Блуждают тени...

На трезвую голову заниматься сексом было не то чтобы прям страшно, но определённо волнительно. Чужие, пусть и ласковые прикосновения, как бы сильно он по ласке этой не оголодал, всё-же смущали. В моменте об этом думать Миша не мог, не до того было, но вот когда тело наконец попустило от бурного оргазма, на смену удовольствию пришла волна удушливого стыда. Было откровенно неловко все еще оставаться прижатым к чужой крепкой горячей груди, осознавая яснее некуда, что сейчас он обнажен (если не считать державшегося на одних локтях халата) и возможно, когда попустит и самого Андрея, тот присмотрится к нему и поймет, какое чучело только что трахал. Не нравился Миша себе вот от слова совсем: дылда со сколиозом, дурацкий этот детско-девчачий овал лица, большой нос, торчащие кости, и конечно же шрамы, но не те, которые как бы даже украшают, как, например, шрам от кесарево у рожавших, который может сказать окружающим о том, что ты подарил жизнь новому человеку, а те шрамы, что остались, как позорное напоминание о собственной слабости. Вот и чем, спрашивается, он кому-то может понравиться такой?! Но Андрею нравилось. Андрей, наверное, все-таки весьма специфические вкусы имел, но блин, он себе это в своем более чем солидном возрасте позволить мог. Ему Миша приглянулся, а всё остальное уже и неважно было, правильнее даже сказать — несущественно. — Такой красивый, Мишенька! — тем временем, будто прочтя его безрадостные мысли, «промурчал» Андрей бархатисто и боднул легонько омегу в плечо вихрастым лбом, словно огромный кот, ну или пёс, который хочет, чтобы его почесали за ушком. Хотя нет, все-таки на кота Андрей походил больше: и своей пружинистой походкой, и хитрым блеском словно светящихся порой голубых глаз, и этой его манерой одни движения и жесты выполнять с ленивой плавностью, а другие с молниеносной быстротой, что в нем выдавало блестящий самоконтроль и столь же прекрасную реакцию. Действительно хищническую. Но пока коготки Андрей не выпускал и вроде на кусочки рвать его клыками не собирался, так что Миша шумно вздохнул и позволил себе запустить осторожно руку в чужую шевелюру и слегка потрепать золотые пряди, и без того уже порядком растрепанные. Андрей довольно замурчал, носом тыкаясь в чужую шею. Это было щекотно, и вот что интересно, ощущение того, словно сейчас он голову сует в пасть тигра, все еще Мишу не оставляло, хотя ничего подозрительного Андрей вроде не делал. Миша снова вздохнул тяжело и подумал о том, что, возможно, он просто отвык от нормального человеческого отношения к себе, поэтому и реагирует с опаской на элементарное проявление человечности от почти незнакомца, а уж тем более проявление симпатии. В голове шевельнулась внезапно мысль о том, что у него уже была неприятная какая-то история с незнакомцем в этих местах, но почему-то вспомнить, что же там было, не получилось. Это с одной стороны было как-то странно, но с другой, ну а чего он ждал вообще со своим образом жизни? Вот и глючит организм, как старый компьютер, наловивший вирусов. Андрей тем временем довольно потянулся и, каким-то действительно по-кошачьи гибким движением поднявшись на ноги, потянул и Мишу за собой, да ещё и с такой лёгкостью, словно тот ничего не весил. Это тоже, если так задуматься, было странно. Нет, Миша понимал, что он очень худой, но все-таки он был высоким, выше Андрея, каких-нибудь килограмм пятьдесят пять — шестьдесят в нем точно было, и пусть это немного, но все-таки ощутимо, особенно когда это живой вес. Андрей, хоть и был крепким и мускулистым, все-таки должен был как-то замечать эту тяжесть, но не замечал. Миша на это обратил внимание ещё когда тот его к озеру нес, ни капли не запыхавшись за это время. Ладно, признаться честно, абсолютно всё здесь было странным. Эти его глюки, странные провалы в памяти, дурацкие сны, чудесное исцеление буквально в считанные мгновения. Но с другой стороны, разве ему, героинщику с десятилетним стажем, который годами жил в подвешенном состоянии между реальностью и приходами, жизнью и смертью, говорить о каких-то странностях. Другим же вон ничего не мерещится вроде, ну а с исцелением тоже всё можно объяснить: мало ли какие сбои в организме могут происходить, когда организм настолько угроблен? Вон пару месяцев назад из-за каких-то сраных магнитных бурь Шурку так скрутило, что думали уже скорую вызывать, а потом бац и прошло. И это Шурка — зожник чертов. Ну а то, что Андрей странно себя ведет… А кто в конце концов сейчас не странный? Времена нынче такие. Кто сторчался, кто спился, у кого ПТСР, у кого депрессия, каждому своё, как говорится. Хотя, справедливости ради, Андрей не похож на человека, который подобной херней бы страдал. Вон у него какой дом шикарный (Миша, правда, пока только спальню видел, но масштабы уже мог себе представить), значит с деньгами проблем нет, со здоровьем тоже, по крайней мере внешне Князев — ну чисто богатырь кровь с молоком, ладный какой, плечистый, румяный, вот и дался ему правда Мишка — «чахоточный» нарик с грацией слона в посудной лавке, отрицательной физической привлекательностью и изяществом фигуры уровня «собака сутулая»? Эдакая грязная лохматая дворняжка с переломанным хвостом. Впрочем, если бы такую нелестную характеристику услышал Князев, он сам бы Мишу сравнил скорее с русской борзой. В имперские времена он держал таких. Миша ему и правда этих чу́дных животных напоминал. Повадками, манерой двигаться осторожно так, будто крадучись, своим вечно тоскливым взглядом глаз-бусин исподлобья. Сходство и правда имелось: и в длинной мордочке с широким носом, и в небрежной растрепанности мягких волос, и в этой странной непропорциональной пропорциональности телосложения. Может сам Миша свою худобу в сочетании с высоким ростом и считал чем-то совсем не привлекательным для омеги, то вот Андрей от его утонченного силуэта с лебединой шеей, чуть покатыми плечами, узкими запястьями и щиколотками, тонкой талией и даже торчащими рёбрами, был в полном восторге. Единственное, конечно, ему не нравились Мишины шрамы. Шрамы кричали буквально о том, сколько боли Мише пришлось пережить за его даже по меркам людей не особо долгую жизнь. Горшку шрамы явно не нравились тоже. Очевидно, он их стыдился, и если бы они не покрывали едва ли не всё тело, то точно бы пытался их прятать. Пока же он только прятал стыдливо взгляд и дергался нервно, когда чужая рука мягко косалась зарубцованной кожи. Миша вообще был диким. Опасность делала его агрессивным, как бездомную кошку, от отчаяния бросающуюся на свору собак. Он не боялся рисковать жизнью в драках и безрассудных авантюрах, но боялся ласки. Если бы мог, то прижимал бы уши и шипел, когда к нему тянули руки. Не потому, что злой, а потому, что очень напуган. Андрей хотел бы что-то с этим сделать, но, честно говоря, не очень понимал, как. Мишина психика похожа была на минное поле, и если так посмотреть, то на парочке мин он и так уже подорвался. Усугублять не хотелось, но и на месте стоять не хотелось тоже, поэтому Андрей пер напролом, надеясь на свое природное везение и магию, которой, если что вдруг пойдет не так, можно, словно ластиком, подправить свои огрехи. Например — стереть память. Вот только природная Мишина чуйка, увы, вместе с памятью не корректировалась, оставляя где-то там, на задворках подсознания, гнилостное чувство необъяснимого страха перед чем-то неизвестным, что уже как будто бы случилось, но и не случилось одновременно. К счастью, сейчас им обоим было все-таки не до философии. Застеснявшийся Миша кутался в халат, сведя как можно теснее худые бедра, чтобы избавиться от неприятного ощущения холодной влажности между ног. Андрею и самому уже было не сказать чтобы очень приятно в мокром от спермы белье и штанах. — В душ? — предложил он самое логичное продолжение событий. Миша, к счастью, ни возражать ни пугаться не стал. Только кивнул как-то устало и послушно взялся за протянутую ему руку. В подобном не было необходимости, как и Миша не был неразумным ребёнком, чтобы вести его за ручку, но в этом жесте было что-то такое трепетное с обеих сторон: доверие с одной стороны и забота с другой, будто Андрей звал его не пройти десяток метров до ванной комнаты, а в каком-то глобальном смысле звал пойти с ним одним путем, и Миша согласился. Миша и правда готов был согласиться пойти с кем и куда угодно, лишь бы наконец кто-то показал ему верную дорогу. Сам он давно уже не справлялся, а те, кто пытались ему помочь, не справлялись с его характером. В Андрее же чувствовались сила и уверенность, с которыми упрямый и гордый омега был готов считаться. В конце концов не то чтобы он пытался всегда быть у руля, потому что очень этого хотел. На самом деле просто страшно было доверить кому-то эту важную миссию, ну а когда рядом появился кто-то, кто действительно лучше знал, как жить эту жизнь, и, казалось, любые проблемы решал взмахом руки, Миша впервые ощутил в себе желание отпустить бразды правления и скинуть с себя этот тяжкий груз. Это было похоже на игру в падение на доверие. Мише падать в целом так-то было не в новинку. Он последние десять лет летел вниз по склону, бодро так летел, не пропуская ни единого выступа. В конце этого спуска его, судя по всему, должно было, как минимум, размазать в паштет, растереть в горстку пыли и ветром разорвать на мириады пепельных хлопьев. Мише было не в новинку падать. В новинку было ощущение того, что его готовы поймать. А Андрей, кажется, был готов. ***** Мыться при ком-то, будучи во вменяемом состоянии, и при этом не испытывать жгучего стыда за себя, такого сильного, что хотелось закрыться от всех, спрятаться, и в полной темноте и абсолютном одиночестве реветь от передозировки чувством болезненной самоненависти, было более чем непривычно. Однако назвать этот опыт неприятным у Миши бы не повернулся язык. Да, ему всё ещё было неловко, но так сложно было думать о плохом сейчас, когда Андреевы сильные, но нежные руки дарили его оголодавшему по вниманию альфы телу нехитрую и всё же такую сладкую ласку. Сам Горшок, как личность, мог сколько угодно сомневаться в искренности чужих намерений, боясь незнакомых ему чувств и ощущений, и не понимать, как вообще такой альфа, как Андрей, мог считать его привлекательным, но омега в нём мурчала от удовольствия, наслаждаясь чужим вниманием и растекаясь счастливой лужицей от хриплых Андреевых «такой красивый, Миш, не могу!». И вновь Миша и заметить не успел того момента, когда падение превратилось вдруг в грехопадение. Андреевы руки и губы делали с ним что-то совершенно невообразимое, заставляя хрипло стонать, хныкать и иногда даже вскрикивать от почти болезненной остроты ощущений. На фоне постгероиновой депрессии, когда кажется, что мир будто отгородился от тебя толстым грязным стеклом, сквозь которое едва можно различить отголоски звуков и цветов, испытывать столько всего сразу и так ярко было почти мучительно. Будто нервы и чувства вдруг разом обнажились, делая его до страшного открытым и беззащитным. Слишком много всего… Слишком! Поэтому, когда его выломало второй раз за последний час оргазмом, ноги омегу уже не держали, и голова закружилась так сильно, что на мгновение Миша потерял сознание, повиснув на плечах Андрея, крепко перехватившего его за талию. В себя он пришел полулежа на чужих коленях. Льющаяся с верхнего душа вода с почти обжигающе горячей сменилась на приятно прохладную, и нежные руки Андрея так осторожно поддерживали его под голову сейчас, будто он был чем-то бесконечно драгоценным. Мише было хорошо. Легко, безопасно и уютно. Возможно, это просто гормоны наебывали его, заставляя довериться этому странному, почти незнакомому человеку, но Миша слишком устал, чтобы беспокоиться из-за этого. Последнее, о чем ему хотелось думать сейчас — это подозревать Андрея в том, что тот в любой момент может оказаться каким-нибудь маньяком, который будет издеваться над ним с таким же удовольствием и азартом, с каким сейчас ласкает. Может это и правда была лишь игра гормонов, и он по глупости доверился первому встречному, проявившему к нему внимание, но что-то в том, как Андрей смотрел на него, не позволяло в полной мере сомневаться в искренности его действий и слов. К тому же ни в первый, ни во второй раз Андрей не попытался перейти к чему-то большему, чем просто ласки. Будто чувствовал, что к чему-то большему Миша действительно пока не готов. И это тоже прибавляло ему плюсик к карме. — Как ты? — рука альфы мягко легла на его щеку, поглаживая костяшку скулы большим пальцем. — В порядке, — Миша смущённо прикрыл глаза, ещё сильнее умиляя Андрея трогательным румянцем и трепетом густых ресниц. — Можно мне… Он не договорил, но Андрей и так его понял. — Тебе нужно побыть одному? — Миша почти ожидал услышать раздражение в чужом голосе, но на него не было и намека, поэтому омега немного расслабился и неуверенно кивнул. — Просто всего так много и… — начал он было оправдываться, но Князь не дал ему договорить. Прижал к губам палец и продолжил вместо него спокойным и таким действительно понимающим тоном: — Тебе не нужно передо мной оправдываться! Столько всего случилось, что это нормально, что тебе хочется побыть одному и всё обдумать! Если хочешь, я могу набрать тебе ванну, — Миша покачал головой. — Ну тогда принимай душ и, когда будешь готов, присоединяйся ко мне на кухне, а я пока соображу нам что-нибудь на завтрак. Миша хотел было возразить, что не хочет есть, чисто по привычке, но поймал себя на том, что вообще-то очень даже хочет, и только кивнул Андрею с неуверенной улыбкой. Тот улыбнулся в ответ, широко и светло, и, поцеловав его осторожно в висок, выскользнул за дверь, чтобы уже оттуда запоздало крикнуть, что полотенца лежат в тумбочке, и взять можно любое, а переодеться он пока может в Андреев шелковый халат, который лежит в той же тумбочке, но на другой полке. Мысль о том, что Андрей предложил ему свою одежду, отозвалась где-то в груди глупым, щекотным, как пузырьки газировки, теплом. ***** В душе Миша застрял в итоге не сказать чтобы прям надолго. С банными процедурами он и вовсе управился минут за пять, а остальные пятнадцать сидел на бортике ванной, чуть покачиваясь, и, вопреки самой цели этого уединения, заключающейся в обдумывании произошедшего, ни о чем не думая. В голове было непривычно тихо и спокойно, а с кухни уже просачивался под дверь вкусный аромат чего-то жаренного. «Потом» — решил Миша, даже для себя не уточняя, что именно потом, и начал быстро одеваться. В коридор он зачем-то постарался выскользнуть как можно бесшумнее. Впрочем, особо стараться пожалуй и не пришлось, потому что буквально через пару шагов он завис на половине пути, разглядывая с восторгом роспись на стене. Он уже знал, что Андрей художник, и художник талантливый, в чем можно было убедиться даже по быстрым зарисовкам в блокноте, но, как говорится, где зарисовки, а где полноценная картина… Стиль у Андрея определенно был, и стиль, надо признать, весьма специфический. На любителя. Уж слишком экстравагантно. Впрочем, это совсем не важно, потому что себя Миша мог смело отнести к этим самым любителям. Ему нравились и яркие цвета, и сказочные сюжеты, и общий дерзкий настрой Андрюхиного творчества. Было в нём одновременно и что-то сказочное, оторванное от реальности, и наоборот близкое и знакомое: тот самый дух бунтарства, бурной молодости с попойками, драками и постоянным поиском приключений на задницу. Мише вспомнились невольно годы ранней юности, когда он только пришёл в Там Там, и всё ему казалось таким замечательным: его окружали единомышленники, и все вокруг жило и дышало пьянящей свободой и счастьем… Ключевое слово здесь — казалось. Счастье ушло вместе с первыми смертями друзей, а свобода превратилась в худшую из тюрем, когда он начал пускать по вене. Сказка, в которой когда-то он мечтал жить, оказалась страшной, как в том бородатом анекдоте, где на концовке дети вышли покурить. Миша выйти мог разве что в окно… И вот так было всегда. Как бы не старался Миша бороться с мрачными мыслями, но они настигали его неизбежно всякий раз, зацепившись за какую-нибудь мелочь, а дальше уже сыпались одна за одной по принципу домино. Но в этот раз надолго зависнуть в своих тяжких раздумьях Мише было не суждено. Он и «отлететь» толком то не успел, когда что-то вдруг накинулось на его ноги, заставив совсем не солидно взвизгнуть от неожиданности. Что-то оказалось в итоге кем-то, и аж в двух экземплярах: а именно мелкими собачонками-крысками. Светленькая и темненькая, прям как сами Миша с Андреем, они скакали оживленно вокруг него, норовя облизать. Языки у них были наждачно-шершавыми и очень щекотными, что особенно остро чувствовалось на костяшках щиколоток, поэтому Миша продержался совсем недолго, прежде чем сдаться и выдавить из себя пару тихих смешков. Появившийся на шум возни Андрей «спас» его с истинно театральным пафосом — подхватил на руки и унес от совсем разбушевавшихся маленьких чудовищ. Впрочем, «чудовища» не особо впечатлились широтой жеста и побежали следом, чтобы потом, рыча и повизгивая, играть уже с выданными гостю тапочками. ***** Завтрак прошел без сучка и задоринки. Миша ел с несвойственным ему обычно аппетитом нехитрую, но вкусную Андрееву стряпню. Андрей же в свою очередь ел глазами Мишу, с куда большим энтузиазмом, чем свой завтрак. То, как собственный его халат расходился предательски на чужой груди, заставляло его чувствовать себя скорее зверем, чем человеком, ну или хотя бы приличным бесом. Что-то в Мише было особенное, что-то такое, что Андрея к нему тянуло будто магнитом. Словно Миша был тем самым необъяснимым и необъятным чем-то, чего не хватало ему все эти бесконечно долгие сотни лет. Но Миша был человеком. В груди у Миши билось человеческое сердце — живое, пылкое, и такое уязвимое, будто хрупкий механизм, в котором уже начали сбиваться с общего ритма шестерёнки, предвещая конец, неминуемый и такой скорый для кого-то, кто живёт уже почти тысячу лет. «Ты останешься со мной, Миш?» Не останется. Дома Мишу ждёт семья, работа. Миша не может остаться, потому что он человек. Мише недостаточно просто умереть, чтобы он остался. Чтобы он остался, Мишу нужно убить… Телефон всё ещё надрывался в кармане, поставленный на беззвучный режим.