Души, связанные алой нитью судьбы

Сидя на посеребрённой недавно выпавшим снегом ярко-красной перекладине тории, Чуя покачивает ногами в воздухе, уплетая за обе щёки горячие тайяки. В его забранных в куколь волосах тихо позвякивают колокольчики канзаши. Лёгкий ветер треплет полы ярко-малиновой накидки. Болтающаяся на спине маска-хання холодит гладким краем шею под сползшим тёмно-синим вязаным шарфом. Ёкаи не ощущают холод как таковой. Тэнгу, жители ветреных холодных небес, и подавно. Но этот шарф Чуе подарил Ацуши, и Чуя не посмел отказаться от подарка, даже если в целом тот для него бесполезен. Во-первых, Ацуши сам связал этот шарф (Акутагава выл на всю гору, когда его выбрали учителем). Во-вторых, Ацуши сделал так много, чтобы помочь и Чуе, и Дазаю привести последнего в состояние душевного равновесия, что Чуя просто не может представить, как обижает или задевает этого бесконечно доброго мальчишку хоть словом, хоть делом. - Здравствуй, Чуя-кун. Негромкий сладкий голос раздаётся рядом неожиданно, и Чуя резко вскидывает голову; тут же успокаивается. Мори стоит в метре от него. На этот раз на нём белоснежная юката, расшитая чёрными узорами. Тёмно-лиловые глаза привычно сверкают лукавством. В руках как всегда круглый веер с резной рукоятью - будто пауку безразлично время года. - Мори-сан, - вежливо кивает Чуя и остаётся сидеть после лёгкого взмаха руки: мол, оставим церемонности. - Вы пришли посмотреть на фестиваль? - Эти люди такие шумные, - вздыхает Мори, бросая взгляд на берег замёрзшего озера, где собралась толпа селян из всех ближайших поселений. - Я бы предпочёл держаться от них подальше. Нет-нет, я здесь, чтобы узнать, как дела у Дазая-куна. Чуя не знает, как работает их с Дазаем связь, но это просто происходит: только что он видел лишь лес и снег, прозрачно-голубое небо и уносимую ветром снежную тучу, пёструю толпу людей всех возрастов, а вот его глаза уже находят сокрывших свои потусторонние черты магией трёх ёкаев у дальних палаток с жареной рыбой - ворчливого Анго, ленивого Оду и громко смеющегося Дазая. - С ним всё в порядке, - негромко, с затаённым неверием - неужели этот кошмар и вправду остался позади? - отвечает Чуя. Он не замечает, как на его губах появляется влюблённая улыбка; не замечает, как посмеивается, пряча нижнюю часть лица за веером, Мори. Он перестаёт замечать весь мир, пока его глаза скользят по расшитой серебряными узорами тёмно-синей юкате, по вязаному алому шарфу - тоже подарок Ацуши - по густым каштановым кудрям, по стоящим торчком лисьим ушам, по румяным щекам, по белоснежным пушистым пышным хвостам, которыми кицунэ то и дело взметает в воздух опавший снег с земли, из-за чего и хвосты, и вся его фигура светятся и искрятся, переливаются так красиво, что смотреть почти больно. - Я очень рад, что его безумие улеглось, - искренне говорит Мори, тоже переводя взгляд на кицунэ. Если быть совсем честным, Чуя мог бы сказать, что это не совсем так, однако приступы страха Дазая и его не такие уж и редкие ночные кошмары - слишком личное, чтобы делиться этим с посторонними. Главное, что Дазай за прошедшие несколько лет и в самом деле в целом оправился от его смерти, от их расставания, от охватившего его безысходного безумия. То, что порой он не хочет выпускать его из рук или просыпается с воем? Что ж, Чуя не лучше. Стоит вспомнить, что, пока Дазай сходил в одиночестве с ума от любви, тоски и отчаяния, сам Чуя жил себе спокойно в поселении тэнгу, даже не помня его, внутри становится так гадко, что хоть волком вой. Дазай каждый раз чувствует его настроение и оказывается рядом, заглядывает в глаза и проникновенно шепчет о том, что Чуя ни в чём не виноват. Чуя знает это, но не винить себя не может. Дазай тоже знает, что сам ни в чём не виноват, но порой срывается с места к ближайшему водоёму и пытается отмыть с рук невидимую кровь всех тех невинно-убитых, в которых пытался отыскать бесценную для себя душу Чуи; пытался и не находил. - Чуя! Эй, Чуя, ну обрати же на меня внимание! Встряхнув головой, Чуя осматривается и понимает, что слишком глубоко ушёл в свои мысли. Мори уже нет, толпа сместилась к озеру, катаясь по нему на диковинных приспособлениях, а внизу у подножия тории стоит Дазай и смотрит на него, запрокинув голову. Снег вокруг, его хвосты и лисьи уши, узоры на юкате, его глаза - всё искрится, переливается. Дазай так красив, так невыносимо красив, окутанный ореолом беззаботности и счастья, душевной лёгкости, что Чуя не может сдержаться: прыгает вниз, раскрывая крылья, зависает прямо над удивлённо хлопнувшим ресницами Дазаем, обхватывает его щёки ладонями и целует. Целует так, как целовал до этого сотни раз - с бесконечной привязанностью и любовью. Целует так, как никогда до этого не целовал - с новой силой своих чувств, которые с каждым днём, часом и минутой, секундой разгораются в нём только сильнее, сильнее и сильнее. Есть ли этому предел? Чуя уверен, что нет. - Что такое? - спрашивает он, разрывая поцелуй и опускаясь на землю. - Ацуши-тян пригласил нас покататься по льду, - улыбается Дазай, раскрасневшийся от их поцелуя ещё ярче, только на этот раз не из-за кусающего за щёки морозца. - Зануда Анго отказался и утащил Одасаку; сказал, им ещё в храме нужно что-то сделать. Но ты ведь покатаешься со мной? - Так я твой запасной вариант? - усмехается Чуя. Но беззлобно. Он не думает так и знает, что Дазай знает - он очень рад, что у кицунэ появились друзья. Раньше-то от Дазая все шарахались: сначала тот был странным лисом, который не ел души и водил дружбу с оммёдзи, потом слетел с катушек, став настоящей угрозой смерти что для людей, что для ёкаев, а после был готов откусить голову каждому, кто даже посмотрит на Чую - так не хотел делить вернувшегося любимого хоть с одним живым существом. Но потом всё устаканилось, улеглось, и так в жизни Дазая наконец-то появились друзья. Чуя же со временем сблизился с потомками своего рода и через Ацуши стал чаще общаться с людьми. Они зажили очень хорошо после того, как воссоединились, повенчанные самой судьбой, и Чуя искренне верит, что нужно просто жить и радоваться жизни, не растрачивая своё существо на мелочи вроде ревности, глупых обид и не менее глупых склок. - Ладно, - соглашается он в ответ на выжидательный взгляд. - Пойдём, посмотрим, что там Ацуши придумал. Я видел его с Акутагавой? - Опять цапаются, - довольно улыбается Дазай; берёт его за руку и переплетает их пальцы в крепкий замок. - За ними так интересно наблюдать. Я в восторге. - Ну ещё бы, - фыркает Чуя, идя с ним плечом к плечу и наблюдая за тем, как полы их шарфов спутываются между собой. - Ты всегда в восторге, когда где-то творится хаос. Акутагава всё припоминает ему те порванные сети? - Всегда, - поёт Дазай, запрокидывая голову и срываясь в звонкий хохот. - Цутигумо и в самом деле такие злопамятные. - О, это точно, - не сдержавшись, тоже смеётся Чуя, вспоминая, как буквально на днях Мори невзначай припомнил ему клубок из своих сетей. Великие боги, два века прошло! - Но, думаю, мне это нравится. Когда что-то остаётся неизменным, это успокаивает. - Это точно, - согласно кивает Дазай; смотрит на него из-под ресниц. - Я надеюсь, что... Что мы с тобой тоже останемся неизменными. Мы вместе. Чуя замирает на мгновение, а после тянет Дазая на себя и легко целует в услужливо, с готовностью подставленные губы, собирая с них чужую улыбку и оставляя отпечаток своей. - Я тоже надеюсь на это, Дазай, - шёпот в самые губы, и сияние в счастливых влюблённых глазах одно на двоих. - Я тоже.

|End|