За день до счастья…

Воздух в их квартире пахнет будущим. Это был особенный запах — смесь свежего льна, свадебных альбомов с бархатными страницами, и едва уловимой, сладковатой ноты воска от сотни свечей, которые Хонджун подбирал три недели, прижимая каждую к ладони, представляя, как их свет ляжет на скатерть, на лица гостей, на срез челюсти Уена, когда тот будет смеяться. Это был запах предвкушения, материализовавшийся в пылинках, танцующих в луче позднего солнца, которое уже не просто освещало комнаты, а словно лакировало их, готовя к главной картине. Хонджун стоял посреди гостиной, ставшей временным штабом, и чувствовал это всем существом. Тишина в нём не была пустой — она была густой, как мёд, наполненной отзвуками смеха, который звучал здесь час назад, когда Сан помогал разложить пробные пригласительные. Теперь он один. И в этой тишине воспоминания накладывались на реальность, создавая многослойный, драгоценный момент. На столе, рядом с образцами тканей для бутоньерок, лежал его старый школьный дневник, случайно выпавший сегодня утром из коробки с «важным». Он открыл его на случайной странице. Под строками о законах Ома чьим-то (его же, пятнадцатилетним) почерком было выведено: «Сегодня Уен украл яблоко в столовой и отдал его мне. Оно было теплым от его руки. Я думаю, я никогда не съем более вкусного яблока». Губы Хонджуна тронула улыбка — нежная, чуть грустная от невыносимой сладости прошлого. Он жил этими слоями. Каждая минута с Уеном была не просто минутой — она была страницей в их общем, непрерывно пишущемся романе. Школьная скамья, где их коленки тайно соприкасались под партой. Студенческая общага, где они делили один узкий матрас и мечты были шире любой крыши. Первая зарплата Уена, потраченная на дурацкий, слишком дорогой торт, потому что «мой дизайнер должен привыкать к прекрасному». И вот теперь — эта квартира, этот запах, это завтра, когда Уен станет его мужем. Он провёл пальцем по строке о яблоке. Его пальцы, длинные и умелые, привыкшие вычерчивать точные линии эскизов, сейчас казались немного чужими, дрожащими от переполнявшего его чувства. Оно было слишком большим, чтобы помещаться внутри. Оно распирало его, выходило лёгкой дрожью в кончиках пальцев, теплом где-то под рёбрами. Ключ щёлкнул в замке — знакомый, стремительный, двойной поворот. Звук ворвался в тишину, как уверенный аккорд. И прежде чем дверь открылась, Хонджун уже знал выражение его лица — лёгкую усталость вокруг глаз, сменяющуюся мгновенной искоркой при виде него. Уен влетел в квартиру, как порыв свежего ветра, сметающего застоявшийся воздух важности. На нём был тот тёмно-серый пиджак, который так любил Хонджун, но галстук был ослаблен, а в руках он нёс не портфель, а огромный, нелепый букет из пионов и подсолнухов, завёрнутый в крафтовую бумагу. — Мир официально сошёл с ума! — провозгласил Уен, захлопывая дверь ногой. — Ты представляешь, поставщик устриц начал морочить голову про «форс-мажорные волны». Я ему так мило улыбнулся, что он, кажется, поседел. Но! — Он сделал театральную паузу, замирая посреди комнаты. Его взгляд, быстрый и тёплый, как летний дождь, скользнул по разложенным образцам, по открытому дневнику, и остановился на Хонджуне. И в нём что-то смягчилось, стало беззащитным. — Но я прошёл мимо цветочного. И увидел их. Они кричали: «Хонджун!». Ну, я не мог не купить кричащие цветы моему жениху. Он переступил через коробку с канцелярией для рассадки гостей и в два шага оказался рядом. Запах от него был другим — уличным, с нотками кофе, дорогого одеколона и чего-то неуловимого, острого, просто Уена. Он сунул цветы в руки Хонджуна, и тот автоматически прижал их к груди, уткнувшись носом в бархатные лепестки пионов. — Они пахнут… — начал Хонджун, но голос сорвался. — Летом? — подсказал Уен, уже снимая пиджак и бросая его на спинку дивана. — Детством, — прошептал Хонджун. — И счастьем. Уен рассмеялся — звонко, беззаботно, тем смехом, который расшатывал любую серьезность. Он притянул Хонджуна к себе, не обращая внимания на цветы между ними, и прижался губами к его виску. Поцелуй был стремительным, тёплым, привычным. — Ты тут один в тишине своим миром живешь? — спросил он, отпуская его, но оставляя ладонь на его шее, большой палец водил по линии челюсти. — Где Сан? Сбежал от этой свадебной вакханалии? — У него срочный выезд на объект. Говорил, что завтра всё доделает, — Хонджун повернул голову, ловя прикосновение. Это было его топливо. Эта абсолютная, лёгкая физичность Уена, его право касаться, обнимать, заботиться. «Он всегда парень. И никогда муж». Мысль мелькнула и растаяла, не оставив следа. Потому что сейчас, в этом сияющем вечере, он не видел разницы. Парень, жених, муж — всё это были просто ступеньки к Уену. К их общему «всегда». — Мудрый мужчина, — усмехнулся Уен. — Я бы тоже сбежал, если бы мог. Но, — он снова поцеловал Хонджуна, теперь в уголок губ, — у меня тут самое важное делопроизводство на свете. Он отпустил его и начал расхаживать по комнате, сбрасывая обувь, поправляя криво висящую картину — внося тот самый живой, слегка хаотичный ритм, без которого пространство казалось Хонджуну слишком стерильным. Уен вскипятил воду, насыпал в две кружки кофе — Хонджуну без сахара, с каплей сливок, точно так, как он пил последние десять лет, — и вернулся, держа их как трофеи. — Пей. А то ты весь на нервах, это видно за версту. Хонджун принял кружку, обжигая ладони. Он наблюдал, как Уен разваливается на диване, закидывает ноги на журнальный столик, задевая стопку каталогов, и делает первый глоток, зажмурившись. В его позе, в этом шумном, глубоком выдохе была вся его сущность — свобода, взятая здесь и сейчас, даже в паутине свадебных хлопот. Он не боялся разрушить идиллическую картину. Он жил в ней, дышал ею, и от этого она становилась настоящей. — Уен, — тихо сказал Хонджун, оставаясь стоять. — Мм? — Ты… не передумал? Вопрос повис в воздухе, хрупкий, как мыльный пузырь. Уен открыл глаза. В них не было ни досады, ни раздражения. Было понимание. Тёплое, почти отеческое. — Иди сюда, — мягко скомандовал он. Хонджун подошёл. Уен отставил кружку, взял его за руку и потянул вниз, усаживая рядом, так близко, что их бёдра соприкасались. — Слушай меня внимательно, Ким Хонджун, — он говорил тихо, но каждое слово было отчеканено, как монета. — Я шёл к этому с того дня, когда ты в школьной библиотеке рисовал мне на полях тетради глупых дракончиков, а я делал вид, что списываю у тебя алгебру. Я шёл к этому через все наши ссоры, переезды, твои ночные бдения над эскизами и мои провальные первые блюда. Я не «не передумал». Я не могу передумать. Это как дыхание. Понимаешь? Хонджун кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Горло сжало. Он понимал. Именно так он и чувствовал — как дышал. И от этого было страшно. Дышать ведь нельзя перестать. Уен увидел эту тень в его глазах. И, как всегда, разрядил обстановку. Щёлкнул его по лбу. — Прекрати накручивать. Всё будет идеально. Потому что это — мы. А мы идеальны в своем бардаке и своей любви. Он обнял его за плечи, прижал к себе. Хонджун уткнулся лицом в его шею, в то место, где пульсировал живой, горячий ритм. Он вдыхал этот запах — запах своего дома, своего будущего, своего человека. И он верил. Верил каждому слову. Верил так сильно, что все остальные реальности перестали существовать. Он не видел, как взгляд Уена на секунду задержался на экране его телефона, лежавшего вверх ногами на столе. Как в глазах мелькнула тень — быстрая, словно тучка на ярком солнце, — не усталости и не раздражения, а чего-то иного. Словно мгновенного, леденящего расчета. Но это было мгновение. Меньше чем мгновение. Потом Уен отстранился, шлёпнул Хонджуна по бедру и вскочил. — Так! Хватит лить сопли. Что у нас там с меню? Тот идиот с устрицами ещё ответил? И мир снова закрутился, наполненный его энергией, его смехом, его заботой. Хонджун смотрел на него, на этого парня с крыльями вместо плеч, и думал, что его счастье вот-вот переполнит чашу этого дня, выльется через край, зальёт всё вокруг золотым сиянием. Он не знал, что позолота на кромке этого прекрасного дня была тонкой, как лезвие. И что завтра она обернётся к нему своей острой стороной. Пока же он просто жил — глубоко, слоями, в густой, сладкой агонии последних часов ожидания. В последнем, не знающем сомнений, вдохе.