Ближе к Христу, дальше от Синтрама

Когда девушки начинают исчезать, Жюдит возвращается к выпивке, которая одна может ей помочь забыть увиденное однажды. Она шепчет узнанное имя Синтрама в родной деревне, ощущая бред, пришедший от этой сладкой, хлебной настойки, что прячет ото всех мать-настоятельница. Иногда ей кажется, что лучше бы она не пересекала Экебю и осталась на попечении мадам Сельсинг. Иоанна была всегда немного дикой. Ее нельзя было рассмотреть в толпе или запомнить. Когда Жюдит спросила, почему так, она ответила только одно слово: «Запах», не тратясь на них, как на совершенно ненужное. Ее неживой взгляд лишь раз показал какую-то особую эмоцию при этом, после этого они большей частью молчали. Стоило один раз попросить показать, что же она прячет под котлом, после чего речь полилась рекой единственный раз… Она объясняла, что если закрывает глаза, то та рыжая девушка из ее снов еще жива. Первый, неуловимый аромат, что так кружил голову. Девушка. Рыжие локоны. Тонкие черты лица. Трудно определить возраст. Она всегда в ее памяти. Она протягивает ей руки во снах, указывая на еще более интересные ароматы. Иногда она улыбается, иногда злится, иногда она просто чистит сливы. Гренуй не может за ней угнаться. Свежей рыбой пахнут ее чресла, цветами и свежим воздухом — голова. Она видит девушку насквозь, но все равно не в состоянии назвать все те ароматы, что источает. Наверное, так пахнет первое волнение. Так пахнет желание. Так пахнет любовь. Если Гренуй закрывает глаза, то она еще жива. Первый, неуловимый аромат, что так кружил голову, он стал чем-то неотделимым. В моменты, когда есть девушку, то не нужно мерзкое имя, ему не нужен смысл слов. Нужна только девушка, что указывает пальцем на других, которые являются ее частью. По мелким оттенкам вновь ее собрать и приручить, чтобы больше не приходилось напрягать память. Гренуй почти животное, что живет лишь инстинктами самосохранения. Ей все равно, что скажут другие, потому что понимает — ей завидует каждый, кто хоть чуть-чуть понимает в мастерстве парфюмерии. Ее не могут разгадать. Но Жюдит видит чудовище, чудовище, которое она любит. — Я не выдам тебя. Но с тобой больше не буду пересекаться на одной тропе, — произнесла Жюдит в тот день и отвернулась, а Гренуй вновь замолчала. Взгляд ее был тосклив, она повторила слово: «Запах» так, словно он что-то мог сказать еще. Она ударяет их по затылку, срезает волосы, а потом перегоняет в куб, чтобы собрать идеальный аромат. Она делает это, словно смеясь, а когда наведывается в храм, то обходит стороной Жудит. Той кажется, что она видит ту нечистую силу, которая забрала всех кавалеров в Экебю, ей кажется, что она верно сделала, что подалась в монахини после этого, отвергая все привязанности родной деревеньки. Гренуй в тот день выслеживает Риши, чтобы убедиться в готовности запаха. Но что-то не так, как обычно, на нее оборачиваются несколько раз. Что-то совсем иначе, потому что кто-то сообщает о постороннем на территории. Она поворачивает голову, закрывает глаза и не видит перед ними рыжей девушки с той грязной улицы. Она видит образ Жюдит и вновь идет к храму. Подбирается под покровом ночи в ее келью и смотрит на нее спящую. Жюдит спокойно открывает глаза лишь на минуты, чтобы подумать о том, как так скоро пришел ее час, но Гренуй не нападает. — Ты слышишь запах от меня? — спрашивает Иоанна. Жюдит вздыхает, ей хочется провалиться под землю или выпить еще немного водки. — Я в этих вещах не разбираюсь, Гренуй, — даже ее фамилия из ее уст звучит как-то певуче, не угрожающе как у Мэтра Грималя или кого-то еще из прошлого. Иоанна склоняется, начинает водить носом по грудям, по рукам и ногам Жюдит, что-то впитывая. — Рядом с тобой у меня есть запах. Позволь мне остаться, — произносит она. Жюдит лишь секунды смотрит на нее как на убийцу, а потом тянется к ее губам с поцелуем. И ощущает горячий ответ на это действие. Девушки перестают пропадать. Они как несорванные цветы колышутся на своих полях или домах, словно комнатные растения.