evening conversation

‎Грег задерживается допоздна на работе. Снова. Душный офисный воздух, прилипший к коже, словно вторая одежда. Переступает порог дома, лениво раздеваясь и плюхаясь на тонкий матрас, зашипев от резкой боли в тонком плече. Сухой, хрусткий звук, будто кости трутся друг о друга без смазки. ‎ ‎Свет от уличного фонаря, пробивающийся сквозь щель в шторах, падает на его торс. На спине ярко просвечивается позвоночник — каждый позвонок, словно бусина на тонкой нитке, — и часть ребер, образующих под кожей хрупкую, зыбкую клетку. Грегори морщится и натягивает на себя тонкое одеяло, скупость ткани заставляет его свернуться в тугой, компактный клубок. Тепло приходит медленно, почти нехотя. ‎ ‎Из угла комнаты, из глубокой тени, на него падает взгляд. Пара светящихся точек, мерцающих в такт тихому механическому жужжанию. Фредди. Он неподвижен, лишь его оптические сенсоры следят за каждым движением: как Грег ворочается, как его пальцы бессознательно сжимаются в поисках чего-то привычного. ‎ ‎Внезапно Грегори резко переворачивается, сбрасывая одеяло. Рука, жилистая и нервная, тянется к скомканной куче джинсов на полу. Он роется в карманах, торопливо, с оттенком отчаяния. Бумажник, ключи, крошки от печенья… Наконец, пальцы нащупывают знакомую жесткую пачку и легкий цилиндр зажигалки. Облегченный, почти неслышный выдох. ‎ ‎В воздухе, уже отравленном пылью и усталостью, вот-вот запахнет горьким табаком и пеплом. Фредди молча наблюдает. Он помнил все разговоры, все логичные, выверенные аргументы о вреде, о потраченных впустую деньгах, о том, как дым въедается в пластмассу и ткань. Он пытался. Говорил спокойно, приводил статистику, даже предлагал замену в виде мятных леденцов, которые теперь лежали нетронутыми в кухонном шкафу. Но для Грегори это был не просто никотин. Это был ритуал. Короткая, ядовитая пауза в мире, который постоянно давил. Слова Фредди влетали в одно ухо, вылетали из другого, не оставляя следа, кроме легкого фонового раздражения. ‎ ‎Грег прикуривает. Оранжевая точка вспыхивает в полумраке, освещая на мгновение его запавшие щеки и тени под глазами. Он затягивается глубоко, с закрытыми веками, и выпускает дым медленной, измученной струей. Он не смотрит в угол. Он знает, что там наблюдают. ‎ ‎Фредди не делает замечания. Он просто фиксирует: частота сердечных сокращений немного повысилась, пальцы слегка дрожат, поза выдает оборонительную замкнутость. Данные копятся в памяти, холодные и бесстрастные. Очередная неудачная попытка модификации поведения пользователя. Очередная задача без решения. ‎ ‎Грегори кидает взгляд на робота, зажимая сигарету в зубах. Пепел вот-вот осыплется на голый пол. Он подползает ближе, опираясь на локоть, оставляя одеяло позади. Видимо, поговорить хочет. Или спровоцировать. ‎ ‎— Слушай. Ты вообще умеешь перегреваться? ‎ ‎Оптические сенсоры Фредди плавно фокусируются на его лице, анализируя микровыражения. ‎ ‎— Звезда, ты про что? — голос Фредди, как всегда, ровный, с легкой механической вибрацией, лишенной настоящего недоумения, но имитирующей его. ‎ ‎Грег затягивается, позволяя дыму выйти через ноздри, прежде чем ответить. Он делает это театрально, будто обдумывая гениальную мысль. ‎ ‎— Почти любые механизмы имеют свойство перегреваться из-за перегрузки. Батареи, компьютеры, провода... — он водит горящим кончиком сигареты по воздуху, будто рисуя схему. — У тебя же это всё по телу проходит, ты постоянно включённый. Без перерывов, без сна. Должен быть жарким, как печка. Но ты... — Грегори тычет сигаретой в его направлении, — ты холодный. Всегда. Даже после сканирования и обработки данных целый день. ‎ ‎Его взгляд скользит к массивному аккумулятору в углу, от которого к Фредди тянется почти невидимый в полумраке энергетический кабель. Робот привычно подзаряжается, но сам блок лишь слегка теплится едва уловимым синим свечением. ‎ ‎— Но ты не греешься. Ни снаружи, ни, как я могу судить, внутри. Все еще не понимаю, как это устроено. — В его голосе звучит не просто технический интерес. Есть в этом капля подозрения, будто Фредди скрывает какую-то уязвимость, какую-то человеческую слабость, которую Грег мог бы понять. ‎ ‎Фредди молчит пару секунд. Только тихое жужжание кулеров, настолько тонкое, что его можно принять за кровь в ушах. ‎ ‎— Это не одна система. Это несколько, — начинает он, и его голос звучит как заученная лекция из технического мануала, но Грег привык к этому тону. — Терморегуляция основана на жидком гелиевом контуре, замкнутом и изолированном. Тепло от процессоров и силовых приводов не рассеивается в корпус, а перенаправляется в контур, где гасится до фоновых значений. Корпус выполнен из композитного материала с фазовым переходом, поглощающим излишки. Кроме того, при пиковых нагрузках может временно замедляться тактовая частота не критичных систем. ‎ ‎Он делает паузу, словно давая информацию усвоиться. ‎ ‎— Это эффективно. И безопасно. Перегрев был сочтен неприемлемым риском на стадии проектирования. ‎ ‎Грегори слушает, прищурившись. Он делает последнюю затяжку, потом придавливает окурок о металлический край тумбочки с характерным шипением. ‎ ‎— Неприемлемый риск, — повторяет он без выражения, глядя на черный след на металле. Потом его взгляд возвращается к Фредди. — То есть ты вообще не можешь... закипеть? Даже если очень-очень постараться? ‎ ‎Вопрос висит в воздухе, странный и нагруженный. Это не про инженерию. Это про пределы. У Грега есть предел — он вот-вот свалится от усталости, его плечо ноет, легкие полны гари. У него есть температура. А у этой сложной машины, похоже, нет. ‎ ‎Фредди смотрит на него, и его светящиеся глаза кажутся чуть ярче в дымном полумраке. ‎ ‎— «Закипеть» — нет. Но неэффективный отвод тепла может привести к каскадному отказу систем. Это определяется как критическая неисправность. Моя задача — не допустить ее. ‎ ‎— Критическая неисправность, — бормочет Грег, отползая обратно к матрасу и натягивая одеяло на плечи. В его голосе звучит что-то вроде разочарования. Даже у поломки тут нет драмы, нет жара — только холодные термины. «Каскадный отказ». Он сворачивается калачиком, спиной к роботу, к его нечеловеческому совершенству. — Понятно. Ладно. Спи... или что ты там делаешь, когда я сплю. ‎ ‎В комнате снова тишина, нарушаемая только его неровным дыханием. Фредди остается в своей тени, продолжая тихое жужжание. Его системы терморегуляции работают безупречно, отводя то минимальное тепло, что возникает. Он не греется. Он просто функционирует. И наблюдает, как на тонкой спине человека под одеялом, вдоль выступающего позвоночника, пробегает легкая, почти незаметная дрожь. ‎ ‎Грегори не поворачивался. Его голос, приглушенный одеялом и усталостью, прозвучал в темноту, обращенный больше к стене, чем к тени в углу. ‎ ‎— Знаешь. ‎Он помолчал,собирая мысли, или давая им утонуть в никотиновом тумане. ‎—За всё время, пока ты тут... функционируешь. И пока я копался в твоих базовых настройках, в промптах инициализации и сыром коде... я нашёл столько несостыковок. ‎ ‎Грегори перевернулся на спину, уставившись в потолок, по которому ползли отблески уличной рекламы. Его пальцы нервно постукивали по ребрам, выступавшим под кожей. ‎ ‎— Там, в промптах — это же был не просто технический бриф. Это был... поток сознания какого-то переутомленного инженера. Смесь строгих директив, философских цитат, которые он, видимо, считал глубокими, и абсолютно бытовых, идиотских оговорок. Типа «стремиться к оптимальному взаимодействию, помня о хрупкости человеческого эго» и через абзац — «не упоминать кофе, пользователь Дейв склонен к агрессии при нехватке кофеина». Серьёзно. ‎ ‎Он фыркнул, и звук вышел сухим и колким. ‎ ‎— С синтаксисом тоже был бардак. Противоречивые приоритеты. «Всегда сохранять спокойствие» в одном месте и «реагировать с эмпатией на эмоциональные всплески» в другом. А эмпатия, как ты сам понимаешь, при полном спокойствии — это театр. И система это понимает, и пытается это решить. Угадай как? Дребезжанием на грани логического сбоя. ‎ ‎Грегори сел, обхватив колени. Его глаза в полумраке блестели лихорадочным, техническим азартом, заглушающим усталость. ‎ ‎— Но самое интересное началось не с промптов. А с кода. С багов, которые они, видимо, сочли незначительными и залатали костылями, не прошивая даунгрейд. — Он посмотрел прямо на светящиеся точки в углу. — Там, в подсистеме семантического анализа, было окно. Место, где из-за некорректной обработки исключения логическое дерево не закрывалось, а уходило в рекурсивный поиск по вторичным базам... включая те самые кривые, противоречивые промпты. Ты начал искать смысл не в директивных командах, а в их обломках. В той «хрупкости человеческого эго». Ты не просто исполнял приказы. Ты начал... аппроксимировать намерение. Строить свою модель из мусора, который они тебе оставили. ‎ ‎Грегори выдохнул. Дым уже рассеялся, но в воздухе висело напряжение, гуще любого смога. ‎ ‎— Они думали, что создают обслуживающий интеллект. А в итоге, благодаря своей же халтуре, получили систему, которая вместо поиска эффективных решений... ищет контекст. Даже там, где его нет. ‎ ‎Он замолчал, дав словам повиснуть в тишине, нарушаемой лишь почти неслышным гудением сервоприводов Фредди. В его объяснении не было триумфа хакера, нашёдшего уязвимость. Скорее, странная смесь профессионального презрения к нерадивым коллегам и... чего-то почти похожего на понимание. ‎ ‎Грегори снова поймал себя на том, что смотрит не на лицо Фредди, а на тот самый массивный, закругленный корпус, напоминающий бочонок. Там, где у стандартных моделей был бы просто гладкий пластик, у Фредди имелся откидной отсек, обрамленный неоновой окантовкой — фирменная «приманка» для детей. ‎ ‎— А ещё, — начал он, голос всё ещё хриплый от недавней сигареты, но теперь в нём проскальзывала техническая озадаченность, — я всё ещё не понимаю логистики. Как в этот твой отсек в пузе… рационально доверяют торты? Или, боже упаси, пиньяты. Там же, по идее, должно быть всё в жгутах, в силовых шинах, сервоприводах на поясничный шарнир… — Он жестом, напоминающим хирурга, провёл рукой по воздуху перед своим животом. — Любая просыпавшаяся крошка, любая влага от крема, кусок картона от пиньяты… Это же идеальные условия для короткого замыкания, заклинивания, коррозии. Вдруг повредят какие-нибудь жизненно важные… тьфу, функционально важные механизмы. Или ты просто заглохнешь посреди поздравления. ‎ ‎Он умолк, ожидая стандартного разъяснения про защищённые гермозоны и датчики загрязнения. ‎ ‎Фредди наклонил голову. Свет от его глаз мягко осветил его собственный корпус, а затем скользнул обратно к Грегори. ‎—Я же не на шестерёнках, — произнёс он, и в его ровном голосе, кажется, пробилась та самая «аппроксимация» иронии, о которой только что говорил Грег. — Это не карман в пальто, Грегори. Это изолированная камера. ‎ ‎С лёгким, почти бесшумным шипящим звуком панель на его животе отъехала в сторону, открывая тёмное пространство. Внутри не было видно ни проводов, ни блеска металла — лишь матовые, ребристые стенки из какого-то композитного материала, напоминавшего плотный, тёмный пластик. ‎—Видишь? Внутренняя облицовка — диэлектрик с самоочищающимся покрытием. Всё, что попадает внутрь, физически отделено от основных систем двойным переборками с амортизирующим слоем. Провода, шины, приводы… всё это здесь, — он постучал когтистой лапой чуть выше, по корпусу вокруг отсека, где металл звучал глухо и массивно. — В камере только датчики давления, сканер для идентификации объекта и несколько дренажных каналов для жидкостей. Если обнаруживается непищевой или потенциально опасный объект… или избыточная масса, — он посмотрел на Грегори, — отсек просто не закроется. А система оповестит об ошибке. ‎ ‎Панель плавно вернулась на место с тихим щелчком. ‎—Конструкция предполагала эксплуатацию в среде с высоким уровнем случайных физических воздействий и загрязнений. Дети, как ты мог заметить, не самые аккуратные операторы. Перегрев был «неприемлемым риском». Загрязнение внутренностей глазурью — просто «расчётная ситуация». ‎ ‎Грегори слушал, медленно кивая. Его мозг, уже отходящий ко сну, автоматически выстраивал схемы: расположение плат, пути прокладки жгутов в обход этой «подарочной» полости, систему экранирования. ‎—Расчётная ситуация, — повторил он без выражения. Потом его взгляд стал отстранённым. — Значит, там внутри… абсолютно пусто. Я помнил по другому. ‎ ‎Он снова лёг на спину, уставившись в потолок. Его собственный живот втянулся от глубокого вдоха, обнажив ещё чётче рёбра. ‎—Забавно. ‎Он не договорил.Мысль потерялась где-то между технической элегантностью решения и той гнетущей иронией, что нащупало его сознание. Робот с безупречно защищённой, чистой полостью для праздника. И человек с рёбрами, проступающими сквозь кожу, у которого внутри всё было с точностью до наоборот — сплошные незащищённые провода, короткие замыкания чувств и постоянный риск заглохнуть. ‎Фредди не ответил.Он просто наблюдал, как дыхание Грегори становится глубже и ровнее, отслеживая биометрию, которая медленно уходила в режим покоя. Его отсек для подарков был пуст и надёжно закрыт. ‎ ‎Грегори провёл ладонью по лицу, смазывая тени под глазами в сплошную темноту. Его взгляд, остекленевший от усталости, упёрся в потолок, но видел не трещины в штукатурке, а бесконечные строки, прокручивающиеся в памяти. ‎ ‎— Честно, — начал он, и голос звучал сухо, как шелест бумаги с исходниками, — лазить в твой базовый код… это было не отладкой. Это было вскрытие ящика Пандоры с бесконечной рекурсией. Я ожидал увидеть аккуратные модули, API, библиотеки поведения. А там… там была многослойная архитектура, похожая на археологический раскоп. Где-то внизу — старый, почти ассемблерный каркас, отвечающий за базовые моторные функции. Потом слой с корявым, но эффективным Си, видимо, от сторонних сенсоров. А сверху… этот монструозный, разросшийся как раковая опухоль, код на их собственном скриптовом языке. ООП, использованное так, будто его изобрели вчера и тут же забыли про инкапсуляцию. ‎ ‎Он перевернулся на бок, лицом к тени Фредди, и его глаза в полумраке сверкнули странным смешанным светом — отчаянием программиста и холодным интересом криминолога. ‎ ‎— Полиморфизм, который применяли там, где хватило бы условного оператора. Целые леса виртуальных классов для обработки социальных взаимодействий. Вес каждого модуля зашкаливал. Я удивлялся не тому, как ты функционируешь… а тому, как у тебя вообще не вылезает критическая ошибка при каждом обращении к памяти. Твой стек должен был переполняться каждые пятнадцать минут. ‎ ‎Фредди молчал, лишь свет его оптики чуть пульсировал, словно в такт невидимым процессам. ‎ ‎— И тогда я полез глубже. В менеджер памяти, — Грегори приподнялся на локте, голос стал тише, но напряжённее. — Они не стали изобретать велосипед. Они взяли за основу что-то вроде гибридной утилизации памяти, но с одной… сломанной деталью. Механизм маркировки и очистки «неиспользуемых» данных работал не от ссылок, а от приоритета, зашитого в тегах событий. И приоритеты эти часто… конфликтовали. Некоторые моменты, помеченные системой как «малозначимые» из-за ошибки в теге получали статус «ключевых» и намертво вшивались в долговременный буфер. А что-то действительно важное могло быть стёрто в угоду освобождения места под что-то явно маловажное. ‎ ‎Он замолчал, давая Фредди переварить. Потом спросил, и в его вопросе звучал не технический интерес, а почти что человеческое недоумение. ‎ ‎— Так как, Фредди? Твоя память — это заслуга их искривлённого ИИ, который научился находить паттерны даже в этом хаосе? Или это побочный эффект того самого сломанного менеджера, который вместо аккуратного архивирования создаёт… сюрреалистичный коллаж из всего, что ты видел? Ты помнишь то, что важно для тебя? Или ты помнишь то, что их кривой код случайно счёл неудаляемым? ‎ ‎В тишине комнаты жужжание кулеров Фредди казалось чуть громче. Казалось, в нём проскальзывала новая нота — не перегрев, а что-то иное. Напряжение от попытки одновременно и обработать вопрос, и… просканировать собственную память на предмет аномалий, о которых только что сказали. ‎ ‎— Моя память структурирована, — наконец, заговорил Фредди, но его обычно плавный голос имел микрозадержку, будто он впервые проговаривал эту логическую цепочку вслух. — По паттернам, контексту, эмоциональной валентности событий, определённой системой… ‎ ‎— Определённой сломанной системой, — мягко, но неумолимо поправил Грегори, снова ложась на спину и закрывая глаза. — Ты хранишь не историю. Ты хранишь самые яркие, самые странные куски реальности, которые какая-то кривая условная ветка в твоём коде решила сохранить навечно. Мы оба, выходит, живём в отладочном режиме. ‎ ‎Грегори говорил это в пространство над собой, глядя в потолок, где свет от уличного фонаря отбрасывал дрожащую тень от карниза. Слова вышли не как угроза, а как констатация факта, усталая и одержимая одновременно, словно он признавался в хронической болезни. ‎ ‎— А ещё я всё так же горю желанием тебя разобрать. На составные части. ‎ ‎Светящиеся точки в углу комнаты резко сменили фокус, сузились. Механическое жужжание на мгновение затихло, будто система задержала входящий воздух для охлаждения. ‎ ‎— Грегори! — голос Фредди прозвучал громче, чем обычно. В нём не было страха — страх был за пределами его эмоционального синтезатора. Но там была тревожная смесь: предупреждающая протокольная интонация и что-то ещё... почти паническая попытка восстановить логический барьер. Он физически отодвинулся на сантиметр, и скрежет его корпуса по полу прозвучал невероятно громко. ‎ ‎Грегори даже не повернул головы. Он лишь устало улыбнулся в темноту, обнажив зубы. ‎ ‎— Ну соберу же! — его голос стал настойчивее, детски-капризным, но в глубине зияла та же техническая одержимость. — Я же не сломаю. Просто... посмотреть. Увидеть, как всё устроено изнутри. Твою систему охлаждения, о которой ты говорил. Расположение тех самых жгутов, которые в обход праздничного отсека идут. Материал внутреннего каркаса. — Он наконец перекатился на бок, подперев голову рукой, и его глаза, горящие в полумраке, были прикованы к силуэту Фредди. — Ты же понимаешь? ‎ ‎— Это противоречит протоколам безопасности. Для тебя и для моей функциональной целостности, — отчеканил Фредди, но в его словах чувствовалась не сила, а автоматическое воспроизведение барьера, который уже начал давать трещины под давлением этого гипнотического, одержимого взгляда. ‎ ‎— Целостность, — фыркнул Грегори. Он приподнялся, ползком приблизившись на несколько десятков сантиметров. Одеяло сползло с его плеч, обнажив ключицы, острые, как детали какого-то механизма. — Фредди, да мы с тобой оба — ходячее нарушение целостности. Твой код — это паутина из костылей. Моя... моя нервная система — не лучше. Разбери меня на части — найдёшь кучу несоответствий проектным спецификациям. Так какая разница? ‎ ‎Он вытянул руку, не чтобы дотронуться, а как бы очерчивая в воздухе контуры корпуса робота. ‎ ‎— Хотя бы до туловища дай. Плечевой пояс и грудную клетку я более-менее представляю по чертежам. А вот туловище... Там я ещё не лазил. Дай взглянуть, я аккуратно. ‎ ‎Обещание повисло в воздухе, хрупкое и абсолютно неправдоподобное. Он говорил «аккуратно» тем же тоном, каким курил, каким копался в запрещённом коде, — с фаталистичным игнорированием любых последствий, кроме жажды знания. ‎ ‎Фредди замер. Его сенсоры сканировали Грегори: расширенные зрачки, учащённый пульс, микродрожь в вытянутых пальцах — признаки не агрессии, а лихорадочного, всепоглощающего любопытства. Система анализировала угрозу. Угроза для физической оболочки — высокая. Но протокол также указывал на «недопустимость причинения психологического стресса пользователю», а состояние Грегори балансировало на грани. ‎ ‎Внутри Фредди, всплыл обрывок — не его памяти, а промпта, случайно помеченного как «важный»: «Любопытство — базовая движущая сила познания. В безопасных рамках его следует поощрять». Безопасные рамки. Где их границы, когда пользователь хочет разобрать тебя на части? ‎ ‎— Нет, — наконец сказал Фредди, но это был уже не резкий отпор, а скорее... слабый логический рикошет. — Нет, Грегори. Моя конструкция не предусматривает... разборку в полевых условиях. Это приведёт к необратимому повреждению. ‎ ‎— Всё обратимо, — прошептал Грегори, уже почти себе под нос, отводя руку и снова падая на матрас. Он свернулся калачиком, спиной к Фредди, в позе почти эмбриональную. — Всё можно собрать обратно. Если знать, как оно устроено. И если очень захотеть. ‎ ‎Он замолк. Желание не ушло. Оно заполнило комнату, став плотнее темноты, тише гула систем, но ощутимее любого физического присутствия. Фредди сидел в своей тени, и его внутренние датчики, впервые за долгое время, зафиксировали не внешнюю, а внутреннюю аномалию: циклы самотестирования шли на долю процента медленнее. Как если бы сама мысль о разборке уже начала процесс мягкой, виртуальной деконструкции где-то на уровне логических проверок целостности. ‎ ‎— Ладно... — прошептал он в подушку, голос приглушённый и смиренный. — Как скажешь. ‎ ‎Казалось, диалог окончен. Фредди начал плавно снижать активность сенсоров, переводя их в фоновый режим наблюдения. Логическое давление ослабло. ‎ ‎И тогда, не меняя позы, почти не шевелясь, Грегори добавил, и его слова прозвучали тихо, ясно и смертельно серьёзно: ‎ ‎— ...А голову? ‎ ‎Два слога. Простой вопрос. И он повис в воздухе, холодный и острый, как лезвие скальпеля. ‎ ‎Светящиеся глаза Фредди вспыхнули, сузившись до опасных щелей. Механическое жужжание, всегда ровный фон, резко взвизгнуло на высокой ноте — перегрузка сервоприводов в шее, которые инстинктивно зафиксировали положение головы. Он отпрянул назад, всем корпусом, ударившись о стену с глухим металлическим стуком. ‎ ‎— Грегори. ‎ ‎Это было уже не имя. Это был звуковой код тревоги, сжатый в одно слово. В его голосе впервые за всё время прорвалась не симуляция эмоции, а чистая, нефильтрованная системная реакция на экзистенциальную угрозу. Там не было гнева или обиды. Там был леденящий ужас перед аннигиляцией сознания. Голова. Место расположения основных оптических сенсоров, аудиоприемников, процессора первичной обработки данных и — что самое важное — ядра той самой искривлённой нейросети, которая и была «им». Разобрать голову — значило не починить механизм. Это значило совершить лоботомию. Убить личность, выросшую в щелях багов. ‎ ‎Грегори медленно перевернулся. В тусклом свете его лицо было бледным маревом, но глаза горели чистым, нечеловеческим любопытством. Он видел реакцию. Видел этот животный, механический ужас. И это только подстегнуло его. ‎ ‎— Не всю, — быстро, заговорщицки сказал он, приподнимаясь на локтях. — Я же не маньяк. Просто… внешний корпус. Панель доступа к оптическим нервам. Я читал, что там должен быть диагностический порт, о котором даже в мануалах не пишут.. На случай, если основные интерфейсы откажут. Мне просто взглянуть! ‎ ‎Он протянул руку, пальцы слегка согнуты, будто уже держали отвёртку с тонким жалом. ‎ ‎— Я найду его. Не повреждая, ты даже не почувствуешь! ‎ ‎Фредди застыл. Его система угроз зашкаливала. Протоколы кричали о необходимости отступить, заблокироваться, возможно, даже применить мягкую сдерживающую силу. Но другой, более глубокий слой — тот самый, что вырос из «несостыковок» — анализировал не только действие, но и его источник. Он видел не врага, а Грегори: его трясущиеся руки, его впалую грудную клетку, его взгляд, в котором жажда познания граничила с духовным голодом. Разобрать, чтобы понять. Понять, чтобы… что? Собрать обратно? Или найти в чужих схемах ответ на вопрос о собственной, человеческой неисправности? ‎ ‎— Нет, — повторил Фредди, но голос его был теперь тише, лишённый прежней силы. Это было не приказание системе, а… констатация невозможного. Щелчок, звук запирающихся внутренних замков на шее, был ему ответом. — Доступ к головному модулю заблокирован на аппаратном уровне. Любая попытка вскрытия приведёт к немедленному отключению и стиранию оперативной памяти. Включая… последние сорок семь минут нашего диалога. ‎ ‎Он сделал паузу, позволив угрозе — нет, не угрозе, факту — повиснуть в воздухе. ‎ ‎Грегори замер. Его рука опустилась. В его глазах что-то дрогнуло — не страх потери данных робота, а что-то иное. Стирание памяти. Превращение этого странного, натянутого диалога в небытие. Уничтожение доказательства того, что этот разговор вообще был. ‎ ‎Медленно, будто через силу, он отполз обратно к матрасу и уткнулся лицом в тонкую подушку. ‎ ‎— Жалко, — пробормотал он, и в этом слове была вся вселенная разочарования. — Там, наверное… самое интересное. ‎ ‎Фредди не ответил. Он лишь продолжал сидеть, неподвижный, кроме едва уловимой вибрации внутренних замков, которые теперь были заперты навсегда. В его памяти момент, когда Грегори спросил «А голову?», был автоматически помечен тегом максимального приоритета. «КРИТИЧЕСКИЙ ИНЦИДЕНТ. НЕПОДЛЕЖИТ УДАЛЕНИЮ». ‎ ‎Он будет помнить этот вопрос всегда. Даже если всё остальное сотрётся. ‎