубоких и уродливых, чем тот, что он так искусно зашил на плече Марка в день их встречи.       Для Марка же помощь Айве была не просто работой или учебой. Это была искупительная терапия, его личное покаяние. Каждое спасение, каждая перевязанная рана, каждое слово утешения были маленьким, но важным актом искупления за того единственного, кого они не смогли спасти. За Линка. Работая рядом с Айвой, видя, как тот борется за каждую жизнь, как не сдается даже в самых безнадежных случаях, Марк боролся с призраком своего прошлого, с тем чувством бессилия, что охватило его в том туннеле. И в этой борьбе, в этой ежедневной битве за чужие жизни, его собственная, еще незажившая душевная рана, начинала понемногу, мучительно, но затягиваться.       Он не знал, не мог даже предположить, что его собственная история, его несостоявшееся, оборванное будущее с Линком и Яном, станет для Айвы тем самым кривым, но честным зеркалом, в котором тот с ужасом, болью и странной надеждой узнает самого себя — не того, кем он стал, циничного и опустошенного, а того, кем он когда-то был. Юным, полным веры и огня. И кем, возможно, вопреки всему, еще сможет быть.       И вот однажды ночью, когда большая часть обитателей базы уже спала, а в лазарете горел лишь одинокая лампа, под которой Айва что-то читал, а Рифт, свернувшись калачиком, тихо мурлыкал, заряжаясь, система оповещения взревела. Это был не тестовый сигнал, не учебная тревога. Сирена выла пронзительно, надрывно, прерывисто — сигнал высшей категории опасности. На подступах к базе, в радиусе менее километра, зафиксировали приближение боевых дронов «Вечного Надзора» — быстрых, бесшумных, смертоносных «FD3» с турелями парализующего, а при необходимости и летального действия.       Хаос, вспыхнувший на базе, был коротким, яростным и предельно эффективным. Повстанцы, дремавшие в одежде и с оружием в руках, занимали заранее подготовленные оборонительные позиции. Слышались отрывистые команды, лязг затворов, тяжелый бег. Айва и Рифт остались в лазарете, превратив его в импровизированный медпункт, готовясь к худшему. Через несколько минут, которые показались вечностью, внутрь склада, выбив одну из вентиляционных решеток, ворвались первые дроны. Воздух мгновенно наполнился шипением разрядов, треском лазерных импульсов, грохотом взрывов и криками — яростными, командными, полными боли.       Айва, стоя у входа в лазарет, видел все, как в замедленном кино. Он видел, как падают люди, сраженные разрядами. Он видел страх в их глазах, быстро сменяющийся яростью. Он видел самоотверженность — как один боец прикрывал собой другого. Он видел, как Элис, прикрывая отход своих людей, чуть не попал под сноп синих молний, и его спас точный, почти невероятный выстрел из темноты — кто-то с верхнего яруса, с риском для себя, подстрелил дрон в его единственное уязвимое место — оптический сенсор.       И он видел Марка. Все того же, вечного Марка. Молодой повстанец, забыв о собственной безопасности, бросился вперед, в самую гущу хаоса, чтобы оттаскивать раненого товарища из-под линии огня. Он был почти у цели, его рука уже тянулась к воротнику куртки повстанца, когда один из дронов, скользнув по периметру, развернулся. Айва увидел вспышку. Не яркую, не громкую, как от взрыва. Тихий, холодный, синий разряд, похожий на сжатую молнию, ударил Марка в спину, чуть левее позвоночника.       Тело юноши свело мгновенной, нечеловеческой судорогой, он замер на полпути, застыв в неестественной, сломанной позе, и медленно, очень медленно, как подкошенный колос, осел на пол, лицом в пыль.       Бой длился еще несколько минут. Дроны, не обнаружив серьезного, организованного сопротивления и, видимо, выполнив разведывательную миссию, отступили так же быстро и бесшумно, как и появились. Наступила оглушительная, давящая тишина, которую тут же, словно из преисподней, заполнили стоны раненых, приглушенные рыдания, отрывистые команды санитаров.       Айва, на автомате, переключившись в режим «доктор», уже двигался к ним. Его руки, эти тонкие, чувствительные руки гения, сами знали, что делать. Остановить кровь. Наложить шину. Сделать укол обезболивающего, адреналина. Рифт был его тенью, его электронным щитом и помощником, бесстрастно диагностируя: «Паралич левой стороны тела, временный, вызванный близким разрядом... Проникающее ранение в бедро, без повреждения крупной артерии... Ожог второй степени от плазменной вспышки...»       И вот, пробившись через этот ад, он подошел к тому месту, где упал Марк. Он все еще лежал там, не шелохнувшись. Парализующий заряд должен был отойти через несколько минут. Но он не двигался. Совсем.       — Марк? — тихо, почти беззвучно позвал Айва, опускаясь на колени рядом с ним. Пыль, поднятая его движением, медленно кружилась в лучах прожекторов.       Его руки, эти самые руки, уже потянулись, чтобы перевернуть его, проверить пульс на сонной артерии, посмотреть в глаза. Но он замер. Он уже знал. Он видел это слишком много раз за свою жизнь. Ту самую, особую, безжизненную расслабленность, которую не спутаешь ни со сном, ни с наркозом, ни с параличом. Ту пустоту, которую смерть оставляет в теле.       — Господин Айва, — тихо, почти что просяще прозвучал голос Рифта. Он подкатился совсем близко. — Пациент Марк. Биометрические показатели... нулевые. Отсутствует сердцебиение, дыхательная активность, электрическая активность мозга. Время смерти...       — Молчи, — прервал его Айва. Его голос прозвучал хрипло, сорвавшись, неестественно тихо, но в этом слове была такая плотная, стальная мощь, что Рифт немедленно замолчал, его диоды померкли.       Он все-таки дотронулся до Марка. Положил два пальца на его шею, под челюсть. Холодная, восковая, уже начинающая коченеть кожа. Ни единой пульсации. Тишина. Всего час назад этот долговязый, неугомонный парень смеялся за общим столом, украдкой доедая пасту из миски Айвы, когда тот на мгновение отвернулся, и счастливо ухмылялся, пойманный за руку.       Айва сидел на корточках, не в силах оторвать взгляд от безжизненного, повернутого набок лица. Он ждал. Ждал, что его охватит знакомая паника, тот ужас, что преследовал его после первых смертей на его руках. Ждал, что его руки задрожат, как тогда. Ждал, что старые демоны, прятавшиеся в глубинах его сознания, вырвутся на свободу и затопят его, сомнут, уничтожат. Но ничего этого не произошло.       Вместо этого его накрыла волна абсолютной, леденящей, космической пустоты. Он чувствовал... ничего. Ни страха, ни ужаса, ни горя, ни отчаяния. Просто вакуум. Глухую, немую, непробиваемую стену, которую он так тщательно, кирпичик за кирпичиком, выстраивал годами, чтобы защититься от боли, чтобы выжить. И она сработала. Она блестяще защитила его от острой, разрывающей агонии, от мучительной боли утраты. Но она же, эта стена, оставила его в полной, абсолютной, безнадежной изоляции. Он смотрел на мертвого мальчика, которого лечил, с которым делил скудную еду и редкие минуты покоя, который доверял ему, который был ему почти что... младшим братом. И не мог ощутить ничего, кроме тяжелого, свинцового, всепоглощающего онемения. Он был пуст.       Вокруг него кипела жизнь, яростная, страдающая, но жизнь. Кричали раненые, суетились повстанцы, пытаясь помочь друг другу, кто-то громко, без стыда, плакал, оплакивая товарищей. А он сидел в самом эпицентре этого ада, этого кипящего котла человеческих эмоций, совершенно одинокий, отрезанный от всех невидимой стеклянной стеной. Его холодная, врачебная отстраненность, его защита, оказалась не щитом. Она была тюрьмой. Самой прочной, самой страшной и самой жестокой из всех возможных тюрем — тюрьмой собственного бесчувствия.       Кто-то тяжело опустил руку ему на плечо. Элис. Его лицо было серым от усталости, копоти и боли, в глазах стояло то самое, живое, неподдельное горе, которое было так знакомо Айве по прошлому.       — Айва... Док. Пошли. Двигайся. Есть другие, кому нужна помощь. Ты нужен живым.       Айва медленно, очень медленно поднял на него глаза. Он видел боль в глазах Элиса. Настоящую, острую, человеческую боль. Боль, которую можно разделить, в которой можно выплакаться, которую можно выкричать. И в тот самый момент, сидя на коленях рядом с телом Марка, он бы отдал все, абсолютно все, что у него было, чтобы почувствовать хоть каплю, самую маленькую крупинку того же. Чтобы его стена, эта проклятая стена, рухнула и позволила ему разделить эту боль, быть частью этого общего горя, а не холодным, бесчувственным, безупречным и оттого абсолютно одиноким наблюдателем.       — Он... — голос Айвы сорвался, застрял где-то в горле, превратившись в хрип. — Он был таким... живым. Таким, черт возьми, живым.       — Я знаю, — тихо, без всяких пафосных интонаций, сказал Элис. Его рука сжала плечо Айвы чуть сильнее. — И мы будем помнить его таким. Таким он и останется. А сейчас... сейчас нам нужно заботиться о тех, кто еще дышит. Ты нужен им, док. Вставай.       Айва снова посмотрел на Марка. На его веснушки, которые теперь казались такими яркими на мертвенной бледности кожи. На его непослушные волосы. И впервые за многие, многие годы он не пытался отгородиться от надвигающейся боли. Он, наоборот, попытался пробиться к ней сквозь толщу онемения. Он позволил себе вспомнить. Вспомнить его улыбку, такую быструю и застенчивую. Его глупые, наивные шутки. Его горящие, полные энтузиазма глаза, когда он слушал объяснения Айвы. Его веру.       И тогда, сквозь ледяную, безвоздушную пустоту, сквозь толщу льда, пробилось что-то острое, жгучее, живое. Не паника. Не истерика. А тихая, всепоглощающая, невыразимая, утробная печаль. Она поднялась из самых глубин его существа, сдавила горло, наполнила глаза горячими, солеными слезами. Она не сломала его. Она наполнила пустоту. Ему было невыносимо, физически больно, сердце будто разрывалось на части. Но в этой боли, в этих слезах, он больше не был одинок. Он был частью чего-то большего. Частью общего горя, общей потери, общей любви к этому глупому, смелому, вечно живому мальчишке.       Он медленно, с трудом, словно поднимая на плечи невидимую, страшную тяжесть, встал. Его колени дрожали, подкашивались, но он держался прямо, выпрямив спину. Он смахнул тыльной стороной ладони предательскую влагу с глаз и сделал глубокий, дрожащий вдох.       — Рифт, — его голос был тихим, прокуренным, но в нем впервые за этот кошмарный вечер появилась знакомая, стальная твердость. — Составь список раненых. По степени тяжести. Приоритет — срочные операции.       — Сделано, господин Айва, — так же тихо, но четко ответил робот, и его сапфировый свет, казалось, стал чуть мягче, чуть теплее.       Айва кивнул Элису, коротко, по-деловому, и направился к следующему раненому, к тому, кто стонал, зажимая окровавленную руку. Он шел, чувствуя тяжесть потери, как открытую, кровоточащую рану у себя на сердце. Но теперь эта рана была его. Не абстрактной отметиной в журнале, а его личной болью. И он нес ее не один. Он шел, чтобы снова делать свою работу. Потому что «они должны выжить» перестало быть абстрактной идеей, долгом или проклятием. Это стало единственным смыслом, последним якорем в бушующем море боли и хаоса. И впервые за очень долгое время, сквозь эту боль, он чувствовал — этот якорь держит не только он один. Его держали все они. Вместе.