Бражник

Калифорния, залив Оушен-бич, август 1998 года  Нет ничего благоразумного в том, чтобы ссориться с лучшей подругой из-за парня, — так думала Миранда. Тем не менее, они поссорились и, хотя жили в одном бунгало на этот уик-энд, обмолвились едва ли словом. К чему это, Миранда не знала: она не ревновала Джейкоба, между ними все прошло, и по нему она не страдала, расставшись. Однако Мередит так долго хотела оказаться на ее месте, что теперь сама чинила их дружбе мнимые препятствия.  Миранда задумалась, отчего люди сами выдумывают себе проблемы, которые затем стараются с усилием преодолеть.  Они уже не маленькие девочки, им стоит всего лишь поговорить. Дело вовсе не в нем, не в Джейкобе, и обе это знали. Мередит и Миранда дружили со школы, потому что родители их были хорошо знакомы, и потому что они были друг другу ровня. Нужны ли иные причины? Когда тебе восемь и ты впервые знакомишься с другой девочкой в гостях на Хануку, кажется, что нет.  Они были не те подруги, конечно, чтобы делиться самым сокровенным, читать дневники друг у друга, носить браслеты дружбы. То, что было между ними, походило на прагматичный расчёт, если таковой бывает между двумя маленькими девочками. Они ходили в гости с ночевками, поздравляли одна другую на днях рождения, учились в одной престижной школе, а после уроков бежали в торговый центр лакомиться йогуртовым десертом, потому что боялись, глупышки, от мороженого растолстеть. Ни у одной из них никогда не было настоящей, а не навязанной подруги. Обе понимали, что им никуда не деться, а потому приняли правила игры. Вот только теперь они выросли, игра усложнилась, ставки повысились, и Миранда в последнее время устало задумывалась, хочет ли играть в принципе. — Пасуй! — выкрикнул Джей и почти сразу отбил поданный мяч.  Мередит вскричала, возвела руки к голубому небу: — У-у-у-у, Джей, тигр! Давай!  Миранда скривилась и отошла от сетки. Все же волейбол она не любила, не ее спорт. Ребята начали подтрунивать, но все знали, что у них с Джеем и Мередит нечто вроде болезненного любовного треугольника, откуда, правда, Миранду быстро выбросили. Прошел месяц с тех пор, как она рассталась с Джейкобом, а он уже нашел ей замену… Стал встречаться с ее лучшей подругой. Вернее, встречался с ней тайно еще когда официально не порвал с Мирандой.  Иронично, но они с ней похожи как сестры. Одинаковые мягкие каштановые волосы, вьющиеся волной, схожее телосложение, разве что Мередит выше и стройнее, спортивнее, и на лица они смахивают, пусть и отдаленно. Ни дать ни взять родственницы, а ведь в них нет ни капли общей крови.  Миранда отошла к лежаку и, взяв из сумки бутылку воды, сделала несколько жадных глотков. Солнце жарило, вдали искрился лазоревый океан. Парочки прогуливались вдоль берега, мальчик играл с собакой в воде, кто-то загорал на лежаках, другие прятались под зонтами. Мальчик бросал псу резиновый красный круг, и золотистый ретривер, вывалив язык, прыгал в волны, чтобы принести игрушку хозяину. Миранда, повязав парео на бедра и поправив белый купальник, отошла подальше от сетки, не обращая внимания на беззлобные шуточки сокурсников. Ладно, может, поплавать? Обжигая ступни, она дошла до края воды по горячему песку и, поставив ладонь козырьком над головой, посмотрела вперед, на купол неба поверх голубого шара бездонного океана. Сколько свободы, какие просторы. Где как не здесь ей ощущать себя вольготно! Она сделала полной грудью вдох, затем другой, но облегчение не наступало, и она все еще чувствовала себя связанной по рукам и ногам… отчего-то.  Поморщившись, она отвернулась и пошла вдоль воды, чувствуя, как прохладный океан лижет стопы. Все дальше и дальше от друзей, которые друзьями ей толком не были, все дальше от шума. Казалось бы, что ей все эти мысли? В ее жизни все было прекрасно. Минет этот последний уик-энд, начнется последний год в колледже. С учебой у нее полный порядок. В конце сентября ей стукнет двадцать два. Потом — университет, Принстон, как родители хотели. Они говорили, многие успешные ребята, которые теперь — большие шишки, учились в Принстоне. Это классическое образование, престижное место; лучшее из возможных, куда можно было податься Миранде. Она не сопротивлялась. Матери и отцу было виднее? Может быть и так, она думала не об этом, а о том, что пока сама не знает, чего хочет. Так какой же смысл брыкаться и сопротивляться, если все равно не ведаешь своей дороги?  Ее отец, Лайл Палм, репортер с канала CNN и весьма известная персона, часто светился по телеку. Мать, Брук Лоусон, была успешной журналисткой, занимавшейся криминальными расследованиями. Мир сходил с ума по серийным убийцам, а она сходила с ума по ним, ловя ниточки их сумасшествия за кончики и дергая, куда ей надо было. Она хорошо владела словом и написала четыре бестселлера по версии журнала «Нью-Йоркер» и две просто очень хороших книги, которые долго держались в топе продаж в «Барнс и Ноубл». Имея за плечами родителей-карьеристов, притом успешных и состоявшихся каждый в своем ремесле, Миранда знала, что они давали советы крайне дельные, когда вопрос касался ее будущего, и, вверив себя в их руки, решила, что хотя бы здесь она не оплошает.  Вода прибывала и отходила, прозрачной пеленой покрывая ноги и отступая назад. Солнце играло квадратами мягкого света на малой глубине, бликуя на рельефе морского дна. Миранда не хотела думать о том, что будет завтра, через неделю, месяц или год. У нее остался только этот хороший день, тихий и погожий, и океан, покорный, как ласковый зверь. Может, она осмелится войти туда сейчас? Замешкавшись, она ступила по колено и, клонясь к волнам, зачерпнула воды, чтобы окатить обожженные солнцем плечи. Затем намочила спину и грудь. Ветер трепал ее каштановые волосы, кругом не было никого, кто купался бы. Миранда с сомнением посмотрела на темную воду перед собой. Желание погрузиться и поплыть перевешивал смутный страх перед черной глубиной. Что там? Она же совсем одна. Когда с ней Мередит, или Линда, или Кёрсти, на худой конец, она всегда плавала спокойно, впрочем, не отдаляясь от берега и то и дело нащупывая ногами дно. Она боялась глубины, страху этому было название: талассофобия. Черная неизвестность, зев океана, где под водой прячутся огромные чудовища со щупальцами, плавниками, клювами, усеянными острыми мелкими зубами пастями — все это пугало ее. Страшные твари со страшного скалистого дна, где царствуют мрак, где все стремится тебя сожрать, раздавить, поглотить. И все, что Миранда думала, глядя на волны, точно на ступени в преисподнюю: что кроется там, под толщей рябой от ветра воды, в этой слепой зоне?  Она робко застыла на месте, не решаясь войти глубже и в то же время желая себя преодолеть и поддаться порыву. Миранда замерла…  Вдруг что-то с громким плеском шлепнулось возле нее в воду и обдало брызгами. От неожиданности Миранда вскрикнула и подскочила на месте: это оказался только мяч. Ветер донес до нее хохот. Глаза у Миранды от гнева потемнели.  — Эй, Палм! — крикнул издалека Скайлер. — Брось мяч, а?  Был бы он надувным и была бы у нее шпилька в волосах, она проколола бы чертов мяч напоказ. Вот же, они специально от нее не отстают! Парни ухмылялись. Да, кто-то из них сделал пас в нее, просто чтобы подразнить.   Миранда подняла мяч в руке, а после с силой бросила в Скайлера, угодив прямо ему по ногам. Он ойкнул и подпрыгнул, не успев увернуться от болезненного удара.  — Ну и стерва же ты, — улыбнулся он. — Ладно, не дуйся, мы шутили. Ну что ты, шуток не понимаешь?  Миранда хмыкнула, гнев мигом сошел на нет. Она понимала шутки, просто настроения шутить у нее не было.  — Живот разболелся, — спокойно пояснила она. — Пойду в бунгало, отдохну немножко. — А, ладно, — растерялся Скайлер и почесал в затылке. — Тебе, может, таблетка какая нужна? — Нет, не переживай, — отмахнулась она, уже устыдившись того, как могла разозлиться на всех них, и на него особенно. — Просто поваляюсь, и все пройдет. Скайлер, пожав плечами, потрусил обратно к друзьям, а Миранда, улыбнувшись себе под нос, в самом деле пошла к бунгало, подымаясь все выше по золотому песку, по пляжной насыпи, и, обернувшись, залюбовалась видом. Оушен-бич, залитый солнцем, залило полуденным жаром. Было здесь так хорошо и славно, что она решила все же просто посидеть на песке подальше от чужих глаз. Взобравшись повыше, она устроилась в отдалении от людей и долго глядела на них, маленьких, как муравьишки, и копошащихся там, внизу. О чем они думали? Чем они жили? О чем мечтали? Что любили, что ненавидели? Ей хотелось как эхо пройти сквозь каждого и впитать в себя суть этих людей, а потом раствориться в ничто. Может, это помогло бы лучше понять, чего хочет на самом деле она сама.  ***  Одно из преимуществ работы в госпитале — у него были нужные связи, и обезболивающие выдавали по рецепту, который, как он солгал доктору Блэкли, нужен его старику-отцу. Ни одна живая душа не знала, кроме старшего Кастоса и покойной матери, что болен был Маттео, потому регулярно покупал викодин для себя. Раньше он помогал, но уже как два месяца эффект почти отсутствовал. Тем не менее, с викодином все же было лучше, чем без него.  В каждой аптеке рецепт изучали очень пристально: не поддельный ли? А после долго изучали самого Маттео; процедура уже привычная, и он лишь терпеливо ждал, когда ему вынесут оранжевую баночку с белой наклейкой.  Аптекарь смерил Маттео долгим взглядом: он был среднего роста, едва поменьше шести футов, но крепким и мускулистым загорелым мексиканским мужчиной, молодым, в опрятной темно-фиолетовой рубашке, в джинсах с кожаным ремнем, и недоверия не внушал. Волнистые черные волосы, мокрые, наверное, после купания, обрамляли спокойное лицо. Молодой мексиканец опустил глаза, задумчиво рассматривая чеки, наколотые на длинную острую иглу. Зашуршал бумажный пакет, верх у него скатали и подогнули, а потом передали в руки Маттео.  — Спасибо. Хорошего дня.  Он улыбнулся и кивнул. На загорелом смуглом лице не проступило ни доли тех болей, которыми схватывало его тело теперь слишком часто. Они и сейчас терзали его, пока он стоял на кассе и делал вид, что все в порядке, только по вискам стекал пот, а черные волосы до плеч слегка вились вовсе не из-за купания, мокрые и зачесанные назад. Ему было душно, тяжело, он хотел лечь. Его ломило как при простуде в тридцать два градуса по Фаренгейту. Он знал, что это преддверие конца, и не хотел задумываться над этим. Каждый, кто был болен тем же, чем и он, сталкивался с разными проявлениями страшного недуга в последние дни своей жизни. В специальном разделе медицинского справочника Маттео читал ровный описательный ряд того, что может его ожидать: мутизм, каталепсия, кататонический ступор, фебральная кататония, судороги, помрачения сознания и агония. На той неделе, после пляжа найдя в городе библиотеку, он долго пялился в учебник «Внутренние болезни: том 1», и буквы плясали у него перед глазами. Редко когда человек может предсказать свое будущее и кончину в том числе, но Маттео мог — и даже знал, какой она будет: чудовищной.  Он крепче сжал пакет, подавил судорогу, вытер пот со лба как можно незаметнее, чтобы не показывать, что у него выступила испарина, и вышел из прохладной аптеки в гаснущий жар вечерних сумерек.  Раз в месяц Маттео оставлял за викодин больше ста долларов в зависимости от того, в какой аптеке закупался. При его небольшой зарплате санитара, трата существенная, но на что ему деньги, если он умирает?   Мир кругом был зыбким, залитым алым цветом. По краю он рябил и выглядел мутным, неприятным, жутким. Особенно страшно было смотреть на океан: он казался океаном крови, а не воды, и Маттео иногда в полубреду от боли заходил на глубину, где, зачерпнув ладонь, слабо пробовал океан на вкус кончиком языка. Он был готов плакать, не понимая, правда ли это вода или все же нет. Ему чудилось, он уже погиб и попал в ад, в геенну, а кругом — Флегетон, страшное наказание для убийц и тех, кто вредит ближним своим, и в наказание за грехи человеческие его навечно окунули в реку раскаленной крови. Объятый огнем разум жестоко играл с ним. С трудом он успокаивался, дрожа всем телом, и смотрел на руки, живот, грудь, пытаясь понять, алые капли стекают по коже или прозрачные. Он выходил на берег и исподтишка наблюдал за людьми, однако никто не пялился на него, никто не думал, что он был весь в крови, и тогда наступало отрезвление рассудка, и Маттео становилось еще страшнее.  Что, если он поддался бы панике? Что, если бы начал кричать и плакать, звать в бреду на помощь? Набежали бы люди, вызвали полицию, затем скорую. Тогда для него все было бы кончено. В больнице, куда его отвезли бы, взяли анализ крови и диагностировали ГЭП. За сокрытие такого диагноза он был бы жестоко наказан, его судили бы. С ГЭП, особенно в последних стадиях, нельзя работать на должностях, связанных с биологическими материалами других людей, в лабораториях и больницах, в силовых структурах и государственных службах, а подчас отказывали и просто в работе с людьми, требующей долгого контакта. Если так подумать, он не годился даже чтобы трудиться официантом или посыльным. Мимо него прошли две симпатичные девушки и, посмеиваясь друг с другом, бросили заинтересованные взгляды. Маттео отвел глаза. Узнай они его диагноз, шарахнулись бы, как от прокаженного. Прокаженным он и был, только для них строили лепрозории, а таким как он собственного угла не полагалось.  У Маттео дома, в Тихоокеанской Роще, хранились подшивки самых разных газет. За много лет набралась толстая папка. Он скрупулезно собирал вырезки, касающиеся таких же, как он, больных ГЭПом. Там были сухие заметки о людях, которые потеряли все, что имели, когда общество изобличало их болезнь. Им не помогали деньги, статус, известность. Если до ГЭПа они были всеобщими любимцами, после становились изгоями. Он не знал, чего боялись больше: того, что на последних стадиях многие больные теряли рассудок и, словно охваченные бешенством, творили ужасные, жестокие вещи, или того, что могли заразить ГЭПом окружающих. Принцип распространения болезни был неясен, природа ее — тоже, но врачи с беспокойством отмечали, что нередко в семьях, где был один больной, после него заболевали и родственники. Семь лет назад произошел резонансный случай, когда видный политик скрыл ГЭП, и в Белом Доме, совпадение то или нет, заболело несколько сотрудников, и двое из них покончили с собой. После этого закон ужесточили, ГЭП внесли в список смертельно опасных заболеваний. Распространение его и сокрытие стало подсудным делом, за это давали срок, и остаток жизни человек проводил в изоляторе или тюрьме. Маттео не хотел туда.  Он хотел умереть, глядя на океан, если на то была его воля.  Он медленно брел к себе в бунгало, едва передвигая ноги. Кости ломило, тело нарывало, мышцы жгло огнем. Сегодня было особенно плохо, и он чувствовал, что конец слишком близок. Он специально уехал подальше от дома, чтобы никто не знал, отчего именно умер Маттео Кастос. Так, пропал без вести, и все тут. Не хотел грязных сплетен, не хотел, чтобы поносили его имя, чтобы сотрудники и пациенты, которые хвалили его и улыбались ему, так его поддерживали, сами того не зная, ненавидели после смерти и боялись, а не заразил ли он их чем-то опасным. Воспоминания были ему пока что дороги. Работу он любил, и если бы не болезнь, с удовольствием стал бы в свое время доктором, однако боролся с ГЭП слишком долго, еще когда был подростком, — словом, хорошо понимал, что ему ничего не светит, и поступил на работу хотя бы санитаром.  Он уже все продумал. Документы сожжет накануне, как почувствует, что это конец, чтобы личность было труднее опознать. А там, может, ему повезет, и океан смоет все следы за ним. Был человек — нет человека. Скоро уже, совсем скоро все случится, он чувствовал. Обычно перед смертью болезнь словно в насмешку слабнет, может показаться даже — отступает, но Маттео хорошо знал, что это хитрая уловка, обман. Несколько дней подряд он чувствовал себя гораздо лучше прежнего, и даже позанимался утром тайцзи, соскучившись за столько недель бездействия. Он совсем разучился чувствовать свое тело, и оно казалось ему деревянным, неуклюжим, чужим. Днями он купался, плавал и седлал волны, для этого прогуливаясь до песчаной косы далеко от обычного пляжа, но со вчерашнего вечера ему резко поплохело. Вернулись сильнейшие боли, и пока не начались судороги, Маттео пошел за викодином.   Небо зашлось розовыми барашками; тучи повисли над океаном, и край его кипел, когда в далекую бездну за горизонт закатывалось солнце. Маттео спускался с дюны к бунгало; ему навстречу шли люди, и он скользил меж них, стараясь не касаться. Как любому больному ГЭП, чужие прикосновения причиняли ему боль, и он не мог избавиться от вспышек короткой ярости, то пробуждающейся в нервном центре, то затухающей. Но ребята, которые подымались ему навстречу, этого не знали. Парни и девушки, загорелые и выкупавшиеся, перебрасываясь мячом для волейбола, торопились к себе. Они смеялись и болтали; Маттео улавливал лишь отдельные звуки, которые доносились до него как из бездонного колодца, отскакивая гулким эхом. Осоловело опустив тяжелые веки от боли, он взглянул на компанию, идя между ними, как живой мертвец, и со стороны, верно, они подумали бы, что он пьян. Один из парней вдруг бросил мяч наискосок перед Маттео, второй взялся ловить, но не удержался и толкнул двух девушек, идущих впереди. Все трое со смехом сбились в группу, и Маттео, со своим расплывающимся в глазах, воспаленным миром не успел увернуться, когда на него налетели все трое.  — Эй! — сердито выкрикнул он, заслонившись плечом. — Осторожнее! — Простите! — Простите. Они рассыпались в стороны, девушки вместе вправо, парень влево, и Маттео услышал переливчатый женский смех. Он шел и шел, как сомнамбула, и добрел до бунгало в странном оцепенении, не в силах осознать все, что случилось. Быстро сморгнув с глаз пелену, он остановился и взглянул на золотистый песок под ногами и на собственную смуглую, до коричневого цвета загорелую кожу. Затем, вздрогнув, поглядел на океан: масса серебра и лазури, убранная золотом гаснущего солнца. И, затрепетав ноздрями, обернулся, глядя вслед исчезнувшим за дюной молодым людям.  Ему стало страшно, и страх этот сковал его тело хуже судороги. Упав на песок и прижавшись спиной к опорному столбу из тика, поверх которого над дверью был широкий навес, он смотрел на медленно багровеющий океан и растерянно — на викодин у себя в кулаке. Сердце заполошно билось в груди, и он не знал, что делать дальше, но неверной рукой убрал викодин в карман спортивных брюк и зачесал назад  влажные волнистые волосы. Зачем ему викодин, если боль мгновенно ушла?