Нужен

Себастиан просыпается от методичного стука в дверь. Это не кулак. Молоток. Ноги несут с кровати, к двери. Не поддаётся. Заколочена, снаружи. И беззаботные шаги уходят вдаль, наверх. От ударов ватных рук никакого толку, колени сбиваются в кровь, в мясо, пока не перестают держать. Всё скатывается вниз, стены подвала напирают, сминают постеры, мебель, душат за горло грубыми камнями. Не вдохнуть. Не закричать. Не двинуться. Трещат кости. Лопаются. Зрение заволакивает зернистая муть, и… Себастиан просыпается. Выскальзывает из-под одеяла, весь в ледяном поту, быстро проныркивает на кухню-гостиную, окатывает лицо студёной водой прямо из крана, распахивает створки окна над столешницей и снова пытается вдохнуть. Получается, вроде как. Воздух нехотя протискивается сквозь переклинившую глотку, кое-как наполняет лёгкие, совсем по минимуму, и вдруг сзади Себастиан слышит: — Себбе? Ты чего тут… Бархатные руки, вслед за бархатным «Себбе», тихонько пролезают под мышками, обнимают за грудь. Ладони сдвигаются чуть повыше, взбираются на треугольный вырез худи, подушечки пальцев устраиваются в ложбинке под окаменелым кадыком, гладят, греют. Себастиан жмурится, откидывает голову назад, на чуть-чуть, навстречу тёплому дыханию в глубь волос, и отпускает себя, стараясь ни о чём не думать. Спазм рассасывается, разглаживается — почти буквально, — и первый вменяемый вдох накрывает волной облегчения. Кажется, пронесло. — Всё тот же сон, да? Илья медленно отпускает, появляется сбоку, оперевшись поясницей об уголок гарнитура. Мягенький такой, даже на вид. Босые, слегка ворсистые ступни на недавно уложенном паркете, свободные штаны до пола, серая растянутая футболка с большой топкой грудью под ней. И почти гладкое округлое лицо, очень серьёзное. Себастиан уже столько раз всё это видел… и всё равно каждый раз подвисает, где-то там, посреди беспорядочных тёмных волос, длиной чуть ниже ушей, и в этих блестящих пустотных глазах. Себастиану просто нравится на него смотреть. — Да… блин, — он отвечает, вспоминает про до сих пор распахнутое окно, из которого уже так и прёт вся ночная зима разом, и спешно закрывает это окно, пока никто не заледенел. — Прости, что разбудил. — Да похуй. Ты лучше сразу буди сам, если всё прям так плохо. А то потом реанимировать придётся. Себастиан невольно представляет, как Илья бы его реанимировал, и звучит это даже… заманчиво, в каком-то смысле. Но тут образ постылого подвала опять всплывает в сознании, и становится не до того. — Мне… страшно, Илюх, — раньше стресс был бы немедленно сожжён сквозь сигарету, но теперь хватает стакана воды и этого непривычного сокращения имени, так комфортно ложащегося на язык. — Наверное, я всегда чего-то такого и боялся. Что проснусь однажды — а дверь больше не откроется. Или двери не будет. Или… ещё что-нибудь, не знаю. Буду кричать, ломиться. И всем будет космически поебать. Это ведь так удобно, да? Как будто, если я люблю побыть один, меня можно просто запихать в тёмный уголок и там и оставить. А я ведь тоже, ну… человек. Вообще-то. Взгляд улетает куда-то за окно. Там свободно, спокойно, ветер неторопливо поколыхивает за забором заснеженные ветки деревьев, посверкивающие лунным светом туда-сюда. Немного беснуются летучие мышки, их даже видно. А в отражении, у Себастиана за спиной, их с Ильёй домашняя ёлка. Стоит, разодетая во всё сразу, ненавязчиво мерцает гирляндами, которые они нашли, пока разбирали коробки на чердаке и боролись с пылищей. Илья сдувал пыль сперва на Себастиана, потом с Себастиана. Потом долго целовал, прямо под крышей, прямо на коробках. Себастиану нравится здесь. С Ильёй, на его ферме. На их ферме. Себастиан не хочет снова в подвал. Даже во сне. — И чем больше я об этом всём думаю, тем… меньше понимаю, вообще. Вот мама, например. Она же плотник. Построила наш дом с нуля сама, буквально, тебе вот всё тоже застроила, сутками домой не возвращалась. А я у неё жил в подвале… — от грузного вздоха пауза становится какой-то более… громкой, что ли. — Нет, я там, конечно, всё обустроил, стало даже уютно, вроде как, но всё равно… подвал есть подвал, знаешь. Запах этот уёбищный. Никогда не поймёшь, в какое время проснулся, какая погода. Лежишь вот так, и лежишь, пялишься в потолок. И нет никакой разницы, когда лежишь, зачем лежишь. А так было бы здорово, наверное, проснуться как-нибудь в дождик, сесть себе на подоконник, и смотреть, как лягушата прыгают друг за другом, около озера. Я бы и сам вместе с ними попрыгал, если бы не был таким огромным, — Себастиан усмехается, почти не замечая, как водит пальцем по стеклу. — Но увы. Самому о чём-то просить уже было как-то неловко, а мама… ничего не замечала, похоже. Или замечала, но не то. Как обычно. Себастиан разворачивается к Илье сперва лицом, затем всем телом. А он просто… слушает его. Взаправду. Руки уютно покоятся на животе, на котором Себастиан уже дремал как-то раз, после утренней возни со снегодынями, а в глазах будто целая живая ночь, с радужными гирляндными отблесками сбоку. И этот взгляд. Такой ясный, что мысли даже не думают путаться, сами льются наружу. — И так ведь во всём почти. Когда отчим меня шпынять пытался — всю жизнь, по сути, — она ничего не замечала. Когда они сестру вдвоём превозносили, носились с ней везде, чуть ли не у меня под носом и как будто меня вообще нет, — тоже, видимо, всё нормально, никаких проблем. Это ж буквально наш лозунг семейный, блин. Ничего не замечаем, ничего не происходит. Охуительно. И самое печальное… — снова вздох, который никак не удержать, — мама же правда меня любит. Просто, ну… как умеет, так и любит. Мы слишком разные. Ей проще с другими моими… членами семьи, а меня проще не трогать лишний раз. Вот и всё. И всех их это, похоже, вполне устраивает. — Вот и пусть живут там сами свою жизнь, раз их всё устраивает. А ты будешь жить свою. Со мной, я надеюсь. От Илюхиного тихого голоса даже липучая тоска вдруг куда-то выветривается. Хочется улыбнуться ему, Себастиан так и делает — легонько совсем, краешками губ, но достаточно, чтобы заметить. Илья замечает. — Конечно с тобой, куда ты от меня теперь денешься, хе-хе, — сил внезапно хватает даже на такой вот игривый тон, хоть и всего на пару секунд. — И ты прав, наверное. Только вот… есть ощущение, знаешь, будто какая-то часть меня просто застряла там. Ну, в подвале. И ночью, во сне, когда я теряю контроль, она… зовёт меня. Просит помочь, как-нибудь. А я не знаю, что с этим делать, Илюх. Ты… — пальцы теребят мочку уха с маленькой чёрной серёжкой сами по себе, а Себастиану вдруг становится совестно, — ты иди спать, ладно? Я всё равно уже не усну. Так, поброжу тут, туда, сюда… Рука привычным путём тянется к кофеварке, но тут её накрывает Илюхина, прямо над самой кнопкой. Тёплая, с волосками выше по запястью, небольшая, напитанная. Взгляды снова встречаются. — Илья? — Есть одна идея. Попробуем? — Ну… — Не получится — сгоняем в пустыню на мотике. — У тебя же вроде… дела с утра? — Похуй. Пошли со мной. Себастиан легко следует за Ильёй. Обратно в спальню. Там, на пушистом зелёном ковре перед кроватью, Илья замирает, и Себастиан тоже, напротив него. В голове больше ни единой мысли. Только аккуратный треск дров в кирпичном камине, за массивной фигурой Ильи, и его же, Ильи, ладони, берущиеся за кромку его же футболки, и тянущие вверх. И вверх. И вверх. А потом вниз. Футболка падает на ковёр, застилая ступни, Себастиан смотрит на раскрытого, растрёпанного Илью, на мягкие объёмы поверх коренастого каркаса. Шепчет: — Вау… — и ещё, уже громче: — Ты… хочешь… меня? — Я всегда хочу тебя, — Илья смущённо улыбается от того, как это звучит (и да, он умеет смущаться). — Но сейчас было бы неуместно. Просто… подумал, может, если уменьшить число тканей между нами, то что-нибудь получится. Решил начать с себя. Ты как? Когда-то они договорились, что не будут торопиться. Себастиан попросил, Илья принял — без вопросов, без условий, без ничего. Спали вместе, иногда в обнимку, но всегда в одежде. Просто нужно было привыкнуть. Но сейчас… — Могу одеться, если хочешь. — Стой. Но сейчас на лице Себастиана расцветает та самая тёпло-сладкая ухмылочка. Он чувствует, как пылают щёки, и зацепляет ворот худи. Худи отправляется к Илюхиной футболке, за компанию, Себастиан снова смахивает наэлектризованные чернильные волосы на правый бок, расправляет худые белые плечи. В последний раз он так раздевался перед… никем? — Ебануться можно. — Можно. Иди ко мне. Да, точно. Но это уже история. Матрас прогибается, огромное одеяло накрывает обоих. Себастиан долго, длинно гладит Илюхину грудь, словно не может поверить. Затем жмётся ближе, сам вплетается в крупные руки, обнимающие его. Обнимает тоже. Тепло. Себастиан закрывает глаза, тихо смеётся от губ Ильи, целующих куда-то в нос. И больше не страшно. Наверное, это контакт кожи с кожей так действует, и до мозга наконец дошло: всё изменилось, больше никаких подвалов. А даже если кошмар опять придёт, придёт и Илья, пробьёт стену своей ебейшей иридиевой киркой, и вытащит, снова, потому что Себастиан… нужен. Теперь по-настоящему. А значит, можно и поспать.