Души, связанные алой нитью судьбы

Чуя просыпается от того, что чей-то - понятно, чей - пушистый хвост щекочет кончик его носа. Тихо фыркнув, он с ленцой переворачивается на бок и приоткрывает один глаз. В помещении храма царит полумрак, что говорит о раннем утре, но Чуя готов простить любое непотребство в столь ранний час, даже собственное пробуждение от сладкого сна, потому что картина реальности отражает картину его сна, и он видит перед собой лицо Дазая. Глаза кицунэ светятся в темноте, янтарные, красивые, и первое, что делает Чуя, это обхватывает Дазая ладонями за шею и притягивает к себе для поцелуя. - Чуя играет нечестно, - бормочет в его губы Дазай. - Я хотел пожаловаться на то, что идея Ацу-тяна была ужасной, потому что Чуя теперь всё время спит, но... Чуя даже не закатывает глаза, давно привык к тому, что Дазай бессовестный. Кто спит на рассвете, потому что «приличные ёкаи спят в такое время»? Кто спит днём, потому что «солнце так приятно припекает»? Кто спит вечером, потому что «жара наконец-то схлынула, на крыше храма так хорошо»? А что происходит, когда наступает холодное время года? Только и видишь спящий клубок белого меха то тут, то там. По сравнению с этим сон Чуи на мягком тёплом футоне в подпространстве мира ёкаев, где его не может увидеть ни один смертный, не обладающий силой оммёдзи - малость. - Ацуши и для тебя пошил футон, имей совесть, - усмехается он и переворачивается на спину, приобнимая тут же прильнувшего к нему Дазая за плечи. - Просто кто-то наотращивал себе хвостов и не помещается на нём. - А я говорил, что нужно сдвинуть наши футоны, - недовольно ворчит Дазай, на что Чуя только целует лисье ухо. - Конечно, я ведь так хочу просыпаться с полным ртом меха. Твои хвосты во сне неуправляемы. Дазай привычно начинает бормотать себе под нос о том, как Чуя несправедлив, и что ему нравятся его хвосты, и что с его мехом куда мягче и теплее спать. Чуя его игнорирует, продолжая поглаживать по плечу и блуждать сонным взглядом по потолку храма. В его голове неторопливо сменяют друг друга предположения о том, зачем бы Дазаю будить его в такую рань. Работа? Вот уж нет. Что-то случилось в лесу? Тачихара со своими криками успел бы разбудить его раньше Дазая. Что-то случилось в поселении? Чуя почувствовал бы самым первым, потому что связан с Ацуши, как его предок и основатель семьи. Да и с чего бы Дазаю самому просыпаться, когда накануне он свернулся в клубок у Чуи под боком и заявил, что собирается проспать весь день? - Дазай? - негромко зовёт он, притираясь щекой к дёрнувшемуся лисьему уху. - Почему ты не спишь? - О, - вздыхает Дазай; явно нехотя, но приподнявшись на локте, он заглядывает Чуе в глаза и мягко улыбается. - Снег пошёл. - Но ещё слишком рано? - вскидывает брови Чуя. - Ветра ведь вчера... - Да, я помню, ты говорил, - кивает Дазай, и его уши встают торчком от волнения. - Но я проснулся от того, что наполовину вышел из нашего мира в мир людей, и весь пол храма там усыпан снегом. Чуя не успевает ничего ответить - Дазай без всякого предупреждения выдёргивает их в людской мир. Мягкие футоны и тепло исчезают, и Чую встречает вид потемневших от сырости белых стен храма, порыв холодного ветра в лицо и тонкий слой серебра на всех горизонтальных поверхностях. Света раннего утра недостаточно для того, чтобы раскрыть красоту сияния этого серебра, но оно всё равно блестит и переливается в полумраке; взлетает звёздной пылью, когда хвосты Дазая начинают ходить ходуном, подметая пол вокруг. - Красиво, правда? - взволнованно спрашивает Дазай, поднимаясь на ноги и осматриваясь. За пролетевшие десятилетия Чуя уже не так взволнован красотой природы и её творениями, как в первые годы своего перерождения, однако его сердце замирает каждый раз, когда Дазай вот так искренне восторгается чему-то. Помимо прочего, у них есть традиция - любоваться вместе первым снегом, вспоминая всё плохое и оставляя его в прошлом, и Чуя знает, что половина восторга Дазая относится к тому факту, что они вновь разделят несколько по-своему бесценных минут полнейшего уединения. - Пойдём, - мягко улыбается он, обхватывая Дазая за запястье и ведя за собой к выходу из храма. Дазай послушно идёт следом, а после они оба останавливаются на широких ступенях, и что ж, Чуя не может отрицать, что у него на миг перехватывает дыхание от покрывшего всё вокруг храма серебра; от сверкающих белокаменных лисиц у подножия лестницы; от того, как красиво выглядят развешенные тут и там посеребрённые цветные фурины. Но потом он смотрит на Дазая и вообще перестаёт дышать. Дазай красив, бесспорно, всегда, но в настоящем Чуя видит, как его бледные щёки покрывает румянец от холода, как на его каштановых кудрях и тёмных ресницах оседают крошечные сверкающие снежинки продолжающего падать снега, как его белоснежный мех начинает искриться от медленно, но верно покрывающего его серебра, и что ж - Чуя просто слабый духом и сердцем ёкай, когда дело касается его партнёра по вечности. - Я люблю тебя, - едва ли осознанно признаётся он и чувствует, как всё внутри сладко замирает, когда Дазай бросает на него удивлённый взгляд, а после расплывается в широкой счастливой улыбке. - Я тоже люблю Чую, - шепчет он, подходя вплотную, сплетая их пальцы в крепкий замок. Они тянутся навстречу друг другу одновременно, и Чуя совсем не контролирует себя: в момент поцелуя у него будто взрывается шар света в груди, его сила на миг выходит из-под контроля, и серебро снега вокруг взметается из-за сильного порыва ветра сплошной стеной холодного блеска. Дазай издаёт восхищённый вздох, отстраняется, чтобы рассмотреть это чудо, но Чуя обхватывает его свободной ладонью за шею, притягивает к себе и снова целует. Он создаст для Дазая не один снежный буран, когда зима полноценно вступит в свои права, чтобы тот мог насладиться дикой красотой холодного времени года, но пока - пока Чуя хочет целовать, целовать, целовать губы своего любимого кицунэ и только. - Такой требовательный, - посмеивается тот в его губы, но льнёт ближе; снег искрится на его ресницах; глаза сияют жарким теплом. - Мой Чуя. Чуя улыбается в поцелуй, закрывая глаза. Его. Конечно, его. Так было всегда. И так всегда будет.

|End|