Блуждают тени...

Сорвался с цепи — так про него говорили обычно, когда он буйствовал после очередного концерта, или лез в драку, не думая о последствиях, а вот сейчас «сорвался с цепи» Миша, считай, буквально. Вот только сделал он это на сей раз не по своей воле. Его отпустили, натравили, как бешеного пса, и сейчас он несся через лес с совершенно нечеловеческой скоростью, гонимый вперёд чужой злой волей. Думал ли Миша еще недавно совсем, что будет мечтать о том, чтобы вернуться в клетку, а вот теперь он об этом мечтал. Да, жизнь там была не сахарной, да и не жизнью в принципе, но он хотя бы не причинял никому, кроме себя самого, вреда, будучи пленником, зато теперь… Поразительным образом это как будто бы совершенно новое тело его одновременно и слушалось по первой мысли и не слушалось вовсе. С небывалой легкостью и ловкостью он маневрировал в темноте между деревьев, перепрыгивал через поваленные стволы и пни, уклонялся от ветвей, преграждающих дорогу. Тело будто совсем забыло о том, что принадлежит оно ни какому-нибудь эльфу, а долговязому и неуклюжему Мише Горшеневу, который в лучшие свои годы может и был неплох, но наркотики, клинички, попытки самоубийства и депрессия, а теперь ещё и свежая кровопотеря и травмы, сделали его достаточно слабым, чтобы даже средняя человеческая активность выматывала его, как тяжёлая работа. Но вот он здесь, стремительный и опьяняюще сильный, жаль только, что все эти блага — и не блага вовсе, а проклятие. Потому что вместе с ними пришло чувство крепкой направляющей руки, указывающей, что делать, чувство силы, которой невозможно противостоять, как не старайся. А ещё пришла ярость, дикая животная жажда вцепиться в чью-то глотку. И это было страшнее всего. Не так пугало вот это ощущение, словно ты сидишь, привязанный крепко к сиденью машины, на полной скорости несущейся прямиком в стену, как пугало то, что у стены этой, в тупике, стоят люди, и бежать им некуда. Верить в это не хотелось, но новые звериные инстинкты говорили ему о том, что каким бы бесконечно огромным ни был лес, но если он возьмет след, то спастись у его друзей нет ни единого шанса. Сила в нём рычала довольно о том, что и машину он сейчас сможет догнать, и не только догнать, но и разобрать на запчасти, чтобы добраться до своей добычи, словно вскрыть банку с консервами. Миша никогда и никого не хотел убивать. Да, в порыве ярости в драках он мог кого и покалечить, но в самой своей сути людей любил, сколько бы дерьма от них не натерпелся. Он прощал предателей, не запоминая ни сумм ни имен занимал кому-то деньги, вступался за проституток и бомжей, мог выгрести последние деньги из карманов и отдать какой-нибудь дряхлой бабульке, продающей горькую мелкую редиску в подземном переходе, чтобы выжить. Миша не был жадным, и не был жестоким. Никогда он не хотел обижать слабых, и уж тем более никогда не хотел, чтобы из-за него пострадали его друзья. Притом не просто из-за него, а от его рук. Как же отчаянно Мише хотелось сейчас, чтобы его попытки свести счеты с жизнью увенчались успехом, одной было бы вполне достаточно. Хотелось, чтобы после очередной клинички его так и не смогли откачать. Хотелось захлебнуться где-то там, под корягами на дне озера. Да даже быть живьём разорванным волками было лучше, чем участь ему уготованная. Да, он не мог контролировать своё тело, но всё видел и осознавал прекрасно. И когда взгляды его друзей обратились разом на него, сначала полные удивления, а потом и ужаса, зверь, которым он стал, на мгновение вняв его боли и страху, взвыл жутким тоскливым воем, а затем бросился вперёд. Он охотился на людей — осознание абсурдное и страшное. В темноте леса его друзья, бросившись врассыпную, пытались спастись, а он забавлялся с ними, как сытая кошка, бросаясь от одного к другому, но никому пока не причиняя вреда. А потом Балу споткнулся о корень и упал. В этот миг внутри что-то щелкнуло, будто невидимая рука нажала наконец на спусковой крючок, и Миша, а точнее та жуткая пародия на него, набросился на своего самого близкого друга, ощерив частокол акульих клыков. Когда в отчаянии он расчерчивал лезвием запястья и бедра, боль никогда ещё не освобождала его от гнета внутренних демонов так эффективно, как сейчас, когда уже в прыжке, в момент готовности вцепиться своей добыче в горло, его вдруг отбросил в сторону всполох зелёного пламени. Наверное примерно так ощущалось то, как если бы вас сбил на полном ходу автомобиль. Миша прокатился по траве ещё пару метров и замер. Какое-то время он лежал вот так абсолютно неподвижно, даже не дыша, а потом захрипел, сплевывая на мокрую от недавнего дождя траву сгусток крови и приподнялся с трудом на подгибающихся от слабости руках. В этот миг, даже сквозь застилающую белой пеленой глаза агнию, он увидел и узнал её, незнакомку, что в том странном сне велела ему остерегаться Хозяина леса. Будто прибавившая резко в росте, она стояла неподалёку, статная и величественная, и руку её всё ещё окружали зеленые искры. А потом ведьма будто съежилась как-то и похожа стала на обычную испуганную молодую женщину. — Больно, родной, знаю, больно, — запричитала она, приближаясь к нему стремительным шагом и опускаясь рядом на колени. — Натерпелся бедненький! Ты уж прости, ЕГО не так просто было прогнать! Миша кивнул на автомате, и вдруг осознал с небывалой отчетливостью, что в разуме его больше не ощущается гнетущее чужое присутствие. Невидимые нити, управляющие им, словно марионеткой, исчезли, и остался только он — Миша Горшенев, простой человек, мучимый стыдом, страхом и болью. — Оля! — крикнула меж тем незнакомка, прижав прохладную ладонь к его лбу. — Давай скорее сюда! Он же мучается! Сильно я его… Остальное Миша слышал плохо. Помешал звон в ушах. Боль же вдруг словно перешагнула какой-то очередной рубеж и как будто отступила, сменившись ощущением ватного ничего. Словно из-за стены, до него долетали отголоски чужих взволнованных голосов, среди которых он различил и Шуркин, но как бы не тянулся Миша к нему, а сознание уплывало неумолимо, не выдерживая натиска агонии. А потом пришло оно — странное ощущение вернувшейся и одновременно медленно утихающей боли. Звон в ушах стал тише, сознание прояснялось, и в какой-то момент Горшочек даже смог почувствовать и понять, что лежит головой на чьих-то коленях, а мягкие и нежные женские руки, похожие на руки мамы, обнимают его осторожно, своими прикосновениями прогоняя боль. — Ну пиздец! — послышался рядом ошалевший голос Лося. — Полный пиздец! — согласились остальные с ним хором. — Мы точно не обкурились ничего? — вопросил нервно Поручик, и Миша даже нашёл в себе силы едва заметно усмехнуться. — Очапался похоже, — пробормотал Яша, поглядывая на него с опаской. А вот Шура, совершенно не боясь, будто вовсе не его совсем недавно чуть не сожрали, присел рядом и, сжав мягко, с нескрываемым беспокойством в глазах его руку, спросил: — Гаврила, эт че за херня была?! — другой рукой он потянулся и осторожно стер большим пальцем след крови из уголка ссохшихся губ, этим маленьким жестом окончательно подтверждая, что на него не злится. Мише было, что ему ответить. Он мог бы рассказать про то, что Андрей всех их обманул, про лесника-оборотня, про колдуна-шута, превратившего его в чудовище и заставившего напасть на собственных друзей, но слова отчего-то застряли комом в горле, а вместо слов потекли по бледным щекам слезы. Были бы силы, Миша ревел бы сейчас, как ребёнок, от того, насколько сильно он заебался, насколько ему тяжело, обидно, больно и страшно, но сил не было. Шурик засуетился, стирая с лица своего бедового теперь ещё и следы слез, но по большей части просто размазывая их вместе с кровью по и без того уже чумазым щекам. Пытаясь успокоить и утешить, он что-то тихо и мягко бормотал, но Миша его едва ли толком слышал и уж тем более слушал. И вдруг все снова затихли и расступились в стороны. Что-то изменилось, и, чуя уже не только знакомый запах, но и знакомое ощущение присутствия, Миша с уверенностью мог сказать, что пришёл Андрей. И он действительно пришёл. Остановился неподалёку, будто решая, стоит ли ему подходить ближе. Смятение в его глазах читалось столь отчётливо, что на мгновение Мише даже захотелось поверить в ту ложь, что Андрей ему говорил, но только на мгновение. — Ты лгал мне… — говорить удавалось с трудом, давясь каждым словом, словно битым стеклом. — Про то, кто ты, про то, что произошло той ночью, про свои чувства! Андрей вздрогнул. — Чувства ложью не были! — он попытался сказать это уверенно, но голос предательски дрогнул. — Миш… — позвал альфа уже как-то совсем беспомощно и все-таки шагнул ближе. Миша не знал, чего сейчас ему хотелось больше, чтобы Андрей был рядом уже по-настоящему, а не только на словах, или чтобы он свалил да поскорее, желательно навсегда. Но судьба опять всё решила за них, напоминая о том, что слишком рано они решили расслабиться. Какое-то странное тянущее чувство сначала зародилось в животе, а потом окутало и плечи тем ощущением, что можно испытать на всевозможных экстремальных аттракционах, когда на скорости тебя вжимает спиной в сиденье. — Андрей! — выдохнул Миша не то растерянно, не то испуганно, а в следующий момент его рвануло со страшной силой куда-то в пустоту. Мельком он успел увидеть, как кинулся следом за ним Князь, а затем чернота схлопнулась, поглощая его, и спустя мгновение он оказался лежащим на полу уже знакомой пещеры. ***** Гнев Хозяина леса был, как и подобает ему, ужасен. Те, кто Андрея знали ближе, забывали обычно, что он — не человек, и уж тем более не добряк, каким может показаться. Играя с диким зверем, стоит помнить, что это всё еще дикий зверь. И уж тем более не стоит расслабляться, когда речь идёт о ком-то, кому покорна стихия… Андрей был зол и встревожен, и лес, вторя настроению своего господина, грозно шумел, предвкушая вновь грядущую бурю, ещё более яростную, чем первая. Бесполезно теперь было пытаться утихомирить Хозяина. Он уже едва ли контролировал себя. Всё его существо сосредоточилось на том, чтобы понять, куда ведёт призрачный след того портала, через который Мишу отняли у него снова. До людей вокруг ему едва ли было дело. Зато Оля с Агатой уже уговаривали их пойти с ними в убежище, где можно будет пережить бурю. Те, впрочем, пребывали в таком шоке, что труда это не составило. Андрей знал уже, кто мог посягнуть на его омегу. В этом лесу лишь одно существо могло позволить себе такую дерзость и непочтительность к хозяйской воле. Могло и позволяло, и если обычно Князь всё Шуту спускал с рук, то сегодня чаша терпения переполнилась. Речь шла уже не о уязвленной гордости, речь шла о Мише, о хрупкой человеческой жизни, которую оборвать так легко, о человеке, которого он любил, и которому ни одна тварь не имела права причинять боль. Вот только отыскать, где сейчас Шут прячет Мишу, было не так уж и просто. Злобный уродец колдовал умело, и портал почти не оставил за собой следов. И когда Андрей готов был уже переворотить весь лес без разбора, он вдруг почуял еще один след и усмехнулся. Тот путь, которым пришёл Миша, его Шут спрятать не потрудился, и это было большой ошибкой, потому что взять след теперь не составило труда. Вот только ворвавшись ураганом под полутемные своды пещеры, Андрей понял сразу, что в том и был план. Его ждали, и он явился, оправдав полностью ожидания ухмыляющегося паскудно колдуна. Да и хрен бы с ним, с этими его планами и ухмылками, если бы он не стоял сейчас рядом с повисшим безвольно на цепях, как кукла марионетка, Мишей. Миша выглядел паршиво. Когда-то красивая шёлковая одежда была испачкана и изрядно потрепана, на лице запеклись следы крови, к высокому бледному лбу сосульками прилипли волосы, а на запястьях, в местах, где впивались в них стальные кандалы, кожа покраснела и частично была и вовсе содрана до крови. Шут снисходительно усмехнулся и щелчком пальцев ослабил цепи, отчего Миша обессиленно рухнул на колени и замер, уронив на грудь голову. На Андрея он даже не глядел. А вот Андрей не мог оторвать от него взгляда. Охваченный бурей эмоций, он рванулся было к нему, но в этот момент Шут взмахнул рукой, и появившаяся верёвка обвилась змеёй вокруг Мишиной тонкой шеи и резко затянулась. — Не так быстро, Андрюша! — прошипел колдун, с садистским любопытством наблюдая за своей трепыхающейся жертвой. Андрею показалось, что он сам задыхается. — Не надо! — закричал он. — Я готов вести с тобой переговоры, только прекрати его мучить! — Сразу бы так… — Шут довольно усмехнулся и небрежным взмахом когтистой руки убрал веревку. На бледной шее остался красный след. — Мишенька, хороший мой, — Шут запричитал с наигранным беспокойством, словно не он несколько секунд назад душил его. У Миши глаза были пустыми, и сам он выглядел бесконечно уставшим, безжизненным. Это не понравилось даже колдуну, что-то в его взгляде промелькнуло странное, он убрал верёвки и цепи вовсе, и Миша безвольной марионеткой рухнул на пол. Андрей стиснул до скрипа зубы. — Чего ты хочешь? Больше власти, убивать людей без запрета, получить больше силы? Назови цену, но отпусти его! — начал он торговаться, медленно и настороженно приближаясь. Ему Шута боятся было нечего, а вот Мишу колдун мог убить в любую секунду. Шут сделал вид, будто раздумывает над предложением, но, увы, игра продолжалась. — Заманчиво! — усмехнулся уродец, — Но всего этого я добьюсь сам, а сейчас я хочу развлечься! Страх в твоих глазах доставляет мне неимоверное удовольствие, как и твоя боль. Тебе ведь будет больно, если он умрёт? — безумная, ничего хорошего не предвещающая улыбка растянула зубастый рот, и прежде чем Андрей успел что-либо сделать или хотя бы сказать, сгусток черноты ударил в грудь едва приподнявшегося Мишу, и тот снова упал, коротко пронзительно вскрикнув. — Отдай его мне, или я разорву тебя на клочья голыми руками! — зарычал Андрей срывающимся от ярости голосом. На сей раз Шут сделал вид, будто испугался, и внезапно бросил почти безразлично: — Да забирай! Андрей к Мише метнулся стрелой, тут же его подхватывая с пола на руки и прижимая крепко, но бережно к груди. Миша и сам прижался к нему, дрожа, вцепился слабыми пальцами в ткань одежды и обессилено уронил голову на чужое плечо. Дыхание его было тяжёлым, а сердце билось тихо и прерывисто. — Тшшш, — позвал Андрей, целуя нежно его в макушку, — всё хорошо! Всё кончено! — Жаль тебя расстраивать, Князюшка, но это не так! — прозвучал в голове насмешливый голос. — Есть, как люди любят сейчас говорить, один нюанс… — Что ещё?! — также мысленно отозвался Андрей, закипая. — О, сущий пустяк! — колдун хищно осклабился. — Маленькая проверка для твоих чувств. Поцелуй истинной любви. Андрей нахмурился. Это действительно звучало слишком просто, чтобы не быть подвохом. — Видишь ли, я проклял его, — продолжил пояснять Шут, улыбаясь. — На рассвете, едва встанет солнце, он умрёт, или не умрёт, если ты его поцелуешь. Но… — и тут рожа колдуна стала совсем уж самодовольной, — если поцелуй любви не будет полон настоящей любви, то умрет он в тот же миг, как ты его поцелуешь! И да, иначе проклятье никак не снять! — Только и всего! — Андрей бросил в его сторону снисходительный взгляд. — Ты бы мог придумать что-то и посложнее! Но Шут лишь покачал головой и протянул довольно: — Вот только почему-то ты не спешишь его целовать. Не потому ли, что боишься, что такие, как мы, любить не способны? Или же потому, что знаешь, что твоя любовь — не любовь вовсе, а эгоистичная прихоть существа, слишком долго живущего на этом свете? Любовь, или развлечение? Андрей его дослушивать не стал. Наскоро открыл портал к озеру и на руках с пискнувшим жалобно от холода Мишей зашёл в воду. Пусть для начала исцелиться хотя бы тело, а там уже разберутся. Вот только до рассвета оставалось всего каких-то пару часов времени, а Шут, как бы сильно этого ни не хотелось признавать, словами своими угодил прямиком в цель. Андрей действительно боялся теперь. Сидя с Мишей в обнимку на берегу у костра, он перебирал лихорадочно в голове все возможные способы снять проклятие, но ничего не подходило. А между тем рассвет неумолимо приближался. Когда первые золотые и розовые блики заплясали по воде, Андрей накрыл губами чужие губы и тут же в страхе отвернулся. Чужая голова опустилась на его плечо чугунной тяжестью. Солнце поднималось, а Андрей не мог заставить себя повернуться и посмотреть. Пустота грызла, рвала на части, и было так больно, как, наверное, никогда. Солнце встало. — Красиво, — прошептали вдруг под боком, и облегчение оказалось столь сильным, что Андрей не сдержался и, обняв Мишу крепко-крепко, зарыдал.