Блуждают тени...

И вновь все то же озеро… «Место силы», как нынче модно стало говорить, не иначе. Сила не сила, а отчего-то, словно магнитом, их притягивало постоянно именно сюда. Вот и сейчас, как чижи на жердочке, примостились рядышком на выброшенной на берег гладкой коряге, и глядели молча на воду. Убранная бережно в чехол гитара лежала рядом на песке. — А всё-таки, кто я теперь? — наконец решился Миша спросить. Ещё часом ранее не до того было. Не нашлось среди слез, упреков, извинений и признаний в чувствах времени на то, чтобы ещё и вопросы какие-то задавать. Но сейчас, когда вроде с остальным разобрались… Андрей задумчиво пожал плечами, но по разочарованной чужой физиономии мигом сообразил, что такой ответ не котируется, и принялся вслух размышлять, что да как может быть. — Сложно, Миш, понять, — начал он издалека. — Тебя цветок вернул, стало быть, в тебе его сила, но что за сила… Про цветок ведь и нам, нечисти, мало известно. Немногим больше, чем людям. Ещё и ты не помнишь, о чем цветок просил. Может сам чего такого особенного загадал. Миша сконфуженно повел плечами и, шмыгнув носом, пробурчал растерянно: — Да чё я там загадать то такого мог, е-маё? Я ж не знаю ничего толком о мире вашем до сих пор, а тогда и подавно не знал. — Нашем мире, — поправил Андрей мигом. — Ты теперь один из нас. Горшок шумно вздохнул и кивнул. Вот вроде и привык уже немного к новой своей сущности, под надзором Агаткиным даже обучился силу в узде держать хоть иногда, но все равно вопросов пока оставалось больше, чем ответов. — Еще же оно почему сложно сказать, кто ты… — между тем продолжил Андрей озвучивать свои размышления: — Нас ведь, силы нечистой, столько всякой разной. Даже Хозяева и те все разные. Миша, на нервах взявшийся было прикуривать от собственных же волос, так и замер с тлеющей сигаретой в руке, не сделав затяжки. — Как это? — спросил он растерянно, и в тот же миг часть сознания его пожалела о том. С тех пор, как он ожил, ему столько всякого разного объясняли обо всем вокруг, что пока что в голове оно укладывалось едва ли. И все же любопытство победило. Для Андрея смятение его не осталось незамеченным. Он выждал несколько мгновений, пока собеседник определиться, готов ли он здесь и сейчас выслушивать очередную лекцию об устройстве магического мира, и только после того, как дождался короткого кивка, принялся объяснять. — Видишь ли, мы — Хозяева только что называемся одинаково, а природа у нас у всех разная. Силы разные. Власть разная. Мы эдакие феодалы, у всех своя вотчина и свои законы в ней. И по сути своей, мы кто ближе к человеческому, кто дальше. Миша задумчиво кивнул, продолжай мол. И Андрей продолжил: — Кто-то, как я, силу свою получил, предшественника своего убив. Кто-то родился с силой. Кто-то, как ты, силу получил со смертью собственной. На последних словах Андрей нахмурился, видно вспоминая ту ужасную ночь, и Миша тут же поспешил отогнать эти воспоминания, подсев ближе и положив голову на чужое плечо. Он и сам не хотел вспоминать. К черту их, воспоминания эти! Одна боль от них. — Ну то есть разные все, — подытожил Андрей и, перехватив у Миши из рук забытую сигарету, затянулся. — Все разные. Я вот — Хозяин леса. Леший то бишь. Лесом правлю, нечистью, у меня все просто. Вот лес мой — о нем забочусь, бесовщину местную в узде держу, но и берегу их не без этого. А есть Хозяева другого толка. — Какого же? — Миша вцепился мягко, но цепко в чужую руку и, притянув к ее своему лицу, тоже затянулся жадно. Андрей на это усмехнулся и пятерней свободной руки растрепал ему на макушке волосы. — Другого, Миш, — вздохнул он шумно. — Есть такие, как я, хранители: как, например, Хозяйка гор уральских… — Погоди! — перебил его Миша взволнованно. — Это что, как у Бажова что-ли?! Андрюха усмехнулся немного так снисходительно, но не обидно совсем, и подтвердил: — Та самая Хозяйка. Ведьма с Каменных гор. — И какая она? — Как змея гибкая, тонкая, голос, как туман стелется. То глядишь — девица хрупкая, росточку среднего, косы черные до пояса, глаза тоже черные, а моргнуть не успеешь — она уже головой облака подпирает, а голос ее, как гром рокочет, и глаза огнем зеленым горят. Оборотень она. То ящерицей станет, то змеей, а как в тайгу уходит — рысью оборачивается. Миша тихонько охнул восхищенно, представив. Вот вроде чего уже только не повидал, сам сколько всего мог, но все одно осталось внутри, в самой сути его что-то человеческое, детское, готовое внимать ожившей сказке и восхищаться ею. — Красивая она Хозяйка, но на расправу скора. И альфам беречься надобно взгляда ее, бояться ведьмы пуще смерти. — Что же она людей губит за просто так? — немного разочарованно спросил Горшок, нахмурившись. Андрей покачал отрицательно головой, нет мол, но лицо его приняло сосредоточенное хмурое выражение, которое свойственно обычно людям, когда они готовятся сказать что-то неприятное, но важное. — За просто так не губит, но… — глаза Андреевы вспыхнули по бесовски и дальше продолжил он хриплым полушепотом: — Но на расправу она скора. И есть у нас, Миша, у многих, подвох один в природе нашей. Собственно то, как природа силы нашей верх над человеческой сутью берет. Может и не хочет ведьма людишек губить, но разгневают людишки Каменные горы, обидят чем духов али саму ее в чем не уважат, и все… — Чего все? — тоже хрипло уточнил Миша, невольно напрягшись. Стало вдруг страшно, что и его сила может однажды верх над ним взять, и кто знает, что тогда он натворить способен. — Да по разному, — Андрей пожал плечами. — Коли сильно зла, то камнепад нашлет, стужу лютую, бурю, неурожай, пожар, волков стаей окружит, задурит голову, с пути собьет, с ума разума сведет, болезнью какой проклянет. Ну а коли не сильно зла, то приворожит. И полюбит тогда человек ее страшно, одержимо, а она его дурить век будет, или просто оставит, чтобы искал ее до самой смерти и от тоски сох. Миша поежился, как от холода, и подумал невольно о том, что последний вариант так-то похуже смерти пожалуй будет. — Но ты не бойся ее, — Андрей притерся боком еще теснее и обнял его за плечо. — Тебя она не тронет. Да и справедливая она, пусть и гневлива. Миша кивнул, но не успел даже вздохнуть облегченно, как Князь продолжил: — Ты других бойся. Есть Хозяева хранители, как я, как Хозяйка, как брат ее названный, что Пармой великой правит, как старик Алтай — Кудай, как Анаит, властвующая над Кавказом, как Сульдэ у монголов, вороний бог Куркыль у чукчей, бычерогий Чысхаан у якутов, Су Анасы у татар… Много их. Они сильны, кто-то и вовсе всемогущ, и к людям они обычно милостивы, пусть и страшную кару наслать могут, ежели их прогневать. Но есть Хозяева, чья природа изначально злая, и зло это над ними взяло верх. Рядом в кустах кто-то зашуршал, на что Андрей тут же взвился и, запустив в кусты обломком ветки, рявкнул: — А ну брысь отседова! Нечего уши греть! Кто-то взвизгнул, хрюкнул, ломанулся через заросли прочь, и вскоре вновь воцарилась тишина. — У бесьи дети! — пробурчал Князь недовольно. — Чертенята, — пояснил он на Мишин вопросительный взгляд. — Любопытные бестолочи страсть просто. Ну да лучше они, наша нечисть она, знаешь, ещё не сама страшная. — А где самая страшная? — Миша снова поежился и на всякий случай сам к Андрею прижался поближе. — Ну по миру много всякого бесовья бродит, — протянул Князь задумчиво, — всех и не упомнишь, но если о России матушке говорить, то тут несомненно Сибирь побеждает. У Михана там кого только нет, — Андрей хмуро усмехнулся. — Наша нечисть людей больше дурит для потехи, губит нынче редко, а у него в Парме каждый второй людишек жрет. Миша аж поперхнулся. — Как жрет?! — Так и жрет, — пожал Андрей плечами, всем видом своим как бы говоря: «дело то житейское». — Мэнквы великаны-людоеды жрут да кишки по лесу развешивают. Птица Карс с человечьей головой из деревень людишек крадёт. Вуншерихи в поле ловят да кровь пьют. Комполен — мужик лесной не прочь человечинкой поживиться. Ведьма Кирп-нюлуп-ими путников к себе заманивает и ими лакомиться. Кот-кули-ко дух злой вмиг до костей обгладывает того, кто его увидал. Тан-варп-эква старуха беременных мучит болезнями и детей малых крадет и ест. Лоз-хохотун людей убивает, рот им распиливает, будто смеются, и головы их по кольям забора своего мастит. Ош-людоед в зиму лютует шибко. Да и сами людишки там раньше такие были, что мертвечину жрали, жертвы человеческие приносили. О-о-й… — он махнул рукой. Миша шумно сглотнул, пытаясь избавиться от ощущения кома тошноты в горле. Он вон одного Шута перепугался как, а здесь… Но ещё более страшной фигурой в мыслях его предстал сам местный Хозяин. Это ж кем надо быть, чтобы всех этих чудищ в рукавицах ежовых держать? — А Хозяин их чего, не запрещает им такое творить? — поинтересовался Горшок, торопливо прикуривая свежую сигарету дрожащими пальцами. — Не запрещает, — отозвался Андрей ровно. — Понимаешь, они там другими законами живут. И сам он — и смерть и рождение в сути своей. Больше в эту сторону расспросы продолжать Миша не стал. Ему хватило пожалуй. Вот только любопытство дернуло его вернуться к прежней теме. Уж если этот Хозяин был хорошим, то какими же тогда были плохие? — Тоже разные, — начал Андрей размыто. — То, что природа их зла, не значит, что они сильнее, страшнее нас. Просто есть жестокость мудрая, милосердная, та, которой древние боги живут, на крови построенная. Сама природа ведь такая: есть охотники, есть добыча, через чью-то смерть чья-то жизнь приходит, и во всем свой смысл имеется, в каждой жизни, в каждой смерти. А страшнее всего жестокость бессмысленная, у которой одна лишь причина — опьянение силой собственной. — Ну все, как у людей, — хмыкнул Миша мрачно. — Вроде боги считай, а один хер… — Один хер… — отозвался Андрей, кивая согласно. — Ну разве что до денег не жадны. Потому что толку в них, в деньгах то, для Хозяев мало. Хотя есть и те, кто над златом чахнет. Миша, не удержавшись, хмыкнул. — Ну да не думай, что раз деньги им не нужны, то они не алчны, — продолжил Князь. — Алчны. Но вместо золота у них власть и души человеческие. — Души? — Души, — подтвердил Андрей невозмутимо. — У меня суть силы другая, мне до душ дела нет, а есть те, чья сила на этом и строится. На душенках загубленных. Под Архангельском местечко есть, ух дрянное местечко, — поморщился он, словно лимон целиком съел, — деревня мертвая. Уж века три, как мертвая, и живут там одни мертвецы. Только и сами они не помнят, что мертвы. Да и дела им нет до того. Души их пропащие, живут там и от недожизни своей мучаться. А Хозяин их силу свою из их грехов да пороков пьет. «Топями» та деревня зовётся, и лучше названия ей и не придумаешь. Как есть болото гнилое смрадное, и живут там сплошь мертвецы, ведьмы да бесовщина всякая разная. — А Хозяин «Топей» этих он сильнее тебя или слабее? — уставившись себе куда-то под ноги, спросил Миша тихо. — Слабее, — отозвался Андрей, не раздумывая. — А ты не можешь ну…? Договорить Горшок не успел. Андрей его перебил резко и строго: — Мы Хозяева в дела друг друга не лезем! — впрочем, тут же он смягчился и, виновато поглаживая чужое плечо, уже спокойно продолжил объяснять: — Нельзя нам в дела друг дружки лезть. Ничего хорошего из того не выйдет. Без Хозяев черт знает, что начнется. Нечисть то переживет, а людишкам конец придет. Издавна ведь говорят: «В чужой монастырь со своим уставом не суйся!». Вот мы и не суемся. Да и некогда нам бегать да людишек чужих спасать. Хотя… — внезапно губы княжеские расползались в улыбке, будто он что-то забавное вспомнил. — Хотя, знаешь, был разок. Случайно так вышло. Не у меня, у Михана как раз. Под Малороссией это было три века назад. Есть там хутор один, до сих пор стоит. Нынче в междумирье от людей скрытый, а раньше всякий путник случайный забрести туда мог, и вот как-то забрел туда на ночлег молодой богослов… Миша возмущенно нахмурился и стукнул собеседника по плечу. — Да ты угараешь! — воскликнул он обиженно. — Гоголя мне цитировать собрался, совсем за дурака меня держишь?! Андрей в ответ рассмеялся и, стиснув в крепких объятиях и уткнувшись носом в макушку чужую, продолжил глухо: — Гоголь твой не так и прост! Знал, о чем писал, уж поверь. И я не обманываю тебя, правду он рассказал. Ну разве что не совсем разобрался, что к чему. Дело в том, что на хуторе том людей и не было. Ну когда-то они людьми были, но давно уж нечистью обратились. И правил над ними Пан сотник — колдун старый, Хозяин, и дочь его ведьма. Паночка та забавы ради парней молодых пригожих губила. Так они потом и оставались жить на том хуторе разной нечистью. — И что же, Хома Брут и правда был? — все еще недоверчиво уточнил Миша. — Был, да и есть, — подтвердил Андрей. — Ему ещё и свезло пуще прочих. Шустрый малый, веселый да удачливый. Ему бы третьей ночью, как Вия ведьма кликнула, сгинуть, да наведался той порой к Пану гость, и заявился прямиком в церковь аккурат перед рассветом. А гость тот был Михан, он из пути дальнего домой возвращался, а когда тропами магическими сквозь миры идёшь, утомительно оно, не для него, для человека, что его сопровождал. Тому отдых нужен был, вот и остались передохнуть они у Пана в гостях. А как он в церкви появился, Хома — дурень этакий, сам не зная, кто перед ним, в ноги Михану бахнулся, мол спаси помоги, добрый человек, башкой в колени ему уткнулся, вцепился в подол кафтана, и не отпускает, — Андрей хмыкнул. — Из огня да прямиком в полымя бросился. Видал я как-то раз, как мышь, от кошки убегая, у бабы под юбкой от нее спряталась. Тут та же история. Страшнее он и Вия и Панночки. Коли разозлился бы — мокрого места не оставил от наглеца. Да пожалел его Михан. Выменял у Панночки на золотую привеску зачарованную. Так он с ним с тех пор и живет. И зачем он ему, не пойму? Не богатырь, не герой, не мудрец… Хотя нет, — Андрей осекся вдруг и сам себе кивнул, — понимаю. — И зачем же? — уточнил Миша, вскинув в княжеской же манере дугой бровь. — А затем, что так и останется теперь он вечно молодым. Ну разве что шевелюра седая, как лунь. — Что же он его в мужья себе взял? Андрей фыркнул громко и так же громко рассмеялся, аж слезинки в глазах засверкали. — Ну насмешил, Мишка, — отсмеявшись, выдавил он хрипло. — Ну насмешил. Встретишь его когда, тогда поймёшь сразу, отчего мне смешно так. А супруг у Михана есть, — успокаиваясь, продолжил Андрей уже тише. — Не в том его печаль, что не хватает плеча крепкого рядом. Не в том. — А в чем же тогда? — уловив смену настроения, спросил Миша осторожно. — В памяти человеческой, — отозвался Андрей, тяжко вздохнув. — Я вот человеческой жизни своей не помню: ни отца, ни матери, были ли у меня братья да сестры, была ли жена, дети… Не помню, оттого и не страдаю. А Михан он человеческой памятью как жил так и живёт уж который век. Отца с матерью похоронил, брата, друзей — побратимов своих, сыновей, дочь любимую, внуков, правнуков, праправнуков… — Миша поежился, обнимая себя за плечи. — Жрет его по ним тоска, вот и нашел он себе не то сына не то брата, которого смерть старуха у него не заберет. Такие дела. Потому и ты, Миш, — Андрей повернулся резко к нему и обхватил ладонями его лицо, — постарайся побыстрее забыть всех, кого в жизни человеческой любил. Постарайся! Потому что не дело оно — так маяться! Миша нерешительно кивнул. Может он и сам забыть хотел бы. Вот только шло время, а не утихала тоска. Отгремела буйно грохотом ледохода, грозами первыми да ревом оленьим весна, вступило в права свои лето. Близилась Купала, и чем ближе становился день этот, тем тоскливее и беспокойнее делалось у Миши на сердце. Тосковал он и не знал того, что не так уж и далече в родном Питере так же места не находят себе братец младший и друзья товарищи. Настолько не находят места, что решили собраться, да раз уж могилы нет, хоть там, где друга потеряли, его помянуть честь по чести. Так и ехали молча, неохотно, не зная о том, что быть скоро встрече той, что с ног на голову все перевернет. ***** Лагерь ставили в неуютной гнетущей тишине, изредка прерывая ее просьбами что-то подать, подержать, затянуть и т.д. Не хотелось болтовни. Слишком уж само место, да и все вокруг напоминало о злополучных событиях годичной давности. Свозили, называется, друга развеяться, здоровье поправить ага… Лешка, пусть тогда и не был с ними и ассоциаций никаких быть у него не могло, тоже хранил мрачное молчание. Сидя вечером у костра, глядел уставшими глазами на огонь и все вспоминал, думал, вздыхал тяжко. В последнее время они ведь с братом не общались считай, отдалились друг от друга, а как виделись — чаще ссорились, чем нормально разговаривали. Рехаб был надеждой: хрупкой, ненадежной, но хоть какой-то. Вот только из него Миша вернулся ещё более сломанным, чем был раньше. Чучелком соломенным лежал целыми днями в постели, глядя бессмысленным взглядом в потолок, и упрямо молчал. Алексей, впрочем, не особо то и пытался брата разговорить. Ждал, когда Мишу попустит, и все как-то само собой решиться. Мишу никак не попускало, и тут вдруг поездка эта. А ведь почуял тогда он, что быть беде, но сам себя убедил в том, что зря боится, и брату смена обстановки пойдет на пользу. М-да уж… Все так же в молчании приготовили нехитрый ужин. Расселись кругом у костра, разлили по пластиковым стаканчикам водку. — Ну… — вздохнув глубоко, как перед прыжком в воду, заговорил Шура хрипло, — не чокаясь. — Не чокаясь за покойников пьют, — раздался вдруг откуда-то из-за спины знакомый до боли голос. Шура от неожиданности чуть было не выронил стакан. Подумал в моменте, что померещилось, прибредилось, хотя даже напиться то не успели ещё, но, на пацанов взглянув, по лицам их Балу понял сразу, что не один он голос слышал. Вот ведь чертовщина! Ещё несколько мгновений не происходило ничего, а потом зашевелились, расступаясь, кусты на краю поляны, и из-за них появился…кто-то, кто, конечно, на Мишу был ну оооочень похож и в тоже время слишком не похож, чтобы быть им. Одежда какая-то странная, татуировки пропали, зубы другие какие-то, все лицо какое-то другое, слишком для Михи здоровое: ни страшных синяков под глазами, ни потрескавшихся губ, вон на щеках даже легкий румянец. А ещё, перекинутая через плечо, почти до пола свисала толстенная смоляная коса. — Ну здравствуйте что-ли, е-моё… — сначала бодрый, стушевался этот Миха или не Миха быстро, а потом, будто лампочка у него в голове загорелась, хлопнул себя по лбу, забормотал что-то себе под нос, щелкнул пальцами… И в этот миг у всех присутствующих, ну кроме разве что обалдевшего от шока Лешки, словно пелена упала с глаз, возвращая воспоминания о купальской ночи, пирующей нечисти, приютивших их колдуньях, неведомом монстре, утащившем Мишку, и о виновнике всего этого «торжества». О виновнике, который вдруг тоже появился откуда-то у Миши за спиной и, кашлянув неловко, предложил: — Пойдемте-ка к нам домой. Разговор долгий будет. Чего комаров зря кормить? ***** Неделя пролетела незаметно. Первые пару дней общение шло тяжеловато, потом ребят попустило, и на всякий случай, чтобы бодрого этого настроя не терять, они ударились в кутёж. Дольше всех приходил в себя Лешка, но оно и понятно. Зато за эту неделю наговорились они с братом столько, сколько пожалуй за все предыдущие годы не набралось бы. Но наступил понедельник. Днём нужно было уже выдвигаться в обратный путь. Впереди были туры, концерты, дома ждали семьи и важные дела. Поэтому сегодня братья оба проснулись пораньше. Едва светало, трава под ногами скрипела мокрая от росы, звонко чирикали птицы и стелился рваной кисеей по кустам туман. Шли молча. Миша тоже нынче явно нервничал, а потому волосы его то и дело вспыхивали искрами и, шипя, гасли в туманном мареве. Неспешно добрели до озера. Мишка, закатав до колен штаны, забрел в воду и, наконец расслабившись, позвонил волосам полноценно вспыхнуть, отчего над водой тут же заклубился густой пар. — Волнуешься? — задал Лешка риторический вопрос, присев на песок у самой воды. — Да е-моё не получается иногда себя контролировать, когда нервничаю, — отозвался Миша с досадой. — Обычно все могу, а начну психовать и все… Понимаешь, да? — Понимаю, — Леша кивнул, едва заметно улыбаясь. — Может по-настоящему огнем ты не вспыхивал, но характер у тебя всегда зажигательный был, да и молнии в глазах и без всякой магии сверкали. Миша в ответ неловко хмыкнул. Волосы принялись потихоньку чернеть, то ли успокоился, то ли вода помогла, но уже скоро он вылез на берег и, как собака встряхнув промокший шевелюрой, уселся рядом. — Я и сам нервничаю, — признался Леша, глядя на брата. — Не знаю, как с родителями быть теперь. Они же скорбят по тебе. Ты хочешь, чтобы я им рассказал? Миша замер, даже эмоции любые испарились мигом с лица, потом он моргнул раз другой, отвернулся немного, делая вид, будто что-то рассматривает в воде, и пробормотал хрипло: — Это тебе, малой, решать, не мне. Тебе с ними жить. Я не знаю, как они отреагируют, и рядом меня не будет, чтобы с последствиями разбираться. Так что как самому тебе лучше будет, так и поступай, я любое твое решение приму. Леша кивнул. Замолчали на пару минут. — Знаешь, а ты изменился. Миша, копируя Андрея, вскинул выразительно бровь. — Повзрослел, кажется, — пояснил Алексей и легонько пихнул брата в плечо. — Сейчас я решить не смогу, — быстро вернув себе серьезность, продолжил он тихо. — Мне подумать нужно. Миша кивнул. — Я…я могу тебе память стереть, если захочешь, — предложил он неуверенно. — Ну если… Леша зыркнул на него сурово и перебил резким: — Не хочу! Проводы выдались долгими, слезливыми, с объятиями и обещаниями порой навещать. Брату Миша на прощание сунул в руки волшебное серебряное блюдечко, немного смущённо объясняя на ходу, как им пользоваться, чтобы видеться друг с другом. Леша кивал и со свойственным ему занудством на пару с Лосем размышлял вслух о том, подойдет ли для этих целей яблоко из магазина. И вот наконец машина тронулась, скрылась за деревьями, а потом угас вдали и гул мотора. Андрей, призадумавшись, глядел на пустую дорогу и не заметил того момента, когда Миша тихонько отступил от него и, нырнув в один из порталов, скрылся с глаз. ***** Искал Андрей его всю ночь, но лес, сговорившись с Мишкой, его не выдавал. Впрочем, Андрей и не давил особо, понимая вполне чужое желание побыть в одиночестве. Только к утру Миша наконец нашелся на их заветном месте, сам позвал, Андрей это почуял и, немедля, явился. Горшок сегодня был тихий, стоял у воды и, нахмурившись сосредоточенно, пускал по воде гальку. Андрей, ничего не говоря, встал рядом и тоже запустил блинчик. Тот подпрыгнул шесть раз и потонул на седьмой. — Я решил, что если Леша захочет, если родители захотят… — наконец заговорил Миша неуверенно. — То я буду рядом. До…до конца. Я не хочу забывать. Андрей, тяжело вздохнув, кивнул и обнял его за плечи. — Сколько дано нам времени впереди, столько и будет. Потому что пусть быть рядом до конца — это больно, но зато это честно. Андрей молча поцеловал его в висок. — На знакомстве с другими хранителями, ты когда с Миханом говорил, о чем его спрашивал? Что он тебе ответил? — спросил Князь тихо. И Миша так же тихо откликнулся: — Ответил, что ни о чем не жалеет. Снова замолчали. — Знаешь, я ведь вспомнил, о чем просил цветок, — внезапно признался Миша, едва уловимо улыбнувшись. — Сегодня ночью вдруг взял и вспомнил. Я думал тогда о том, что хочу, чтобы ты был счастлив. Глупо как-то, несуразно, но что в голову пришло… Андрей стиснул молча его в крепких объятиях, мешая договорить, и отвернулся, пряча подозрительно покрасневшие глаза. А над озером, где-то за горизонтом, поднималось солнце, окрашивая в пурпур и золото густой туман, клубящийся над водой. Лес гудел листвой, просыпаясь ото сна. И все вокруг жило, дышало, сияло чистой красотой, простой и божественной.