Первенец из нерожденных

Он едва открыл глаза. Веки оказались тяжелыми, будто слипшимися от долгого сна. Да и обстановка вокруг не благоволила: яркие белые стены отражали свет так, что стоило ему открыть глаза, как он их тут же закрыл из-за невыносимой рези. Ему пришлось несколько долгих мгновений бороться с болью и слезами, чтобы наконец-то прозреть полностью и позволить себе осмотреться по сторонам. Вокруг него стояло множество одинаковых коек, что шли бесконечным рядом, что с одной, что с другой стороны Все они были застелены белоснежным бельем, но лишь на некоторых лежали люди, в странных белых одеждах, топорно сидевших на их теле. Да и он сам в такой же. Ткань была неприятной, словно пластиковой, совершенно не пропускающей воздух. Фасончик, заключающийся в простом мешковатом комбинезоне, явно не был создан для того, чтобы украсить. Скорее, наоборот. Уравнять, уничтожить, а под конец приклеить номерок на грудь, по которому он и будет отзываться. Но, наверное, все лучше, чем вовсе не знать своего имени и прошлого. Проще, как минимум. Он аккуратно спустил ноги в кровати и его тело приятно заломило. Ощущение чистоты и свежести после душа и сна отдало ему в мышцы и теперь, потянувшись, он чувствовал себя рожденным заново. Ему очень хотелось выйти на свежий воздух и устроить небольшую пробежку, так, как он делал это обычно. По крайней мере, это было настолько правильной и привычной мыслью, что ему показалось, будто он наконец-то сделал о себе открытие. Хотя, осмотрев свое тело, можно было сделать вывод, что спортом он занимался много: большие, мускулистые руки, жилистые ноги и нечеловеческая выносливость, благодаря которой он умудрился выжить спустя столько километров по неприветливой пустыне. Возможно, он и не был профессиональным спортсменом, но движение было неотъемлемой частью его жизни. Это открытие о себе ему понравилось. Точнее, ему нравилось знать о себе хоть что-то. Как спасательный канатик, болтающийся в его темном колодце безвестности. Он встал на ноги и с трудом на них удержался. Колени то и дело норовили согнуться, равновесие подводило, а голова, непослушная и тяжелая, и вовсе делала вид, что он находится на карусели с лошадками. Но несмотря на все, он, держась за поручни на кроватях, побрел вперед, надеясь узнать хотя бы где находится. А находился он словно в дешевой больнице. Тут, конечно, было чисто, но совершенно неуютно. Пластиковые стены, неудобный плотный костюм, в котором ему уже было жарко, отсутствие медицинской аппаратуры и тишина. Да, тишина, мертвая, отчего каждый его шаг, каждый его шорох походил на маленький взрыв, который разбудит, кажется, всех, кто лежит на койках. Их тут было не так много: возможно, четверть от всех кроватей. И это тоже запутывало. Почему столько людей просто спят в этой комнате? Их ведь даже не лечат, не следят. Они тут, да и он сам, находятся будто сами по себе. Люди, спавшие на кушетках, были абсолютно разными. Были и юные девушки, почти подростки, с цветными волосами, укутанные в тонкие одеяла, были и взрослые мужчины, и старики. Все чистые и спящие, на их лицах — изнемождение, в их позах, неестественных, прямых, с вытянутыми по швам руками — смирение и беспомощность перед миром, их окружавшим. Словно все это — массовое захоронение, вход в Чистилище, в конце которого всем им вынесут неутешительный приговор. Пройдя еще несколько метров вперед, он наконец-то уперся в крепкую белую дверь с небольшим прямоугольным окошком. Он попытался открыть ее, но та не поддалась, и ему оставалось только попытаться разглядеть мир вокруг через маленькое мутное стекло. Снаружи уже не было той безупречной белизны. Помещение было бетонно-серым, вытянутое и длинное, освещенное холодным электрическим светом. С такого ракурса все здание было больше похоже на тюрьму, чем на больницу и по спине пробежали мурашки. Может, люди под куполом считают таких, как он, преступниками? Держат их запертыми в комнатушках, чтобы те никогда не вышли, и не потревожили людей, которым повезло чуть больше? Колени затряслись, а воздуха вновь перестало хватать. Ему поскорее захотелось выйти, увидеть вновь солнце, почувствовать ветер на своих щеках. Да, недружелюбная погода, звенящее «сакузо» в его голове, конечно, не делает его замысел хоть сколько рациональным, но все лучше, чем до скончания лет остаться взаперти. Он аккуратно постучал в дверь, надеясь, что его кто-то услышит. Это, к его отчаянию, было единственной вещью, которую он мог сделать, находясь внутри запертой комнаты, полной коек и спящих, практически мертвых, лююдей. И к его радости, он был прав. Прошло не более минуты, как он услышал тяжелые шаги за дверью. Звякнули ключи, отворился засов и в проеме показался коренастый мужчинка, с, блестящей в свете ламп, залысиной. Он смерил стоящего юношу взглядом, задумчиво хмыкнув. — Проснулись? — голос был низкий, но непрятный, скрипящий. Юноша кивнул. — Отлично, — врач прошел внутрь, заставляя юношу отступить. — Как ваше самочувствие? Голова не кружится, не болит? Мужчина достал небольшой фонарик и, встав на носочки, дотянулся до глаз юноши. Удволетворенно кивнув, он продолжил: — Если у вас ломота в теле, то это нормально. После ресуррекции это нормальное явление, как и спутанность сознания и прочая заторможенность. Обычно это проходит в течение пары дней и к вам вернутся все ваши когнитивные способности, как это и было раньше. На память, правда, уходит дольше, но вам не стоит переживать, все вспоминают и живут дальше как ни в чем не бывало. Голос врача был успокаивающе монотонен. Он ровно и четко произносил заученный текст, отчего казалось, что он находится в самой нормальной ситуации в мире. Правда, он не понимает и половины сказанного, но ему, как минимум, обещают, что память вернется. Ему провели несколько тестов: померили температуру и давление, проверили рефлексы и, удволетворенно хмыкнув, заключили, что его нынешнее состояние не требует никакого вмешательства. Правда, в голове юноши сформировался вопрос. Сложный, ответ на который он навряд ли поймет, но без которого он уже не может. — А… что вообще произошло? Доктор смерил его тяжелым взглядом и вздохнул. Наверное, выглядел он жалко. Сжавшийся, как котенок, и потерянный. — Я не буду вдаваться в подробности. Вам нельзя нервничать, да и все равно многое вы сейчас не поймете… — он потер переносицу, подбирая слова. — Произошел конец света. Мир засыпало песком, многие погибли, кроме тех, кто успел спрятаться в Кратерах. А потом люди начали воскресать… И возвращаться к нам. Без памяти, без сил, помнящие лишь только о незавершенных в прошлом делах, но возвращаться, по милости нашего бога. Достойные вернулись к нам в Кратер, готовые исполнить свою цель и верно служить сообществу. Юноше не понравился этот ответ. Даже не новость о конце света, нет, эту мысль нужно было еще осознать и обдумать, разложить ее по полочкам в своем заторможенном мозгу. Куда больше ему не понравился этот одухотворенный тон, за которым, по ощущением, скрывалось что-то жуткое. Но реальность начала доходить до него за секунды. Стремительно, она била по его сознанию, словно таран по дверям. Все, кого он любил — погибли. Возможно, конечно, уже воскресли, но все умерли хотя бы раз. Цивилизация, которая была для него родной и знакомой, разрушена тоже, и не факт, что когда-нибудь он все вспомнит, учитывая, что мира, который он когда-то помнил, больше нет. Этот мир, новый мир, построен на страдании. На пережитом страдании миллионов и миллионов, и кто знает, осталось ли в этом мире счастье. В этом мире нет солнца, нет свежего воздуха. Только белый купол, только вентиляция заместо ветра и только маленький замкнутый Кратер в огромном, засыпанном песком, мире. — Не переживайте так, — доктор похлопал по плечу юношу. — Все привыкают. И вы привыкнете тоже. А пока, нам пора идти. Они вышли из палаты и направились по извилистому бетонному коридору, в котором не было ни окон, ни дверей. Только бетонные перекрытия и мрак, от которого по спине бежали мурашки. Дойдя до конца коридора они уперлись в дверь: точно такую же, как и дверь палаты. Выйдя из нее, они попали в просторный кабинет, в котором сидело еще несколько людей. Доктор жестом указал на стол, за которым сидела сурового вида женщина, по лицу которой нельзя было считать ни ее настроения, ни характера. Но он послушно сел, сразу заняв себя рассматриванием стола. — Имя, — жестко сказала она, ни попреветствовав, ни даже взглянув на него. Он почувствовал легкий холодок, пробежавший по его позвоночнику. С одной стороны, ему тоже хотелось бы узнать, как его зовут, и он бы с радостью спросил у нее сам, надеясь на ответ. Он бросил взгляд на доктора, надеясь найти у него поддержки, но тот уже был занят веселым разговором с коллегами, отчего он почувствовал, словно из-под ног выбили всякую опору. — А… Аиса, — произнес он неуверенно первое, что показалось на его языке правильным. Женщина, не поднимая взгляда, записала имя в графу. — Фамилию помните? — Нет. — Дату рождения? — Н-нет. — Род занятий? Аиса молча помотал головой, чувствуя, как стыд заливает его щеки. Только он успел понадеяться, что такая пустота в голове присуща всякому, кто проходит через эти двери, как теперь недовольное лицо женщины говорило о полном неудовлетворении состоянием его памяти. — Цель, — отчеканила она, приготовясь вновь писать. — Что, простите? — Аиса робко поднял на нее взгляд и сразу почувствовал себя глупым. — Цель, — женщина заметила полное непонимание в глазах Аисы. — Вы должны были проснуться с желанием что-то сделать. Назовите. Аиса пожевал губу. Его цель была бессодержательной — одно слово и то, значение ему было до сих пор не ясным. Он попытался придумать что-то более поэтичное, серьезное, но вместо этого в его голове образовалась пустота, а щеки залились краской от стыда. — Сакузо. Я не знаю, что это значит, но… — Аиса не успел договорить, как женщина убористым почерком заполнила графу. Аиса вдруг ощутил себя голым. Вот он, сидит, в уродливом белом комбинезоне, совершенно не знающий ничего. Наверное, он выглядит глупо. Удивительно, если таким он не кажется всем, кто его видит. Не успел Аиса углубиться в свои страдания, как перед его носом возникли листы. — Вас проведет господин Гарнет. Ваши испытания назначены на завтра. Удачи, — женщина даже не посмотрела в его сторону, предпочитая разглядывать календарь на столе. Аиса не стал мешкать и быстро собрал все листы, прижав к себе поближе. Ему хотелось поскорее выбраться из этого холодного кабинета, где на него никто не смотрит, но при этом смотрит каждый и думает, какой он глупый и потерянный. Он вылетел из кабинета пулей, надеясь, что больше столь унизительных взаимодействий у него не будет. И вновь он попал в коридор. Такой же бетонный и длинный, но только в этот раз с десятком дверей расходящимися в разные стороны. На секунду он вновь почувствовал приступ паники, не зная, куда ему идти, но, собравшись с мыслями, он решил выбрать направление и идти в одну сторону, пока не упрется в тупик или дверь. Но не успел он дойти до первого поворота, как с другого конца коридора его кто-то окликнул: — Эй! Ты Аиса? Меня зовут Гарнет, я твой проводник! Аиса решил не задаваться вопросом, откуда он уже знает его имя. Он обернулся и увидел своего проводника, который оказался высоким и худощавым мужчиной, лет сорока с колючей седеющей щетиной. Гарнет был обрит почти налысо, а большое количество морщин выдавало в нем улыбчивого и довольного счастливого человека. По крайней мере, счастливого в прошлой жизни. — Здравствуйте, — Аиса неловко поклонился в приветствии. — Рад познакомиться. — Какой вежливый, — усмехнулся Гарнет. — Такие тут обычно быстро меняют свои манеры. Но пока не забивай голову. Обычно эти, — мужчина сделал вид, будто поправляет галстук, которого на нем не было, — не кормят новоприбывших. Не хочешь для начала вспомнить, что такое нормальная еда? Аиса задумался, но его размышления прервал живот, пустой, больше похожий на бездну, требующую жертвоприношений в свою честь. Он кивнул. — Не обещаю, конечно, что будет очень вкусно, но для трущоб — это лучшая еда! — он быстро зашагал прочь, оставляя Аису петлять вслед за ним по бесконечным бетонным коридорам. Когда они вышли из здания, Аиса искренне надеялся увидеть солнечный свет, но вместо этого над его головой возник лишь купол, на котором были подвешены десятки ярких ламп, заменяющих солнце. Его лицо обдал затхлый воздух, пахнущий пылью и потом, а голова наполнилась тихим гулом жужжащей вентиляции. — Итак, познакомся с нулевым уровнем. Мы его ласково называем трущобами, — произнес Гарнет, распростя руки. — Работы тут особо нет, амбиции тут тоже чаще всего умирают, но это дом, который мы иначе не могли бы получить. Все лучше, чем жить в песчаной буре, знаешь ли. Мужчина двинулся вдоль нагромождений бетонных коробок с небольшими окошками. Все они были завешенным сушащемся на воздухе бельем, а на ступенях сидели стайки людей, неспешно щебечущих о чем-то своем. Все вокруг казалось таким расслабленным, неспешным, что отчего-то напоминало такое же беззаботное детство. Такое же легкое, когда ты выходишь из школьных ворот, придавленный домашним заданием, но вместо этого все равно идешь гулять, разговаривая со своими друзьями обо всем на свете, так же неспешно. Времени-то у вас вагон. И он тут же на секунду замер. Воспоминания… Они появились в его голове яркой вспышкой, моментом от которого он, блуждающий в океане беспамятства, вдруг увидел свет маяка. Это было столь приятное чувство, столь цветущее, столь радостное, что ему хотелось закричать от радости, вскинуть руки к небу и вприпрыжку следовать за Гарнетом. Но вместо этого он перевел тему, не стараясь сдерживать своей лучезарной улыбки. — А почему нет работы? Тут же столько людей, да и доктор говорил, что тут почти что рай, — задумчиво произнес Аиса, все еще завороженный внутри тем, что в его голове копошились воспоминания. — Рай на земле? — Гарнет рассмеялся. — Внизу да. Тут же собрались отбросы местного общества, не прошедшие Испытания. Никому нет желания разбираться с нами, мы живем сами по себе. Они пробирались вглубь петляющих улиц. У домов появились канистры с топливом, выносные печки, где люди готовили еду и жизнь в принципе становилась камерной. Практически нормальной, по мнению Аисы. Могла бы быть даже счастливой, если провести ее с правильным человеком. — Испытания? Что за Испытания? — Я не думаю, что тебе о них стоит беспокоиться, если честно, — Гарнет окинул Аису оценивающим взглядом и тому сразу стало не по себе. — Вниз пускают только заслуживших этого. Чтобы определить «достойных» проводятся испытания и, если ты достоин, то отправляешься вниз, исполнять свою цель и жить долго и счастливо. Если ты их заваливаешь, то добро пожаловать прозябать в трущобах. Все довольно просто. Аиса напрягся. Он задумался о зудящем «сакузо» у него в мозгу, тянущее его вниз, в глубину, и он ярко представил себе, как проваливает Испытания и остается один на один с этим монотонным зовом в его голове. Можно ли с этим надолго остаться нормальным? Почему-то Аиса сильно в этом сомневался. — А Вы проходили их? Что там вообще происходит? — тихо, почти жалобно, спросил Аиса. Наверное, это выглядело странно, исходя из уст двухметрового накачанного молодого мужчины. Несколько женщин даже обернулись на его жалобный писк, и он сжался, чувствуя себя голым из-за неудобного костюма и полной неизвестности, в которой он оказался. — Э, малец, — Гарнет неприятно протянул последнее слово, — тебе не положено знать, что там будет происходить. Ну, и как видишь, если я тут, то я их завалил с треском. Аиса поник. Да, он не мог судить об умственных способностях Гарнета, но мужчина был относительно привлекателен и подтянут для своего возраста. Возможно, он и не был атлетом, но и слабаком, проводящим часы на кровати он не выглядел. И если Испытания не прошел Гарнет, то почему должен пройти он, не помнящий ничего о своей жизни? Конечно, он не помнил своего лица, но особо смышленым себя он не чувствовал. Он лишь знал, что в прошлой жизни он занимался спортом и его мышцы скучали по движению. Да и тело, которое он видел походило на рекламу фитнес-зала, с заголовоком «Хотите так же? Приходите к нам». Но разве этого достаточно, чтобы быть достойным? Каковы вообще критерии? Доброта и отзывчивость? Может, ему надо было быть кем-то выдающимся в прошлом, сделать что-то стоящее, достойное, чтобы называться человеком с большой буквы? Так как он узнает, был ли он таким, если в его голове лишь пустота да сакузо, неизвестно еще что значащее. — Не переживай. Они только увидят тебя, так сразу пропустят. Потом еще пару гантелек потягаешь и полетишь вниз будто маслечком смазанный. Аиса почувствовал, как к щекам прилила кровь. Он не видел себя со стороны, но он совершенно не привык слышать про себя комплименты — Я-я бы не был так уверен, — тихо произнес он, скорее от смущения. — Да и тут, вроде, не так плохо. Гарнет недовольно хмыкнул. — Это тебе так кажется, малец. Или у тебя не жужжит в затылке? Не тянет тебя вниз? Аиса потупил взгляд. Жужжит. Тянет. В какой-то момент это становится и вовсе невыносимым и хочется отделить тело от головы, чтобы перестало зудеть этим глупым словом. — Есть такое. Но с этим же можно жить, нет? — Не знаю. У меня пока получается, — Гарнет пожал плечами. — Да и давай закончим эту тему. Перед едой стоит думать только о при-ят-ном. Поэтому замолкай и думай о миске теплой еды. Аиса кивнул и шел дальше молча. Хотя мысль об белом шуме в голове его нервировала. Зов становился громче и настойчивее. Он одновременно и попустил, став чуть проще и легче, но вместе с тем и стал настырнее. Он звал его вниз, нет, он приказывал ему идти вниз, и Аиса не хотел его ослушаться. Напротив, ему хотелось грызть землю зубами, только оказаться бы внизу поскорее. Через несколько минут ходьбы они дошли до небольшого дома, стоящего посреди перекрестка. Это была точно такая же, как и все остальные, бетонная коробка, но только с небольшой вывеской, написанной тусклой краской на куске дерева. Вокруг лаконичной надписи «столовая» столпилось около десятка людей, стоящие в очереди на вход. Гарнет, миновав ее полностью, пошел сразу ко входу. Аиса поспешил за ним следом, стараясь не реагировать на недовольные возгласы, липнущие к его спине. — У меня тут новенький, — он показал какую-то голубую бумажку стоящему у входа бугаю. Тот быстро прочитал написанное на ней, посмотрел на Гарнета, затем, с недоверием, на Аису и пропустил их вперед. Толпа, естественно, недовольно заулюлюкала, но один поднятый вверх кулак тут же обеспечил молчание. К прошлому ощущению беззаботности тут же прибавилось гадкое предчувствие, что на самом деле, под Куполом все решается силой. Помещение внутри ничем особо не отличалось от коридора. Такое же серое и мрачное, только неприятно пахнущее дешевой рыбой и какой-то разваренной кашей. Желудок юноши вдруг сжался и заурчал, реагируя на настоящую еду, которую он не ел со времен своей смерти. Он сглотнул и сел за единственный свободный столик, прижавшись боком к бетонной стене. Никакого меню в столовой не было. Всем приносили одни и те же блюда: скудный суп, жаренную в кляре рыбу с кашей и стакан чая. Некоторым, правда, вместо чая приносили и небольшой стакан полупрозрачной жидкости, после которой их щеки румянели, а лицо вдруг озарялось любовью к жизни. — Приятного аппетита, — произнес Гарнет, взявшись за ложку, как только им принесли тарелки. — Тебе, как новенькому, постарались сделать повкуснее. Аиса зачерпнул ложку и ему в нос с новой силой ударил неприятный влажный и соленый запах. Он сморщился, закинул ложку в рот и проглотил, стараясь не чувствовать вкуса. Жидкость упала в его желудок, звонко ударившись о дно бездны, и он продолжил есть, надеясь забить голод достаточно быстро. — А новичкам какие-то послабления или? — спросил Аиса, запихивая в рот кусок хлеба. — Ты про то, что тебя пропустили вперед? Не, малой, это для твоей безопасности, — расслабленно произнес Гарнет. — Та толпа с удовольствием бы на тебя накинулась, просто потому, что у тебя все еще есть шанс попасть вниз, а у них его нет. Сам понимаешь, отчание, боль, желание выместить на ком-то свои обиды, стадное чувство, бла-бла-бла, — он махнул рукой, показывая, насколько все происходящее должно быть очевидно. — Поэтому некоторые местные помогают за плату. Как я, например. Все в выигрыше, сам понимаешь. Аиса кивнул, но почувствовал как по спине пробежали мурашки. Теперь казалось, что каждый в этой небольшой комнатке хочет его, если не убить, то избить. А если не избить, то хотя бы плюнуть в лицо. Аиса влил в себя последнюю ложку супа, когда в столовой начался какой-то шум. Он решил не оборачиваться: конечно, стоило быть готовым, ведь гам мог подняться только из-за его существования, но и лишний раз привлекать к себе внимание не хотелось. Но даже без его прямой реакции шум становился с каждой секундой все громче, а до его ушей начали долетать непонятные доселе слова. Катон, хаос, грех… Он же не может быть причастен ни к чему из этого, правда? — Я должен поднять этот стакан, — один из мужчин вдруг поднялся со своего места, отчего мутноватая жидкость в его стакане начала болтаться, — за господа нашего Катона! Однажды он поднимется к нам и все мы… Все! — он дернул рукой вверх. — Окажемся в лучшем мире, в котором каждый из нас будет при деле! Толпа вдруг разделилась. Одна часть начала поднимать стаканы и чокаться, другая же молча смотрела на пирующих, явно не испытывая к ним никакого сочувствия. — Твой Катон оставил нас всех помирать тут! Мы сдохнем и этому отродью и дела до нас не будет, — другой мужчина, темнобородый и крупный, зыркнул на говорящего. — Нечего петь нашему убийце лишние дифирамбы. — А кто лучше? Хаос, который нас и без того всех прикончил? Экий, блин, милосердный божок, убил и воскресил на руинах, то-то же, любовь к ближнему! Обоссаться можно. Прям божку в его сраный рот, — мужчина со стаканам гулко рассмеялся, не обращая внимания на то, что бородатый поднялся с места и сделал шаг в его сторону. — Но Катона, который принимает только вот таких смазливых соплячков, — он указал рукой на Аису. — мы будем чтить и уважать. Поднимать за него бокалы, благославлять, когда из-за него мы тут будем медленно сходить с ума? Поцелуй мою задницу лучше, и то будет полезнее. Бородатый стукнул кулаком по столу первого, заставив того подпрыгнуть на месте. — А не переходишь ли ты границы, дружок, — с другой стороны столовой раздался голос. — Все, что у нас есть, есть благодаря Катону. Так что это тебе надо его жопу целовать. Происходящее дальше Аиса уже не помнил. Один сказал что-то другому, другой — третьему, на третьего набросился четвертый и вся столовая погружена в хаос спора. Кто-то кричит о том, что «Катон — это наша новая надежда», а кто-то парирует, что он выбирает несправедливо. Кого-то греет мысль о боге, что дает второй шанс на жизнь, а кто-то в ответ гневается что потерял свою идеальную жизнь. Кто-то же просто поддакивает всем, желая лишь драки. Едва ли этот спор мог бы закончится мирно. Люди устраивали войны и из-за меньшего, а тут, в этой маленькой столовой разворачивалось настоящее поле битвы. Одна искра, за ней следует оплеуха и вот Аиса и Гарнет сидят посреди кулаков, криков и крови, и их самих, сторонних наблюдателей, затягивает внутрь. Эта огромная толпа, ведет себя как торнадо, втягивая внутрь и уничтожая все, что попадется ей на пути. И если Гарнет, относительно небольшой и гибкий, очень легко выбирается из нее, обходя драку с края, прикрываясь столами и стульями, то Аиса такого себе позволить не мог. Он стоит, словно круизный лайнер в маленькой бухте, не зная, куда ему и двинуться, чтобы не оказаться втянутым в битву о которой он даже ничего и не знает. Он пытается двинуться в одну сторону — драка, словно живая вода, перетекает туда же, занимая все свободное пространство. Он двигается в другую — и вот его уже хватают за руку и кулак летит куда-то ему в ухо, и увернуться он успевает лишь рефлекторно. Но ненадолго. Ногти царапают по руке, ладонь тянет за одежду, разрывая ее, а кто-то и вовсе ставит подножку и он едва удерживает равновесие, чтобы не упасть спиной на пол, что в толпе означает автоматическую смерть. Аисе не хочется драться — это не его драка, он тут и вовсе не при чем, а проливать кровь без смысла противоречит всему его нутру. Он пытается блокировать удары и идти через толпу вперед, но все равно получает по ребрам, едва не сгибаясь пополам. Аиса оказывается практически у выхода, когда его дергают за волосы, собранные в хвост и в моменте его сердце падает куда-то в желудок. Ему приходится сделать усилие, но рвануть вперед, несмотря на то, что весь его скальп горел. Когда он оказался у выхода, он едва дышал. Сердце бешено билось, а со лба тек противный липкий пот, от которого в стоячем воздухе под куполом безумно жарко. — Это было неплохо. Но опрометчиво, — Гарнет ждал его рядом с выходом, в его губах сигарета — самокрутка, напиханная будто бы сухой травой. Аиса утирает со лба пот и промакивает щеки, наблюдая за тем, как на жесткой, почти вафельной, ткани расходятся мокрые пятна. — А что мне надо было делать? — Аиса морщится, стремясь поскорее уйти куда-нибудь от столовой. — За что мне-то их бить? — Тебе надо было уходить еще до того, как она началась, — Гарнет поднимает палец, ведя его меж переулков. — А то теперь надо новую одежду искать, раны обрабатывать. Помяни мое слово, малой, если мне за это не заплатят, ты будешь икать все время внизу. Аиса тяжело выдохнул, но ничего не ответил, надеясь, что это пустая угроза. А то как-то не хочется, пройти через все испытания, узнать, что такое «сакузо» и после этого получить ночные кошмары в виде Гарнета, который пытается снять с него и без того скудную одежду. Поплутав по узким коридорам, они вышли к очередным бетонным баракам, но на этот раз они выглядели чуть более благоустроено: цветная штукатурка разнообразила вид улицы, отчего она казалась намного светлее, а в небольших окошках был виден блеклый огонек электрического света, которого не было в других районах. Они зашли в один из них: на полу простенький коврик, стол, стул, сундук для вещей и кровать. В целом, это все, что помещалось в маленькую коробку, называемую комнатой. Настолько маленькой, что Аисе пришлось сжаться, как только вступил на порог. Ему казалось, что его размеры делают его неуклюжим. Мол, одно лишь движение и весь уют, создаваемый Гарнетом, пойдет насмарку. — Я постараюсь найти, во что тебе переодеться. Правда, не обещаю, что найду что-то на твой размер, — Гарнет залез в сундук и начал вытаскивать оттуда тряпье. В основном, серое и черное, внимательно рассматривая и примеряя мысленно каждую вещь на мужчину, аккурано примостившегося на кровати. В голове крутились вопросы, на которые нет ответов, где-то в мозжечке вертелось слово «сакузо», утягивающее его вниз, а морально хотелось сжаться в комочек и уснуть, спрятавшись от всего мира за одеялом. Ощущение тягостного одиночества давило, холодно сжимая плечи и это чувство было столь непривычно ему, столь чужеродно, что хотелось завыть. — Гарнет, извини, что отвлекаю, но… — неловко начал Аиса, обняв себя за плечи. — М? Что такое, малой? — Гарнет вытащил очередную футболку и растянул в руках. — Что такое Катон и Хаос? — Аиса потер свои плечи, будто пытаясь согреться. — О них говорили, как о богах, но не могут же боги… — Так это и есть боги, — мужчина встал со своего места и протянул Аисе вещи. — По крайней мере, тут все в это верят. Катон заведует Кратором, а Хаос винят в произошедшем со всем миром. Один любит дисциплину, другой свободу, один не принимает, а другой наказывает. В общем, какая-то такая чепуха, так, развлечение для тех, кому нечем заняться. Аиса развернул вещи. Черные мешковатые штаны и майка без рукавов, довольно плотная и приятная телу. Все лучше, чем этот противный комбинезон, который он поспешил снять. — Почему сразу чепуха? Людям же надо во что-то верить, это не так плохо, — Аиса натянул майку и, почувствовав прикосновение хлопковой ткани, улыбнулся. — Хуже же, когда ни во что уже не веришь и ни на что не надеешься. Гарнет, скидывающий вещи обратно в сундук, усмехнулся. — Ага. Только спорят они из-за этого, как кошка с собакой. И это все, к чему их «Катон» и «Хаос», — он сделал кавычки руками, — приводят. Да и зачем все это? Никто из них не придет успокоить наши души в моменте перед смертью. Все помирать будем одинаково, несмотря на то, кто в кого верит. Аиса оделся и распустил хвост. В один момент он даже удивился — откуда в его волосах вообще есть резинка — но решил не задавать себе этот вопрос. Их и так слишком много в его голове. Рукой он прочесал вьющиеся длинные волосы и забрал их обратно, наконец-то почувствовав, что в его жизни хоть что-то твердо остается на своем месте. — Но ведь вера может и объединять, — все не успокаивался он. — Дарить чувство общего, вдохновлять. — Ага, — Гарнет почти крякнул. — Когда все неверующие умрут. Собирайся давай, и подожди меня на улице. Мне нужно уладить пару дел. Аиса вышел на улицу и по привычке подставил лицо ветру. Но ветра не было. Только густой стоячий воздух. Он воздел руки вверх и потянулся, чувствуя, как приятно заныли мышцы. Он бы сейчас многое отдал за возможность заняться спортом или хотя бы пробежаться, но, увы. Вместо этого он мог только мерить шагами землю. — Помогите! Помогите! Мои дети пропали! — раздался издали женский голос, разносимый эхом в разные стороны. — Помогите найти мне детей! Было слышно по голосу, что женщина в отчаянии. Она, судя по звуку, металась по узким коридором, не находя отклика. Только раз Аиса услышал резкое «остынь, дура» и скривился, удивляясь, насколько бессердечными могут быть люди. Но крики были все ближе. Они уже в переулке, ведущем сюда, смешиваются с глухими шлепками ног. И тут же появляется виновница. Самая обыкновенная женщина. Русые волосы, красное от слез лицо, искусанные тонкие губы и трясущиеся руки. Выглядит, словно аллегория неизбежной потери, которая мчится к нему со всех ног. И вот уже холодные руки цепляются в Аису, как за последний якорь надежды. На него обращен взгляд полный ужаса, готовый на все, лишь бы он наконец-то закончился. — Прошу тебя, помоги, помоги мне. Я не знаю, где они, я не знаю, что с ними, я молю тебя, — женщина трясла его руку, цепляясь до боли. — Я на колени встану, хочешь? Только помоги мне! Она начала сползать вниз, все еще держась за Аису. На вид хрупкая и тонкая, она так жалко выглядела сидя внизу, что он сразу начал подхватывать ее за локти и тянуть вверх, паникуя. — Н-не надо на колени! — бормотал он, держа ее подмышками. — Я вам помогу, хорошо, конечно, чем смогу. Где вы их видели в последний раз? Как они выглядели? Аиса вновь почувствовал странное узнавание в этих вопросах, в этих действиях. Будто он уже кого-то когда-то искал, кого-то расспрашивал таким же мягким, но уверенным голосом, держа за руку и обещая, что все будет в порядке. Но это воспоминание было покрыто столь густым туманом, столь далеким и мутным, что ему пришлось на время о нем забыть. — Ох, Аврора… У нее светлые волосики, вьющиеся… очень умные глаза, — начала женщина. — Ей шесть. Эрхарду тринадцать, он подстрижен так… глупо. Виски выбриты, давно хотел себе сделать… В этот момент женщина очень нежно улыбалась. Ее глаза, доселе наполненные ужасом, сейчас посветлели и наполнились любовью, от которой у Аисы защемило в сердце. Но эта любовь мешала. Описания были очень расплывчаты и совершенно не помогали поиску а скорее даже мешали. Он будто пришел попить чай к ней в гости, а не пытается найти детей на улицах, которых он не знает, среди людей, которых он не понимает. — Да, это замечательно, — Аиса успокаивающе постучал его по плечу. — Но можно конкретнее? Одежда, какие-то отличительные черты, как они пропали… Женщина кивнула несколько раз и, нахмурившись, попыталась вспомнить. — У Авроры родинка на плече… А у Эрхарда есть шрам на носу, он получил его, когда на качелях катался. Ох, там такая история, он после школы с одноклассником пошел на площадку, где учились делать полный круг на качелях… — Хорошо, я понимаю. Но во что они были одеты? Где вы их потеряли? Сможете показать? — Аиса чувствовал себя ужасно, перебивая, но терять время было нельзя. — Одеты? О, Аврора была в розовом платье… или в голубом… помню оборки! Много оборок, их моя мама к нему пришивала. А Эрхард… у него была футболка с какой-то группой. Там была красная надпись и какой-то ужасный череп. — Так, платье и страшный череп. Хорошо. Пойдемте, покажите, где вы их видели в последний раз, хорошо? Женщина кивнула и Аиса испытал небольшой дискомфорт. Все-таки, он уходит от места, где находится единственный человек, способный проводить его завтра к столь важным испытаниям. Но есть ли место в «Раю» человеку, который не способен на помощь? — Пойдемте, да, я покажу, тут совсем рядом. И они пошли вглубь одного из бетонных коридоров, выводящий в другой коридор, а затем в следующий, медленно переходящий в еще один. — Как так вообще получилось? Они убежали? — Нет, нет… Совсем нет. Они у меня хорошие, послушные, никогда не убегают. Просто отошли куда-то, а я не смогла их найти. — Но… почему бы тогда не оставаться на месте и не поискать вокруг? Может, они вас теперь по всему, э, — Аиса задумался, не зная, как назвать это место, — району ищут? — Ох, нет. Авророчка не любит стоять на месте. Они точно куда-то ушли, я уверена, надо просто их найти, — женщина начала кивать сама себе, делая очередной поворот в никуда. — Но вы же только что говорили… Ладно, не важно, — он попытался списать все на волнение. — Нам еще далеко? — Всего пара поворотов. Я помню, это было у большого дома с колоннами! Эрхард такие любил. Он хотел стать архитектором, представляете? Строить дома, чтобы всем было красиво и удобно! Помню, ему всегда так нравились здания с колоннами, знаете, такими… высокими. Аиса не подал вида, но забеспокоился. Колонны? В месте, где кроме бетонных бараков ничего нет? Она точно ничего не перепутала? Может, конечно, стресс так влияет, но ни после первого, ни после второго поворота они не остановились. Они шли дальше и дальше, все больше плутая в этих бесконечных одинаковых коридорах. — Стойте, подождите, — Аиса схватил женщину за руку. — Я понимаю, что вы нервничаете, но мы ушли уже очень далеко. Вы ведь сами не знаете, куда мы идем, не так ли? Он просто хотел… Дать ей время на раздумья. Дать ей время подумать и спокойно вспомнить, чтобы они наконец-то пришли, куда им надо и хотя бы попытались найти ее детей, а не просто ходили кругами по этому огромному, забытым богом пространству. Но милость женщины, ее нежные взгляды и материнский тон быстро вспыхнули гневом. — Да как ты смеешь?! Откуда ты вообще знаешь, куда я иду? Может, ты хочешь украсть моих детей? Может, ты их украл, а?! Признавайся! Она начала тарабанить по груди Аисы одной рукой, отчаянно пытаясь вырвать вторую. Он вдруг ощутил достаточно смелости, чтобы скрутить ее одним движением, но мысленно остановил себя: это просто несчастная женщина. — Как я мог их украсть, вы же сами подошли ко мне с просьбой о помощи! Я хочу вам помочь, правда! — отчаянно пытался доказать он, но женщина все не унималась. — Это ты их убил! — кричала она на последнем издыхании. — Скажи, где их тела! — Я же… я бы никогда, — Аиса хватал ртом воздух, боясь, что сейчас выскочат прохожие, которые обязательно поверят ей. — Тебя накажут все боги! Все! Раздерут тебя на куски! — Я тут вообще нахожусь только пару ча… — Это бессмысленно. Поверьте. Раздался девичий голос откуда-то сбоку, заставивший обоих повернуться. — Вы ей уже не поможете.