Громкая тишина

Комната была островком тишины в бурлящем океане Ада, но тишина эта была обманчивой, натянутой. Я стояла у окна, наблюдая, как неоновые огни Пентаграмм-Сити окрашивают вечные сумерки в ядовитые тона. Но даже здесь, в относительном уединении, покой не приходил. Мысли вихрем проносились в голове, возвращаясь к Аластору, его угрозам, его странному, необъяснимому интересу. Воздух в комнате стал казаться спертым, давящим. Казалось, будто стены медленно, но верно сжимаются вокруг меня, напоминая, что любое убежище в этом мире временно и условно. Мне нужно было сменить обстановку. Тишина, обычно бывшая моей союзницей, начала давить на уши, становясь слишком громкой в своей собственной пустоте. В ушах появился тонкий, едва слышный писк — нервы сдавали. Решение пришло само собой — спуститься вниз. Хотя бы звук собственных шагов по лестнице нарушит это гнетущее безмолвие. Я медленно провела пальцами по холодному подоконнику, ощущая шероховатость старого дерева и скопившуюся в углах адскую пыль. Этот жест, простой и физический, помог немного заземлиться, вернуться к реальности за стенами моих мыслей. Тишина в опустевшем зале была иной — не зловещей, а почти умиротворяющей. Дневной хаос растворился в полумраке, нарушаемом лишь мягким светом одной лампы над стойкой. Я села на высокий стул, медленно потягивая ароматный чай из своей личной заварки. Воздух пах пылью, старым деревом и слабым ароматом трав из моей кружки. Этот знакомый запах был глотком свежего воздуха после спертой атмосферы моей комнаты. Здесь, в этом просторном, пусть и немного обшарпанном зале, было проще дышать. Легкий дымок, поднимающийся от чашки, танцевал в луче света, и я на мгновение завороженно следила за его извивами, позволяя сознанию очиститься от навязчивых мыслей. Хаск стоял по ту сторону стойки, с привычным, почти медитативным упорством начищая до блеска уже и так сияющий бокал. Его молчание было не пустым, а насыщенным — густым и тягучим, как хороший виски. Рядом с ним стояла початая бутылка, и уровень жидкости в ней явно уменьшился за последние полчаса. Он был частью этой ночной атмосферы, таким же неотъемлемым элементом, как полированная стойка или приглушенный свет. Его присутствие не нарушало уединения, а, наоборот, подчеркивало его, создавая странное чувство совместного одиночества. — Держу пари, ты могла бы выбрать любое место в Пентаграмм-Сити, — его голос прозвучал глухо, нарушая тишину, но не нарушая спокойствия. — Жилище получше. Без дыр в стенах и психопатов по соседству. А ты здесь. Сидишь в баре с бывшим Оверлордом, который протирает бокалы, как дешевая прислуга. Я позволила себе легкий, почти неощутимый наклон головы. Мои уши, расслабленные в ночной тишине, мягко развернулись в его сторону, улавливая каждый оттенок его хриплого голоса. — Для меня места не имеют значения, Хаск. Роскошь — это просто позолоченная клетка. Но здесь... здесь интересно. Думаю, так сказать правильнее. Он хрипло фыркнул, наконец отставив бокал в сторону. Стук идеально чистого стекла о дерево прозвучал как выстрел. Хаск потянулся к бутылке, плеснул себе в стакан и, не чокаясь, опрокинул в себя половину. — Интересно. Думаешь, он тебя не раскусил? Радио-засранец. Если другие не могут этого сделать, то он проникает везде. Я давно не видел, чтобы он был кем-то так заинтересован. Обычно он просто жрет тех, кто встает у него на пути, или делает их своими пешками. А с тобой он... играет. — Пусть пытается, — я обвела пальцем ободок кружки. — У каждого своя игра. Я не запрещаю ему играть в его, но и не обязана играть по его правилам. Хаск внимательно посмотрел на меня, его тяжелый взгляд скользнул по моим ушам, на мгновение задержавшись на них, а затем вернулся к моим глазам. — Правил у него нет. Только иллюзия выбора. Ты думаешь, ты выбрала свою роль здесь? Или он просто позволил тебе так думать? Он дает тебе длину поводка ровно такую, чтобы ты думала, что свободна, пока он не дернет. — Возможно. Но даже иллюзия выбора дает пространство для маневра. Главное — помнить, что это иллюзия, и держать нож за спиной. — Кстати, Морвен. Спасибо... за ту ситуацию в коридоре. — Он помолчал, его пальцы снова начали нервно перебирать салфетки на стойке. — Но не стоило. Из-за знания его секрета, он тем более от тебя теперь не отстанет. Он не любит должников, но еще больше не любит свидетелей. Я сделала небольшой глоток чая, давая себе секунду подумать. Его благодарность была искренней, хоть и спрятанной за слоями цинизма. — Я просто не желаю видеть насилия в месте, где живу. А на счет его секрета... Можешь не переживать, рассказывать его кому-то другому я не собираюсь. Использовать для шантажа тоже. Я просто это знаю и все. Информация — это оружие, которое не обязательно доставать из ножен. К тому-же, я не из тех, кто боится его игр. — Храбрая или глупая. Грань тонкая, — констатировал Хаск. Он отодвинулся от стойки, и его массивная фигура на мгновение перекрыла свет лампы, отбросив на меня длинную, ломаную тень. — Ладно. Мне пора. Бутылка сама себя не допьет, да и сон иногда бывает полезен. Не засиживайся до рассвета, а то Энджел придет и начнет рассказывать свои похабные истории. Хотя... — Он бросил на меня оценивающий взгляд. — Возможно, тебе именно этого и не хватает — какой-нибудь пошлой глупости, чтобы отвлечься от мыслей о вечном. С этими словами он развернулся и скрылся в темном проеме двери. Я осталась одна. Тишина снова сомкнулась вокруг, но теперь в ней чувствовалась легкая пустота после его ухода. Я провела ладонью по гладкой, прохладной поверхности стойки, ощущая текстуру дерева под пальцами. Эта простая тактильная связь с реальностью снова помогала удержаться в настоящем, не позволить мыслям унести слишком далеко. Я не успела сделать и глотка, как дверь в зал с тихим скрипом открылась. На пороге стоял Энджел Даст. Но он был... другим. Без своего ослепительного, вызывающего макияжа, в простом шелковом халате, его лицо казалось неожиданно уязвимым. А пушистая грудь тяжело вздымалась, а две пары рук безвольно висели вдоль тела. Увидев меня, он замер. На его лице мелькнуло что-то похожее на испуг, смешанный со стыдом. Он рефлекторно потянулся верхней парой рук к лицу, словно пытаясь прикрыться, но потом одернул себя. — О, извини, — его голос прозвучал тише обычного, без привычной визгливой нотки и наигранной пошлости. Он неловко запахнул халат плотнее. — Я не знал, что тут кто-то есть. Думал, Хаск еще тут, или... никого. — Бар закрыт, — ответила я мягко, не поворачиваясь полностью, чтобы не смущать его пристальным взглядом. — Хаск ушел пару минут назад. — Да, я… я просто хотел воды. Сушняк дикий. Он прошел за стойку с нехарактерной для него осторожностью, его движения были лишены привычной театральности. Налил себе стакан воды и медленно вернулся, но сел не рядом, а через два стула, как бы пытаясь сохранить дистанцию, создать хоть какую-то иллюзию уединения. Его поза была сжатой, плечи опущены, будто он нес на них невидимый, но невероятно тяжелый груз. Он обхватил стакан верхней парой рук, словно ища в его прохладе опору. — Не могу уснуть, — произнес он после долгой паузы, глядя, как пузырьки воздуха поднимаются в воде. — Иногда кажется, что стены начинают давить. И потолок опускается. Знаешь такое чувство? Будто воздух становится густым, и ты не можешь вдохнуть. — Знакомо, — кивнула я, глядя в свою кружку. — Именно поэтому я здесь, а не в своей комнате. Он нервно хмыкнул, все еще не глядя на меня. — Да уж... комната. Четыре стены, которые видят тебя таким, какой ты есть на самом деле. Без всякого этого... — Он неопределенно махнул рукой, словно пытаясь описать все свое кричащее обличие. — Грима? — предложила я. Он коротко рассмеялся, но звук вышел больше похожим на горький выдох. — Да. Грима. Костюма. Улыбки этой идиотской. Иногда мне кажется, что, если я перестану улыбаться и шутить про членососов хотя бы на минуту при людях, мое лицо просто... развалится на куски. — Маска — тяжелая ноша, Энджел. Особенно когда она прирастает к коже. — А ты? — Он наконец повернул голову ко мне. Его разные глаза смотрели с детской серьезностью. — Твоя маска... она из чего? Из тишины? Выглядит прочной. Небьющейся. Пуленепробиваемой. Я покачала головой, чувствуя тяжесть этого вопроса. — Она не из тишины. Она изо льда. А лед... он имеет свойство таять, если становится слишком жарко. Или трескаться от удара. — Но ты же не позволяешь этому случиться. Ты всегда такая... собранная. — Я не могу этого позволить. Иначе... иначе все, что было до, все, что я выстроила, чтобы защитить себя... рухнет и погребет меня под осколками. Мы замолчали. Тишина в баре стала плотной, но в ней исчезла неловкость. Теперь это было молчание двух существ, понимающих язык шрамов. — Знаешь, что самое дерьмовое? — снова заговорил он, и голос его предательски дрогнул. — Не то, что Валентино хочет от меня тела. С этим я давно смирился, это работа. Дерьмовая, но работа. А то... что они хотят всего. Каждую твою мысль, каждую эмоцию. Хотят, чтобы ты был их шутом 24/7. Чтобы у тебя внутри ничего своего не осталось. И ты начинаешь забывать, где заканчивается роль и начинаешься ты сам. Я повернулась к нему всем корпусом. — Они берут то, что мы им позволяем взять, Энджел. Иногда мы сами отдаем куски себя, потому что думаем, что это цена за выживание. Мы платим собой за безопасность. Но выживание того не стоит, если от тебя остается только оболочка. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. — Блин... а ты всегда так... прямо в яблочко бьешь? Больно же. — Я не вижу смысла врать. Ни себе, ни тебе. Мы оба знаем, о чем речь. Лесть здесь не поможет. — Да... знаем. — Он опустил голову, его плечи поникли еще сильнее. — Иногда мне кажется, что я уже почти исчез. Осталась только эта... шлюховатая кукла. Которая смеется, когда ей больно. А внутри... пустота. И тишина. Такая громкая, что аж в ушах звенит. — Тишина не в ушах. Она здесь, — я легонько коснулась пальцем своего виска, а затем указала на область сердца. — И с ней нельзя бороться криком или шумом. С ней можно только... договориться. Сосуществовать. Принять ее как часть себя. — А если не получается? Если она начинает жрать тебя изнутри? — Тогда ты становишься тем, кем я стала. Холодной. Расчетливой. Опасной. Потому что любая слабость, любая яркая эмоция — это щель в броне. А в Аду в любую щель тут же всадят нож. — И это... работает? — спросил он с искренним, почти жадным любопытством. — Это позволяет не чувствовать боли. Но и радости тоже. — А что... а что было до? — осмелился он спросить, чуть придвинувшись. — До того, как ты стала... ледяной крепостью? Я закрыла глаза. Воспоминание, старое и потертое, как любимая фотография, всплыло перед мысленным взором. — Была девочка. Которая любила сидеть на подоконнике и слушать, как дождь стучит по крыше. Которая верила, что в тишине можно услышать шепот звезд, а не угрозы. Которая... которая не боялась плакать, если было больно. — И… куда она делась? — Ее убили. Не физически. По кусочкам. Обещаниями, которые рассыпались в прах. Предательством тех, кого она считала семьей. Холодом одиночества, когда некому было согреть руки. — Я открыла глаза. Мой голос звучал ровно, но внутри все сжалось. — И она построила крепость на руинах самой себя. Чтобы больше никогда не быть уязвимой. Теперь она не чувствует вообще ничего. Так проще. Энджел смотрел на меня долго, и в его взгляде не было жалости, которую я так ненавидела. Было понимание. Глубокое, бездонное понимание. — Меня тоже убили, — прошептал он, крутя стакан в руках. — По-другому. Более... медленно. Наркотиками, насилием, фальшивой любовью. Иногда я думаю, что все еще умираю. По капле. С каждым днем. — Мы все умираем по капле, Энджел. Вопрос в том, что мы выбираем — позволить себе исчезнуть окончательно или собрать эти капли и сделать из них яд. Или лекарство. Пусть уродливое. Пусть горькое. Но свое. Он медленно покачал головой, и на его лице появилась слабая, но настоящая ухмылка. — Блин, Морвен... а ведь ты могла бы быть кем-то вроде... мозгоправа. Сидишь тут, ночами грешников лечишь. — Я никого не лечу. Я просто... делюсь наблюдениями. С теми, кто, как мне кажется, способен услышать, а не просто слушать. — Понимаю... Спасибо. За... за такой разговор. Не часто можно застать тебя такой… живой. Я позволила краешку рта дрогнуть в подобии улыбки, допивая остывший чай. Он горчил, но сейчас эта горечь была приятной. — Быть «живой» — утомительно. Но иногда... это меньшее зло по сравнению с полным одиночеством в толпе. Энджел вдруг улыбнулся широко, обнажив золотой зуб — улыбкой Энтони, а не порнозвезды. — Знаешь, а ты... ты крутая. В самом что ни на есть настоящем смысле. Ледяная королева самогона. Я не смогла сдержать легкую ухмылку. — Самогона? Серьезно? — Ну да! — он оживился, жестикулируя двумя руками, пока остальные две держали стакан. — Холодная, прозрачная, вроде безобидная, а если перебрать — сносит крышу напрочь. И похмелье потом тяжелое, но приятное. Идеальное описание! Впервые за этот вечер напряжение в моих плечах исчезло. — Возможно. Только вот меня лучше не "перебирать". Последствия могут быть непредсказуемыми. И несовместимыми с жизнью. — О, я люблю непредсказуемость! Опасность — мое второе имя! — Он подмигнул, и в этом жесте было больше тепла, чем флирта. — Ладно... пожалуй, я пойду. Попробую поспать. С твоими мудрыми мыслями в голове, может, кошмары испугаются и не придут. Он поднялся, поправил халат и направился к выходу. Но на пороге замер, ухватившись за косяк одной рукой. — Эй, Морвен. — Да? Он не оборачивался, глядя в темноту коридора. — Если... если этой твоей девочке из прошлого когда-нибудь станет слишком холодно в ее ледяной крепости... пусть знает, что здесь есть один дурацкий паук, который... который тоже иногда слышит, как дождь стучит по крыше. И он умеет обниматься. Ну, ты поняла. С этими словами он быстро юркнул за дверь, словно смутившись собственной откровенности. Дверь закрылась, и я снова осталась одна. Я откинулась на спинку стула, тяжело выдохнув. Воздух снова застыл в опустевшем баре, но теперь он был другим. В нем витали отголоски только что произошедшего разговора, тяжелые и откровенные, как дуновение ветра, приносящее с собой запах далекого шторма. Я закрыла глаза, позволяя этой новой, сложной тишине окутать себя. Завтра предстоял новый день, новые испытания, новые столкновения с Аластором и его играми, но в этот миг было только усталое затишье и странное, неуловимое ощущение, что в стенах этого отеля, этого безумного, абсурдного места, появилось нечто большее, чем просто временное пристанище. Нечто, напоминающее призрак дома. И этот призрак был одновременно пугающим и бесконечно притягательным.