Блуждают тени...

Как и обещался, Андрей явился на следующий день ровно к трем часам. Весь такой лживо расслабленный: небрежно растрепанный, с легкой щетиной, в черной простой футболке, берцах и камуфляжных штанах аля типичный гардероб рыбака/охотника. Пружинистым бодрым шагом проголодавшейся дикой зверюги он вышел на поляну откуда-то из-за кустов и принялся осматривать лагерь, делая вид, что видит всё здесь впервые, словно это вовсе не он посылал вчера сюда ворон-соглядатаев, по приказу хозяина облазивших здесь каждый уголок. Когда хотел, Андрей мог быть прекрасным актёром. Даже без магии, за свою маску рубахи-парня он умел нравиться людям, как пресловутый червонец. Вот и сейчас он, как и полагается гостю, принёс с собой две бутылки отборного самогона, большой брусок вяленой оленины, щедрый шмат сала, пакет белых грибов, банку черной икры и корзинку ягод, чем тут же подкупил всех и радушно был принят заебавшимися круглосуточно жрать гречку с тушенкой и доширак «Конторавцами», как родной. А уж когда он перехватил у кого-то гитару и спел задорно парочку хулиганских весёлых песен с пошлым подтекстом, на третьей ему и вовсе уже подпевали нестройным хором, не зная слов, но стараясь. Его хлопали по плечу, подливали ему в стакан, угощали сигаретами, смеялись над его шутками и просили рассказать еще какую-нибудь дикую местную байку про нечисть. И Андрей, вполне искренне радуясь новой хорошей компании, балагурил, пошловато шутил, заставляя вспыхивать стыдливым румянцем бледные Горшеневские щеки, и выбалтывал одну за другой забавные или страшные истории из своей долгой и насыщенной бесовской жизни. Вот только и в идеальном плане, идеально, вроде бы, приведенном в исполнение, были прорехи. Насколько тогда, на поляне, Миша был с ним открыт и воодушевлен всем, что он говорил, настолько же тихим, закрытым и отстраненным был омега сейчас. Андрей точно знал, что тот смотрит на него украдкой, но только альфа пытался поймать чужой взгляд, как он тут же прятал глаза и жался всё сильнее «под крылышко» к своему белобрысому дружку, словно ребёнок, напуганный присутствием в доме зашедшего в гости чужого взрослого. Шура этот Андрею не нравился. Нет, он конечно был хорошим парнем, веселым и обаятельным, да и о Мише, видно было, что заботится искренне, любит его, вот собственно в последнем и была проблема. Шура очевидно имел на Мишу большое влияние, и Шуре Андрей нравился не больше, чем он сам Андрею. Тот смотрел на него пристально, настороженно, следил словно бы невзначай за любыми действиями, но главное — специально, гад, сел между ним и Мишей. Сам Миша, как уже было замечено ранее, к большому Андрееву неудовольствию общаться с ним не стремился тоже. Он вообще казался в этот раз каким-то очень тихим, словно то-ли чувствовал себя плохо, то-ли был за что-то на него обижен, то-ли в целом ощущал себя некомфортно в этой компании и старался быть как можно незаметнее. Мишка вообще среди своих друзей смотрелся каким-то лишним, и даже не потому, что был единственным омегой в компании. Просто «Конторовцы» были весёлыми, здоровыми парнями, некоторые ещё и явно не пренебрегали походами в спортзал, поэтому Горшок, как жердь тощий, сутулый и чахоточно бледный, с его страдальческим выражением недовольного лица смотрелся рядом с ними чужим. На любителя туризма похож он не был, на фаната здорового образа жизни тем более, и вообще всё вокруг словно бы раздражало и утомляло его почти до смерти. Нет, на особо удачных Андреевых историях он оживлялся, превращаясь в благодарного слушателя, иногда, если попадалась вдруг интересная ему тема, его и вовсе было не заткнуть (Андрею и не хотелось этого делать), но всё же большую часть времени Миха сидел подальше от всех, как пришибленный, и молчал, будто набрал в рот воды. Нужно было срочно сделать что-то, что дало бы возможность им побыть вдвоем. Честную компанию необходимо было куда-то слить. И тут Андрея осенило. — Вы сказали, что воду набираете из родника, а у озера вы уже были? — бросил он как-бы невзначай. — А рядом есть озеро? Наши друзья здесь уже отдыхали и не говорили ничего про озеро. Да и на картах вроде ничего нет, — уточнил Балу, как-то ну очень уж недоверчиво приподняв бровь. На самом деле это раздражало. С одной стороны, если Шура в чем его и подозревал, то скорее всего был прав, но с другой Андрей ведь даже пока не сделал ничего эдакого, чтобы подозрения были обоснованными. В любом случае Князь пока предпочел сделать вид, что ничего не заметил. Да и, честно говоря, прям рядом озера действительно не было. Обычно человек бы шёл до него пару часов, но самим же Андреем установленные пространственные коридоры помогали сократить путь до приемлемых пятнадцати-двадцати минут. — О нём кроме местных не знает никто, — улыбаясь нарочито расслабленно, ответил Андрей. — К нему только одна тропа узкая ведет, заблудиться легко. Но вид там красивый. И вода чистейшая. В такую жару самое то. О чем Андрей ещё умолчал, так это о том, что озеро было так-то целебным и обычно скрытым от людей, и самим бы им его найти не грозило, расположись оно хоть у них под самым носом, так что они были счастливчиками, получившими вип пропуск. В древность к целебному водоему приходили раненые богатыри залечивать свои раны. Их волшебная кровь питала источник на дне озера, и взамен они получали исцеление. Получалось взаимодействие навроде того, что в современности именуют симбиозом. Сейчас источник не подпитывался уже очень долго, он ослаб, но все-таки ещё имел силу. Впрочем Андрей очень сомневался в том, что кто-то из ребят заметит, если где вдруг у него пропадёт синяк или царапина. Выманить пьяных развеселых гостей на недолгую прогулку с обещанным купанием оказалось задачей несложной. Миша правда забуксовал сначала и отказывался идти, но вариант оставить его в лагере одного не рассматривал никто, поэтому пришлось ему со своей участью смириться. И вот так удача — на половине дороги он споткнулся о случайно (нет) выросший на пути у него корень и подвернул ногу. Конечно же, как бравый рыцарь, Андрей тут же предложил свою помощь. Ему правда было немного совестно, но цель по итогу оправдала средства, и чувство удовлетворения, которое дарило ему ощущение приятной тяжести чужого тела, пристроившегося у него на спине, в итоге поглотило муки совести. В конце концов о каком раскаянии он мог думать в этот момент, когда чужие тонкие руки доверчиво обвивали его шею, а собственные Андреевы руки придерживали крепко омегу за бёдра. Отдельно грело душу то, что и сам Миша не спешил отделаться от его помощи, даже более того — продолжал злоупотреблять ею, хотя уже в ней не нуждался. Дело в том, что нога его болеть перестала практически сразу, о чем Андрей прекрасно был осведомлён, потому что сам перестарался, когда магией собирался смягчить боль и случайно вылечил растяжение полностью, а вместе с ним походу ещё и какие-то проблемы с сосудами. Миша же, ничуть не смущаясь, продолжил изображать страдальца. Андрею было с этим сложнее, и сам он едва сдержал смешок, когда на заботливое Шурино «Ты как?», притворщик ответил напряженно так, словно его продолжала мучить боль: "Да фигня! Жить буду!» — Князю оставалось только умилиться и запомнить на будущее, что Мише свойствен такой недуг, как «воспаление хитрости». К озеру вышли быстро. Никто, конечно же, и не заметил, как они срезали через портал с десяток километров. Местность была в целом однородная, и только человек очень внимательный мог обратить внимание на то, что деревья позади него теперь расположены совсем иначе. Впрочем им было совсем не до того, когда на горизонте маячила заманчивая перспектива спасения от жары. Озеро их не разочаровало. Оно было небольшим, но глубоким и красивым, на удивление не сильно заросшим по берегам. Более того, берега эти были песчаные. Не морской белоснежный или золотой песок, конечно, но тоже очень даже. Не особо долго думая, все пораздевались, и уже спустя пять минут, бесились в воде, как мальчишки. Князь к общей суете присоединился тоже, и только Миша остался сиротливо сидеть на берегу, ковыряя палочкой песок и глядя с тоской куда-то себе под ноги. Ну хоть разулся и разделся до футболки, и на том спасибо. Андрей бы не пошёл тоже, но в плане соблазнения был совсем не лишним пункт про то, чтобы пощеголять перед объектом воздыхания голым торсом, поэтому он быстренько занырнул, убедился, что музыканты самозабвенно плещутся, устроив войну кто кого быстрее потопит, и спустя несколько минут вернулся на берег. — А ты чего не купаешься, Миш? — спросил он, плюхаясь рядом на песок. После того, каким взглядом Горшок одарил его, когда он выходил из воды, можно было уже не стараться быть мачо каждую секунду. Рыбка была на крючке, заворожено скользя затуманенными глазами вслед за стекающими по широкой мускулистой груди каплями вниз к животу, а потом… На «потом» впрочем Миша покраснел и отвел взгляд. — Да нога болит, — соврал омега, очевидно найдя в этом удачную отмазку. — Сильно болит? — Андрей выжал из себя максимум придворного беспокойства, на которое только был способен. Миша насупился и пробормотал: — Нормально. Жить буду. — Давай я посмотрю. Я разбираюсь немного в медицине, — не пустить в голос ни капли пошлинки было ну очень сложно, впрочем, и так Миша уже готов был забуксовать. — Да ладно, — начал мямлить он растерянно, — не надо. Само пройдёт. Андрей не стал слушать его дальше и молча и бескомпромиссно просто перехватил тонкую щиколотку одной рукой, а другой огладил большую, но изящную ступню. Миша нервно икнул и замер, как кролик перед удавом, глядя на Князя круглыми от шока глазами, но не пытаясь сопротивляться. Приняв молчание за знак согласия, Андрей попытался в первую минуту хотя бы отдаленно изобразить массаж, ну а дальше уже перестал даже пытаться. Его горячие широкие ладони гнули, мяли, поглаживали и растирали сначала действительно ту часть ноги, которая могла бы быть «зоной поражения», но потом пошли покорять новые территории под предлогом ликвидации какого-то мышечного зажима, который в процессе чудесным образом переместился с лодыжки на бедро, в то время как Мишина ступня, тоже исключительно по соображениям удобства, переместилась куда-то опасно близко к чужой ширинке. Миша полусидя-полулежа опирался на локти и всё ещё смотрел на Андрея ошалевшими глазами, приоткрыв рот и тяжело дыша. На него такого хотелось навалиться сверху, обездвижить, вклиниться между этих потрясающе длинных стройных ног и… И тут по всей видимости Миша наконец ощутил направленность его фантазий по подозрительному шевелению под своей многострадальной ступней, теперь уже откровенно упирающейся в чужой пах. Из круглых глаза его в этот момент стали квадратными, и Андрей вдруг почувствовал себя откровенно растерянным. Ещё минуту назад ему казалось, что они вели игру интересную обоим, но сейчас он уже не был уверен в том, что его невинные в общем-то пока действия не воспринимаются, как попытка надругательства. Мысленно Андрей громко и грязно выматерился на самого себя за несдержанность. Возможно ему не стоило так спешить. Все-таки те омеги, которых он клеил в клубах, обычно сами хотели секса, а вот хотел ли его Миша… Миша понять его никак не помогал. То-ли он был возбужден, то-ли в ужасе, в любом случае ни сбежать ни проявить какую-то инициативу он не пытался. На удивление спас хоть как-то ситуацию Шура. Почуяв по всей видимости, что запахло жареным, он подкрался и окатил обоих водой из ведра, которое они притащили с собой, чтобы охлаждать в нём пиво. — А чего мы сачкуем, молодёжь? — спросил он, вроде улыбаясь, но сам смотрел с подозрением. — У Миши же нога болит, — отозвался Андрей расслабленно, перехватывая обратно за щиколотку эту самую ногу. — А ты… ? — А я ему делал массаж. Миша кивнул резко, выдавив судорожное: — Да. Массаж делал, — хриплым голосом. — И мне уже лучше. Не болит совсем! — с нервной улыбкой он отобрал у Андрея свою многострадальную конечность и вскочил, как ошпаренный, на ноги. — Я пойду искупаюсь тоже. Князю оставалось только молча позавидовать. Он, конечно, не танцевать сейчас собирался, но встать и пойти следом ему тоже кой-чего мешало вполне ощутимо. К счастью Балу снисходительно счел их детские оправдания достаточными и сам поспешил вернуться в воду. ***** То-ли неприятности были падки на Миху, как шлюхи на толстый кошелек, то-ли сам Миха перед лицом очередного пиздеца стоял с табличкой «ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ», но королеву драмы сегодня отыгрывать он решил до последнего. Стоило Андрею отвести от него взгляд на каких-то несколько минут, увлекшись яростной водной баталией стенка на стенку, как он вдруг пропал из виду. Князь растерянно огляделся по сторонам, взглядом ища нужную тёмную макушку, но в воде Миши не было, как не было и на берегу. Вернуться на берег и уйти так быстро он бы точно не успел, поэтому оставался только один мать его вариант… Больше не теряя времени, Андрей нырнул и распахнул под водой глаза. У того, чтобы быть бесом, даже в человеческой форме, были свои преимущества, например возможность хорошо видеть в темной глубине воды. Вот и сейчас его глаза с лёгкостью различили утягивающий Миху куда-то под коряги бледный девичий силуэт. Обычно Андрей русалок за их любовь притапливать неосторожных молодых девиц и парней не трогал. Но на конкретно этого парня он сам уже положил глаз и потому, не долго думая, телепатически послал на всю местную хтоньскую «радиолинию» такую сокрушительную волну ярости, что случайно попавшие под раздачу кикиморы из ближнего болота еще несколько дней потом жаловались чертям и водяному на мигрень, а русалки так и вовсе попрятались по омутам и наружу долго носа не совали. Конкретно в тот момент же русалка, позарившаяся на Мишу, повернулась испуганно и, бросив добычу, юркнула, как плотвичка, на глубину, напоследок одарив Андрея недовольным взглядом. Непозволительная наглость, но сейчас Князю было не до разборок. Он вытянул быстро Мишу на поверхность и погреб к берегу. Кто-то бы мог подумать, что беспокоиться ему не стоило. Наоборот, став хтонью, Миша бы точно уже никуда от него не делся. Но во-первых Андрей был лешим, а не водяным, а русалки на суше долго жить не могли, а во-вторых в превращении в нечисть были свои нюансы. Чтобы стать русалкой, нужно было как правило утопиться самому, желательно из-за несчастной любви. Смерть же без всех этих условий была просто смертью, и куда там потом попадала душа человеческая, было никак не в Андреевой юрисдикции уже. Поэтому оставался один вариант — откачивать. До берега Андрей доплыл быстро, а на песок бесчувственного и бездыханного омегу выволок ещё быстрее. Пульс найти никак не удавалось. Дело начинало пахнуть керосином. Выругавшись, Князь перехватил безвольное чужое тело под грудью сцепленными в замок руками и сделал резкий рывок, а за ним сразу второй и третий. С булькающим противным звуком, напоминающим звук рвоты, вода вышла из дыхательных путей. Андрей давненько не чувствовал страха, но сейчас, признаться, откровенно боялся, что он что-то может сделать не так, и Миша всё-таки умрет, но отступать уже было некуда. Матерясь теперь уже совершенно беззастенчиво, Андрей уложил омегу на спину и попытался воспроизвести виденную им в кино совокупность действий, именуемую «оказанием первой медицинской помощи». Сколько там должно быть нажатий и сколько выдохов рот в рот, Князь вроде бы и имел какие-то представления, но от волнения забыл напрочь. Он был почти на сто процентов уверен, что все делает неправильно. Но либо всё-таки, пусть и по наитию, помощь оказана была верно, либо же Горшку просто повезло, но он вдруг ожил и хрипло отчаянно закашлялся. Андрей помог ему перевернуться лицом вниз, чтобы легче было избавиться от остатков воды, и даже подсобил в этом деле ещё одним рывком сцепленных в замок рук под диафрагмой. В этот раз бедолагу, кажется, вырвало, но зато он перестал дергаться, как отравленная мышь в предсмертных конвульсиях, и наконец относительно нормально задышал. Эта их возьня не осталась незамеченной. Миша ещё и очнуться толком не успел, а к ним уже подбежал Балу. Упал рядом на колени, отпихнул, не особо церемонясь, Андрея в сторону и рывком прижал омегу к своей груди. — Мишка, ты что творишь то, дурак?! Напугал! — бормотал он лихорадочно. — Как ты?! Миш, ответь ну! — Нормально, — кое-как промямлил таки Миша, наконец начав осознавать, где он, и что происходит. Взглядом он нашёл Андрея и кивнул ему с каким-то странным выражением на лице. ***** Обратная дорога прошла в напряжённом молчании. Андрей нёс на руках задремавшего Мишку, укутанного в пожертвованную великодушно Ренниковскую рубашку, а рядом плелся Шура, держа друга за безвольно свесившуюся плетью руку. Мишу лихорадило, и проблему эту можно было бы легко решить с помощью волшебной озёрной воды, в которой, по жестокой иронии судьбы он едва не утонул, но пить Горшок отказался, а прослыть маньяком психопатом, потащив обратно в воду только что едва не утонувшего человека, Князю не хотелось. Сейчас Андрей прислушивался чутко к чужому дыханию, пытаясь понять, не перестарался ли он с реанимацией. То, что во время этой процедуры не исключением, а зачастую правилом были случаи переломов ребер, для него секретом не было, поэтому отчасти Андрей все-таки халтурил, помогая себе магией. Проблема была в том, что в целительстве хорош он ни разу не был. Изучил кой чего: ну там рану залечить, боль головную снять, но не более того. А Миша дышал с хрипом, с присвистом даже, и это было паршиво. — Сань, подержи его, — остановившись резко, позвал он Ренника. — Я, кажется, телефон на берегу забыл, сейчас сбегаю быстренько. Только вы не уходите отсюда никуда. Заблудитесь сто процентов. Шура Ренегата опередил и сам забрал Мишу, присаживаясь с ним под деревом в таком положении, чтобы он лежал аккуратно на его коленях. Шура хрипы слышал тоже, и, судя по тому, каким взглядом он одарил Андрея на прощание, еще и понял каким-то сверхъестественным образом, что дело не в телефоне. — Я быстро, — бросил Андрей, кивком подтверждая, мол «да, правильно ты догадался, я за помощью», и, больше не теряя времени, побежал обратно к озеру на предельной доступной человеку скорости, которая не вызвала бы подозрения. На берегу он упал коленями в песок у самой воды, трансформировал в истинную демонскую форму правую руку и, не задумываясь, полоснул когтем по запястью левой. С первыми же каплями крови вода забурлила. «Угощения» от самого Хозяина леса источник не ожидал и жадно пожирал сейчас каждую крупицу силы, как измученный жаждой путник в пустыне. Наконец решив, что этого достаточно, Андрей опустил руку в воду, давая порезу затянуться, а потом наколдовал флягу, набрал воды и побежал обратно. Музыканты, на их же счастье, хоть и панки, оказались всё-же послушными, и где им сказано было остаться, там и ждали его. — Нашёл? — по возвращении спросил его Поручик хмуро. Андрей растерянно кивнул. — Как Миха? Шура посмотрел на него, как на дурака. Правой рукой он перебирал бездумно Мишкины влажные волосы. Лицо его было бледным и перекошенным от беспокойства. — Херово ему, — ответил он просто, а подошедший Реннэ продолжил: — Жар начался. Спешить надо. В больницу его… Андрей молча опустился рядом на колени и опустил ладонь на чужой лоб. Руку и правда обожгло, и какой же удачей было то, что в ответ на это прикосновение Миша приоткрыл глаза и попросил тихо: — Пить. «Моя ж умничка!» — Князь вздохнул с облегчением и, пока никто не успел возразить, поднес горлышко фляги к пересохшим приоткрытым едва губам. Мишка же либо измучился так от боли, либо сам почуял сразу, что так нужно, но вцепился неожиданно крепко паучьими своими пальцами в корпус фляги и Андрюхину руку и принялся жадно пить. В какой-то момент он зашелся в хриплом кашле, а потом шумно вздохнул и, как ни в чем не бывало, сел уже без чужой поддержки, с недовольной гримасой убирая со лба прилипшие влажные волосы. — Гаврила, ты как? — глядя недоверчиво то на него то на Андрея спросил Шура. Миша призадумался, пошатнувшись, встал, подергал руками, подпрыгнул несколько раз на месте и, пожав плечами, ответил: — Да нормально вроде. Не болит ничего. Ренник проверил лоб и констатировал с тем еще покерфейсом: — Температуры действительно нет. Черт знает, что такое! Какой-то блядский цирк! Шура выхватил из рук у Андрея почти опустевшую флягу. Принюхался, глотнул, но так и не заметил ничего. Вода как вода. Чистая, холодная, чуть сладковатая, вкусная одним словом. «Странно» — подумал Балу, а потом подумал, что и черт с ними, со странностями. Главное Мишка живой-здоровый, стоит вон глазищами своими блымает, невдупленыш. — Бля, Мих, у меня никаких нервов на тебя не хватит! — только и сказал он и, отвесив дорогому другу легкую профилактическую затрещину, притянул к себе в крепкие объятия и поцеловал прямо в нос. ****** Андрея вежливо выпроводили восвояси практически сразу по возвращению в лагерь. Ему такое отношение, скажем так, не слишком понравилось, но в целом за Мишу можно было уже не беспокоится, поэтому он действительно ушёл спокойно и даже с дружелюбной улыбкой на лице, оставив птиц и мелкое зверьё следить за ситуацией. Следить, впрочем, было особо не за чем. После бурной пьянки, вечернего купания и всей последовавшей суеты, группа притихла, все занялись чем то своим в напряженной тишине и желательно в одиночестве, и расползлись спать, едва село солнце. Впрочем кто спал, а кто и не очень… В палатке все уже дружно храпели каждый в своей тональности, а кто-то даже и с присвистом, а Миша все вертелся, злобно тяжело вздыхал, глядя в потолок, вообщем никак не мог заснуть. Ему хотелось с кем-то поговорить, но будить спящего рядом Шуру было одновременно совестно и капельку боязно. Что он довел его за последние дни своими выкрутасами — это был факт. Промаявшись так ещё с полчаса, Миша таки на что-то там решился и выбравшись якобы тихо из своего спального мешка, переполз на четвереньках к соседнему Шуркиному. Шура же то-ли проснулся от шума, то-ли интуитивно почуял бурление дерьма в чужой голове, но он, даже не открывая глаз, расстегнул мешок, приглашая занять место рядом. Мешок у Шуры был двухместный, приобретенный специально с расчётом на то, что Миха один спал совсем уж плохо. Горшок, конечно, слабость свою отрицал и демонстративно ложился каждую ночью спать отдельно, но один хрен стабильно просыпался утром у Шуры под боком. Вот и сейчас он улегся спиной к чужой груди, занимая привычную позицию маленькой ложки, и Балу тут же слегка придавил его, крепко сжав в обхвате рук и ног, как спрут, чтобы обездвижить. Миху это странным образом успокаивало, но не сейчас. — Саш! Ну Саш! — позвал он шёпотом. — Ты спишь? — даже когда Миша пытался быть тихим, у него это получалось плохо. — Уже нет, — отозвался Балу со страдальческим вздохом. — Ну чего тебе, горе луковое? Ну а правда чего? Миша и сам бы хотел знать ответ на этот вопрос. В голове всё так смешалось, что он не знал, с чего и как начать, а потому решил, что ничего не говорить — тоже вариант, повернулся к другу лицом и, громко сопя, как сердитый ёж, уткнулся носом ему куда-то в плечо. — И вот для этого ты меня разбудил? — Шура закатил глаза и потянул не больно, но вполне ощутимо своего непутевого за ухо, за что мгновенно был укушен. — Гаврила, ну давай, скажи уже, что у тебя в башке твоей бедовой творится?! — затянул Балу обоим до боли знакомую песню, одновременно с тем поглаживая ту самую бедовую головушку, словно Миха был огромным котом, которого он пытался приручить уже который год. — Ну давай уже, Миш! Ты же знаешь, ты мне всё можешь сказать, я пойму. Ты ведь мне как брат, мы же с тобой с самого детского сада вместе. — Скажи ещё, что на один горшок ходили, — отозвался Миха со смесью раздражения и веселья. — А вот и скажу! — подтвердил Шура охотно. — Ой, да и как будто сейчас кто-то из нас стесняется чего-то! По крайней мере после той последней вечеринки, когда все нажрались, как сволочи, ты со мной в обнимку в один унитаз блевать не стеснялся. — Ну а то… — буркнул Миша, усмехнувшись. — Панк я в конце концов или где?! — Да хоть чайник электрический, Миш! Главное ты живым будь, а дальше придумаем что-нибудь, — Шура внезапно приуныл как-то, тоже устал до чёртиков уже со всем этим дерьмом дело иметь. Не железный же. А Миха… На себе тащить весь ему сопутствующий пиздец тяжело, и бросить не бросишь. — Может сейчас альбом запишем — продолжил Балу, пальцами чертя мягко круги на чужой сутулой спине, — и на полгода в Америку двинем с тобой. Полечишься. Миша напрягся на этих словах всем своим тщедушным телом, отчего сразу стал как будто жестче и острее каждой выпирающей костью, будто шипами оброс. — Гаврил, да не нервничай ты так! — почуяв неладное, поспешил Шура успокоить своего непутевого. Вот ей богу как дикий зверек, ему помочь хотят, а он боится и укусить норовит. — Мих, там врачи нормальные, не коновалы наши. Никто больно тебе не сделает больше. Я не позволю! Поехали, Миш! Я обещаю, всё будет хорошо, я тебе клянусь! — Я верю, Шур, верю, — нос у Миши был холодным, а дыхание щекотало шею жаром. От такого контраста по телу бежали мурашки, а может и не от него, а от того, каким тоном это «верю» было сказано. Миша же тем временем продолжил: — Я верю, Шурка, но… — ненадолго он замолчал, то-ли прислушиваясь к каким-то звукам снаружи палатки, то-ли напряжённо обдумывая, как сформулировать то, что хотелось сказать. — Но мне кажется, словно я отсюда уже не уеду. Балу невольно вздрогнул. Эти слова ему не понравились как-то сразу, на душе от них заскреблись тоскливо кошки, и стало так тревожно и неуютно вдруг, что захотелось прижать Мишу к себе как можно крепче и не отпускать больше от себя никуда, до тех пор, пока этот дурацкий лес, который теперь совсем ему разонравился резко, не останется далеко-далеко. Шуре много чего хотелось сказать, но, подавляя тревогу, он только и спросил нарочито небрежно: — Из-за Князя своего? Что, влюбился что-ли? — Да ну тебя! Чепуху мелешь какую-то! — буркнул Миша, пряча лицо в его волосах, но Шура слишком долго был знаком с ним, чтобы не понять, что омега покраснел. Значит все-таки Андрей ему нравился. Вот только дело, блин, было не в Андрее, и следующие Мишины слова это только подтвердили. — Я словно в болоте, увязаю в нём всё глубже и глубже, и, мне кажется, уже не смогу вырваться. В меня словно что-то вцепилось и держит здесь. — Вцепилось говоришь? — Шура напрягся, чтобы не выдать дрожью в голосе своё беспокойство. — Надо на клещей проверить тебя. — Да иди ты к чёрту! — Миша стукнул его обиженно кулаком куда-то в живот и, отвернувшись, сердито засопел. — Миш, — с тяжелым вздохом Балу пригреб упрямое чудовище обратно к себе под бок и ткнулся носом в чужой затылок, — ну не обижайся! Ты ведь знаешь, я бы умер за тебя! — И я бы так хотел. За тебя, за семью, за любовь, за друзей, за идею, — залепетал вдруг Миша торопливо и отчаянно, словно в бреду. — Всяко лучше, чем так… — он замолчал резко, но потом всё же закончил, выдавливая с трудом слова: — Но не могу я, Шур! Тяжело очень… Шура не знал, что ответить, зато у других невольных слушателей мнение на этот счёт было, по крайней мере у одного точно. Только сейчас Балу понял вдруг, что в палатке давно уже никто не храпит. Ближе всех к ним лежал Ренегат. Сейчас он завозился, выпутываясь из кокона спальника, и приподнявшись на локте, зашипел раздражённо: — Да заткнитесь вы уже! Спать невозможно! Что, за день не наговорились? — Отъебись ты от них, Ренник! — раздался ещё один хриплый со сна голос, на сей раз Яшкин. — Человеку херово, ему выговориться надо, а ты доебался! — Да ему, так послушать, всё время, сколько я с ним знаком, херово! — Он сегодня чуть не помер, если ты забыл! — Да ничего он не помирал! — возмутился Саня. — Он — манипулящая жопа! Перед Князем прикидывался умирающим лебедем. Как вы блин не понимаете?! А сейчас к Шуре вон подлизывается, чтобы тот нас вернуться в Питер уговорил! — Чет как-то не клеится твоя версия! — обрубил устало третий голос. — В чем резон ему хотеть скорее уехать, если по-твоему он собирается Князева соблазнять? Да и Сань блин, харе уже наезжать на Миху за то, что он тебе не дал! Как подросток обиженный, заебал уже чесслово! — Ему реально хреново было, Ренник, — вновь впрягся в разговор Яха, — мы же всё видели. Ты сам орал, мол вот он помрет, а нас посадят всех. — Ну значит этот ваш Андрей — Иисус блять! Умеет исцелять касанием руки слепых, хромых, убогих и пиздострадающих! — вспылил Ренегат, и с этого момента спор начал разгораться все сильнее и сильнее, и в итоге, как оно водится у порядочных панков, перерос в крепкую, исключительно дружескую драку. Ругались парни так самозабвенно, что даже Шура не заметил, как Миша в общей суматохе выбрался из спальника и бесшумно выскользнул из палатки куда-то в ночь.