Блуждают тени...

На тот случай, когда справиться со стрессом по схеме «стрессую — колюсь» не представлялось возможным, в арсенале у Миши был припасен еще один способ, простой, как к инструкция к советской электромясорубке. Стрессуешь — бери ноги в руки и иди куда глаза глядят, как тот самурай, у которого нет цели, но есть путь. Таким макаром Горшок к своим двадцати семи годам исходил уже весь Питер. Да по каким только городам нашей необъятной Родины его не носило, да и не только Родины, чего уж там. Несчастные ноги, которым, как известно, с дурной головой покоя нет, заносили его на кладбища, в трущобы, прямиком к заброшкам и стройкам, притонам, дешёвым кабакам, в которых ни дня не обходилось без драки, и поганым ночным клубам, в которых можно было рискнуть подхватить что-нибудь, просто сев на диван. Одним словом вечно куда-то не туда. И этот раз исключением из правила не стал. Из палатки Миша вылетел абсолютно бездумно, как оно и водилось обычно в подобных обстоятельствах, вот только сейчас он был никак не в родном Питере, где, если уж он и забредет куда-то слишком далеко, везде есть люди, готовые подсказать дорогу к метро или автобусной остановке, или же месту, откуда можно вызвать такси или позвонить тому-же Шуре и попросить приехать и забрать. А ещё в городах были дороги, которые все вели куда-нибудь к людям, но здесь был не город, а чертов лес, и тропы его вели черти куда, уходя на десятки километров вглубь чащобы. Когда, споткнувшись и упав, Миша вынырнул из плена своих мыслей, огляделся по сторонам, и с ужасом осознал, что вообще не понимает, где находится, как долго он уже идёт, и в каком направлении остался лагерь, было уже поздно. Лес вокруг, огромный, опасный, до ужасного живой после городских каменных джунглей, окружал его черной стеной деревьев, и Горшок вдруг почувствовал себя маленьким ребёнком, потерявшимся в толпе. Ему было страшно. Словно решив добавить и без того плачевной обстановке больше мрачности, где-то рядом громко и зловеще захохотал филин, и тут же, вторя ему, захохотало эхо. — МАМА!!! — сам собой вырвался бездумно из груди хриплый испуганный крик, которого Миша тут же устыдился, но страх никуда не ушёл, и он не проснулся от кошмара в их палатке в тёплых и надёжных объятиях друга, поэтому поломался омега совсем недолго, а потом закричал снова: — ШУРА! РЕБЯТА! АНДРЕЙ! ПОМОГИТЕ КТО-НИБУДЬ! — кричать пришлось долго, благо это Миша умел отлично, годы выступлений даром не прошли, глотка у него была, что называется, луженая, вот только это не помогало сейчас никак. Как бы Миша не кричал, никто не отзывался. Между тем ночь, казалось, становилась с каждой минутой все темнее, а у незадачливого беглеца не было с собой фонарика, и даже луна, качающаяся на чёрном небосклоне обгрызанной дынной коркой, светила едва-едва, как старая лампочка, чего не хватало даже для того, чтобы толком различить хотя бы тропу у себя под ногами. Хотелось просто сесть и расплакаться, как маленький, закрыть руками зареванное лицо и, шмыгая сопливым носом, ждать, пока кто-нибудь придёт и спасёт. Но Горшок трусость считал чем-то ниже своего достоинства, а потому, как бы ему не было страшно, взял себя в руки и упрямо продолжал идти в неизвестном направлении, надеясь, что ему повезет. И… невероятно, но ему, кажется, в кои-то веки действительно повезло. К тому моменту Миша настолько устал и замёрз, что всерьёз уже подумывал о том, чтобы забиться в какие-нибудь кусты и там заночевать, надеясь, что его не найдёт и не сожрет какое-нибудь дикое зверьё. Но вдруг, когда привыкшими к темноте глазами омега уже подыскивал подходящее местечко для ночлега, вдали за деревьями он увидел свет. Сначала Горшок подумал, что ему мерещится и даже честно зажмурился и потряс головой, но свет от этого никуда не пропал, и тогда Миша, не веря своему счастью и не думая больше ни о чем, бросился к нему, как мотылек к свече. Его «свечой» оказался старый бревенчатый дом с маленькими мутными окошками и высоким резным крыльцом, на которое омега быстро поднялся по скрипучим высоким ступеням и громко заколотил кулаком в дверь. Это было не особо вежливо, но Миша слишком устал и замёрз плутать по ночному лесу в своих лёгких футболке с шортами, а ещё натёр мазоли, потому что носки его остались в палатке. В лучшие свои годы он бы перенес подобное с лёгкостью (сказывался опыт самоубийственных отрывов на концертах и тяжести гастрольной жизни), но после рехаба в теле всё время чувствовалась ватная слабость, а после той неудачной попытки самоубийства стало ещё хуже. Простая жизненная рутина выматывала, как тяжёлая работа. Всё время хотелось спать. Миша чувствовал себя разбитыми песочными часами. Силы из него утекали, как песок сквозь пальцы, и сделать с этим не мог ничего даже Шура. Послышались тяжелые шаги, затем открылась резко дверь, и в следующий миг Горшок увидел перед собой высокого широкоплечего и коренастого старика с ружьем в руках, направленным прямиком ему в голову. Впрочем, разглядев нежданного ночного визитера, старик убрал ружье и, сжав осторожной, но между тем железной хваткой как ящерица окаменевшего внезапно от шока и истощения Мишу за плечи, затащил его в тепло и свет своего дома. — Турист? — спросил он низким хриплым голосом. Мишка заторможено кивнул и, опершись обессилено спиной о стену, начал медленно по ней сползать на пол. В тепле человеческого жилья его развезло, как пьяного, в голове стоял шум, тело наполнилось предобморочным жаром, а ноги стали словно ватными. Старик это заметил. С совсем не стариковской прытью и силой он успел подхватить быстро омегу под локоть, словно тот ничего не весил, и помог дойти до стола, где усадил осторожно на крепкий дубовый стул с высокой спинкой и подлокотниками. Пока Миша молча чумел, приходя в себя, хозяин дома возился с чем-то около стола, гремя, кажется, посудой, а затем сунул в окоченевшие пальцы гостя большую деревянную кружку с чем-то горячим, вкусно пахнущим травами и ягодами. — Это чай липовый с малиной и медом. Пей давай! — сказал он строго. — Замерз совсем, синий уже, как упырь. Мишу уговаривать не пришлось. Едва первый глоток обжег его горло, он принялся жадно пить, наслаждаясь блаженным ощущением тепла, наполняющего его окоченевшее тело. — Ты откуда такой взялся? — спросил старик, когда гость наконец немного пришёл в себя. — Заблудился? Миша честно кивнул. — Я вышел из палатки немного прогуляться, проветрить голову, а в итоге задумался и ушёл куда-то далеко от своего лагеря. Я кричал, но никто не отозвался, — начал он свой нехитрый рассказ заплетающимся немного языком. — Можно я останусь у вас переночевать? Я могу и на полу спать, — заверил Миша торопливо, глядя на хозяина дома умоляющими глазами. — Я боюсь туда возвращаться. Там так темно, холодно и жутко! — добавил он на всякий случай жалобно. Конечно для этого пришлось слегка так наступить на горло своей гордости, но оно того стоило. Старик лишь развел руками и, добродушно улыбнувшись, пробасил: — Будь как дома, путник! Мне не жалко места. Я ни в чем не откажу. ***** Хозяин настоял на том, чтобы Миша присоединился к нему в том, что с натяжкой можно было назвать ну ооочень поздним ужином. Впрочем, Горшок, толком не евший ничего последние дни, сейчас и правда чувствовал себя голодным, как бездомная псина, поэтому долго уговаривать его не пришлось. Так и вышло, что в итоге он сидел напротив своего невольного спасителя, представившегося старым звучным именем Никанор, и поглощая жадно, но со стыдливым румянцем на щеках, наваристый мясной суп и пирожки с грибами, и запивая всё это медовухой, слушал с интересом, как тот травит одну за одной истории, место которым было прямиком в книгах. Рассказывал старик интересные вещи, да и манера говорить у него была такая прям сказительская, неспешная, выразительная. Хриплый голос окутывал, убаюкивал, вёл за собой, и истории, рассказанные им, оживали сами собой перед глазами. Старик знал лес, как свои пять пальцев, и на любой Мишин вопрос у него был ответ. Всем этим он напоминал Мише Андрея, хотя тот зачем-то и пытался казаться словно бы проще и глупее, чем был. Внезапно где-то за окном, совсем рядом с домом, раздался протяжный волчий вой, а следом за ним ещё один и ещё. Миша вздрогнул испуганно и обхватил руками плечи, словно замерз или неосознанно пытался защититься. — Вы что-же, совсем не боитесь? — спросил он старика, который, услышав волков, продолжил спокойно пить чай и не то что не вздрогнул, а даже и бровью не повел. — Не боюсь, — старик добродушно усмехнулся. — У меня среди животных врагов нет. Я же лесничий. — с этими словами он наконец отставил кружку, встал из-за стола и принялся рыться в большом сундуке, стоящем в углу. — Я даже люблю иногда волков подкармливать, — добавил он и снова улыбнулся, наконец найдя то, что искал. Миша не мог этого видеть, но в руках старик теперь держал моток крепкой толстой верёвки. ***** Не так долго длилась сама драка, сколько разгребались вслепую в темноте палатки ее последствия в виде раскиданных вещей, обуви, вонючих носков, сырых полотенец, книг, пластиковой посуды, флаконов с шампунем, мыла и прочего хлама из того, что, попав под горячую руку, бросалось наугад в сторону из которой доносился пятистопным ямбом мат достопочтенного оппонента. Сейчас, в дрожащем свете телефонных фонариков, ребята ползали по «полю битвы», пытаясь найти хотя бы самое ценное, вроде очков, бытовой техники и прочих хрупких вещей. Палатка была небольшой, и если днём как-то перемещаться в ней всем сразу и при этом не биться друг о друга лбами еще было возможно, то в темноте музыканты то и дело сталкивались, роняли в ворох вещей свои несчастные телефоны, иногда, споткнувшись, падали сами из-за чего снова начинали ругаться, так и норовя вновь передраться. Этому, казалось, не видно было конца и края. Первым не выдержал Яша. С громким «В ПИЗДУ!» он замер на месте, а затем и вовсе плюхнулся на задницу, всем своим видом показывая, что больше он в этом балагане участвовать не намерен. Вслед за ним, разжав челюсть, как собака, услышавшая команду хозяина, отцепился от несчастного покусанного Ренегата Поручик и тоже присел паинькой рядом. Последними друг друга отпустили Балу с Ренником, которые в общем-то эту драку и затеяли и единственные дрались действительно всерьёз. — Харе уже! — почувствовав себя единственным ответственным взрослым прикрикнул Яша, доставая из кармана шорт измятую пачку сигарет с жигой и закуривая прямо в палатке. — Заебали уже, чесслово! Саня, Шура, это вас касается! Ты, Ренник, хватит уже доебываться до Михи, а ты, Шура, не реагируй так, вон даже сам Горшок, которого ты защищаешь, в этом дерьме участвовать не стал. — Кстати, а где вообще Горшок? — Поручик врубил телефонный фонарик и прокрутился по часовой стрелке, освещая замершие фигуры щурящихся друзей. — А Михи то и нет. — Отряд не заметил потери бойца, — констатировал Яша мрачно. Ренегат громко фыркнул, даже не пытаясь скрыть своего раздражения. — Да наверняка сидит где-нибудь около кострового на улице, комаров кормит. Шура на его слова внимания не обратил. Вскочил на ноги и выбежал из палатки, освещая себе путь каким-то чудом обнаруженным в общем бедламе нормальным фонариком. За ним следом выскочил Яша, потом поднялся Поручик, меланхолично докурив перед этим до фильтра отжатую у убегающего Яхи сигу, и наконец последним, закатывая раздражённо глаза и бормоча под нос что-то про королеву драмы, выполз наружу, захватив с собой ещё один фонарик из своей сумки, Ренегат. Снаружи уже к тому моменту в коллективном сознании формировалось во всю понимание того, что дело так-то пахнет керосином. В лагере Миши не было. ***** Через полчаса паниковали уже все. Паниковал даже Ренегат, который поначалу с пеной у рта спорил со всеми, настаивая на том, что Горшок точно прячется сейчас где-нибудь рядом и тихонько ржет над тем, как они его ищут, как стадо придурков. Он то кричал, что вырвет к едрене фене шутнику ноги, когда найдет, то торговался, мол «выходи, Миша, я всё прощу». Шура метался по кустам, до хрипоты вопя чужое имя. Яша аукал, и только один Поручик, звериные инстинкты которого на природе только обострились (побочным эффектом чего было то, что теперь вся группа ходила изгрызенная так, словно они каждый день дрались за колбасу с бездомными собаками или бомжами), так вот только он молча кружил по поляне и принюхивался, пытаясь обнаружить свежий след. След был, уже едва различимый, он пах феромонами злой, расстроенной омеги, и вёл он прочь от палатки, куда-то в глубину леса. Саша незаметно для остальных двинулся по нему, но даже голоса ребят стали едва различимыми, а след уходил всё дальше и дальше. Альфа покричал немного, но никто не отозвался. Пришлось вернуться в лагерь. От мысли о том, что Миша сейчас где-то там совсем один было стремно, но в одиночку идти непонятно куда было безумием. ***** К четырём часам утра они успели облазить толпой лес в радиусе километра, ещё дважды подраться, скурить пару пачек сигарет и прийти к соглашению о том, что если до утра ничего не изменится, то нужно будет звонить ментам и вызывать поисковый отряд. Шура рвал на себе волосы, пребывая в том эмоциональном состоянии, которое без зазрения совести можно было назвать полноценной истерикой. И в какой-то момент, не иначе как в порыве отчаяния, Балу позвонил Андрею, не особо рассчитывая на то, что он вообще ответит в такое неприличное время суток. Надо сказать, что Андрей Шуре не нравился. Нет, на поверхности он был таким хорошим, добродушным и простым, как три копейки, но… В Андрее было какое-то двойное дно, которое он очень хорошо скрывал, вот только чувство силы и опасности, исходящее от него, никак было не скрыть. С Андреем этим что-то было очень сильно не так. Шура не доверял ему сам, и уж точно не мог доверить этому человеку Миху. Но Князь хорошо знал лес, и он мог помочь найти Мишу, а это было сейчас важнее всего. Ответил Андрей с первого же звонка. ***** Андрей давно уже не был человеком, но человеческое тело, в котором он предпочитал пребывать большую часть времени, брало своё. Ему требовались еда, вода и отдых. Вот и сейчас Андрей спал, и сон ему, признаться, снился очень дурной. Особенно плох был он тем, что о таких вещах всегда было сложно сказать: вещие такие сны, или же это просто бред, порожденный утомленным разумом. Ему снился Миша. Крупным кадром бледное лицо, распахнутые широко глаза, неправильно неподвижные, стеклянные, запрокинутая, как у мёртвой птицы, шея, руки безвольно раскинуты в стороны, и кровь, так много крови… Андрей вскочил на постели, тяжело дыша. Его ладони словно всё ещё хранили страшную память о горячем липком тепле, стекающем между пальцами, и о красном цвете, так много красного… Князь схватил с прикроватной тумбочки стакан с недопитым апельсиновым соком, сделал пару глотков и с криком швырнул его в стену. Андрей ненавидел подобные сны за присущее им свойство как правило воплощаться в реальность с восьмидесяти процентной вероятностью. Нет, сейчас всё это дерьмо могло и должно было пойти на хер, никакой иной вариант Князь рассматривать не собирался. — Просто бредовый сон! Просто сон! — сказал Андрей сам себе как можно увереннее. Посмотрел по-привычке на часы: четыре двадцать. Можно было с чистой совестью ложится досыпать. И тут вдруг задребезжал телефон. Звонил Шура, и ничего хорошего звонок этот явно не предвещал.