Ты вернулся?

Вы:

видел?

Контакт: Видел. Я выехал. И... Стоп. Даня знал о заменах. Знал, что после Мажора с этим составом он больше не сыграет. Это осознание резало душу ножем тоски. По людям, по смеху, по тому самому искреннему и открытому взгляду Лёни, который всегда говорил чуточку громче. По Ване, его шуткам, по ещё подростковым всплескам эмоций, по тупым тик-токам, с которых они смеялись так, что после животы сводило судорогой. Да даже, Господи, по его загонам! Таким почти детским, отчаянным, к которым не подобраться ни одному психологу. Только — время. И Данил, сидя на холодном стуле кухни, болтая ногой и наматывая ниточку от чайного пакетика на ручку кружки, новостям верить, наверное, не хочет. Но если уходят одни, значит приходят другие. Круговорот, жизнь, течение. Так есть, было, будет. Так бывает. И мальчик только сильнее поджимает губы. Потому что есть во всех этих предновогодних решафлах и Мажорской суете одно огромное "но". "Но", которому он сумел, согласился с участью, позволил себе написать спустя три месяца абсолютной тишины. Тишины в том чате, который некогда разрывался от слов, сообщений и глупых-глупых голосовых по пять минут. И вот это полностью добивающее и убивающее "Я выехал", вызвало чуть ли не истерический нервный скачок. Он ведь... Ждал? И увидеть Мирослава в своей квартире — было почти чудом. Тем чудом, в которое он поверил, даже если потерял ещё тогда, в промозглом сентябре. Данил верил синоптикам, а сегодня передавали дождь. — Зимой дожди не идут, — почти оьеженно отвечал он. Плахотя зашёл на порог дома почти безмятежно. Без лишних слов, без лишних и наигранных эмоций, без звука. Будто что-то будничное, будто что-то родное, въевшееся в кожу. Не как запах духов, шампуня или кондиционера от постельного белья — как что-то живое, человеческое. Как то, что они оба потеряли, когда расстояние между ними растянулось на одно большое слово — замены. Даня стоял, скрестив руки на груди, и единственное, что выдавало его потерянность — глаза. Те самые два темных рубина, в которых Мирослав некогда тонул по самое горло, по чувство собственного осознания. Те самые, в которые он смотрел перед сном, те, с которыми он делил все, абсолютно все свои эмоции. Данин взгляд — часть чего-то его живого. Чего именно, Плахотя так и не понял. И, наверное, не поймет никогда. У Крышковца от глубоко скрытых эмоций начинает дрожать нижняя губа и он прикусывает её как-то слишком по-киношному. Так, что Плахотя не удерживает саркастично смешка. Сколько бы времени не прошло, они всё равно останутся такими же хрупкими, по-детски юными и открытыми перед друг другом. «Я привык играть с zont1x, у которого нет эмоций, поэтому меня не трогает, есть у Андрея эмоции или нет. Меня это просто устраивает.» Слишком откровенное на интервью от Дани, где-то в начале зимы. И... «Я думаю, zont1x был одним из ключевых ведущих игроков, потому что у него было много идей. Чего у меня в свою очередь нет. Когда мы идём на разные пленты, он помогает коллить. И он так же много играл с donk, он знал как помогать ему, он знал как с ним играть.» Слишком правдивое на интервью от Лёни, где-то осенью. Они друг друга знают наизусть. До страшного выверенно, до сладкого точно. У Мирослава на шарфе снег лежит, словно сахарная вата. — Привет. — Давно не виделись. И они здороваются впервые с лета. И начинается трагедия в трёх актах. Немая. Плахотя раздевается бесшумно — всё шорохи от одежды затмевает гул и писк в ушах. Данил до белых пятен сильнее впивается пальцами в дверной косяк, наблюдая за ним. Сейчас в душе борьба хлеще смерти — спокойствие, которое пришло с Мирославом и тревога, не уходящая никогда. Тревога, которая душит. Тревога, которая идёт, наступая на ноги. Тревога, которая усилилась после чужого ухода настолько, что словами не описать. Тревога, которой старший умел зажимать горло, когда она только-только касалась своими ядовитыми языками чужого мозга. Ну и Мирослав, да. Старший стягивает ботинки и аккуратно ставит их сразу на полочку. Не к двери, не бросает как есть, а именно на полку. Одним действием обозначает без слов — я остаюсь. Потом выпрямляется в полный рост, возвышается над Даней и так тихо-тихо, чтобы не расколоть хрупкий мост доверия, шепчет: — Как ты тут? — Без тебя было странно, — констатирует факт, уводя глаза в пол. Где-то в рёбрах рвётся сердце. В голове — каша. Даня держится на ногах только за счёт чего-то свыше. — Не круто. Мирослав усмехается по-доброму, по-человечески с его тонкой наивности. И Крышковец хочет закрыть дверь на ещё один верхний замок, чтобы этот звук мог слышать только он. Никого более. — Но ты справился? — Я... — он смотрит глаза в глаза. Он раскалывается на тысячу песчинок стекла и собирается снова, когда чужая рука падает на плечо. Не нежно, не мягко, а почти по-товарищески. Так, как Мирослав клал свои изувеченные руки на плечи всем, кто нуждался в его немой, тихой, абсолютно странной помощи. Сейчас этот жест — простое, смиренное, осознанное — я рядом. Я не уйду, не убегу, я — здесь. Мии смотрит в глаза настолько проницательно, что у младшего узел из сосудов вяжется где-то под кадыком — до такой степени он сейчас перегружен. Данил мнётся ещё сильнее, даже в плечах проседает. По-странному приятно. — ... Не знаю. — А вот я знаю. — и за мгновение будто бы происходит полный развал вселенной на аспекты чужих чувств. Мирослав нежно, еле касаясь молочной кожи сводит руку сначала на шею, потом на затылок, вплетается пальцами мягко-мягко в чужие волосы. Тянет на себя так аккуратно, что младший только успевает нелепо обиженно поджать губы и уткнуться носом в чужое плечо. От Мирослава всё так же прекрасно пахнет домом. И внутренний ребенок внутри Крышковца уже рвёт собственные волосы на голове от переизбытка всего. И эмоций, и невысказанных слов, и... Мирослава рядом. Он как раз будто бы специально делает всё так, чтобы мальчик в его руках поплыл, распался, испарился окончательно. Кладёт вторую руку поперек всей талии, обвивает всё хрупкое тело, будто бы сам боится потерять чуткость момента. Так невесомо, почти бесстыдно и случайно проводит губами по его виску и сразу же склоняет голову — губами к шее. Глазами — к сердцу. Данил сжимает подол его водолазки в пальцах до треска ткани и чуть поддаётся вперёд, ртом хватая воздух, как рыба. Потому что это — слишком. И Мирослав в такой непозволительной близости тоже — слишком. — Тебя вернули, — тихо-тихо шепчет он, зажмуривая глаза. Потому что эта фраза... Ломает, разбивает и рушит всё выстроенное за эту странно жгучую свои холодом осень. Потому что Плахотя — здесь. Держит его в своих руках и отпустить — значит подставить дуло пистолета к своему же виску. Даня не знает, насколько сильно старший похолодел за это время. Даня не знает, что с Мирославом происходило. Даня не знает, что будет дальше. А ещё Данил боится, что он спит, потому что всё происходящее — слишком мечтательно реально. Мирослав боится, что младший уснёт прямо в его руках, потому что дрожь его тела с каждой секундой увеличивается в трижды. Он на мгновение сжимает его бок сильнее, будто приводит в чувства и без слов говорит: — Я здесь. Крышковец бодает его плечо головой, скрывая жалобный вой где-то в тепле чужого тела. Шорох трещит примерно на весь город. И от этого ноги подкашиваются сильнее. — Нет, — чётко, будто отрезая все пути чужой фразы к мозгу. Плахотя зарывается носом сильнее в его шею, тонко-тонко целуя в первый позвонок. Мурашками пробивает полностью. Даня почти падает, но чужие руки оказываются сильнее. — Я вернулся. И в этом тихой, абсолютно неадекватной и безумной сцене — романтика. Общая, от открытого на кухне окна, которое заносит с собой лишь тусклый запах пожухлой листвы и морозит и без того замёрзшие ноги. От гудящего в соседней комнате компьютера, что парень забыл выключить, когда уходил ужинать. От запаха новогодних свечек, которые ему подарили ещё в начале ебаного ноября. От сырой куртки Мирослава, которая принесла с собой в квартиру — тепло хозяина и холод зимы. Мирик: Я вернусь зимой, Дань. Всё будет нормально. Ты справишься. Вы справитесь. Это временно. Временно, Дань. Слышишь? Глухо висящее в их чате с того времени и тотальное игнорирование друг друга на всё оставшееся время. Это был плохой день. Это был: "Борь, это пиздец, даже он, сука, Мирослав. Мирослав! Ушёл..." день. Это было. Но сейчас чуть по-другому. — Помнишь я тебе на BB даче пообещал, что всегда, даже находясь на расстоянии друг от друга мы будем рядом? Это ещё был двадцать третий... Начало твоей ебанутой карьеры, начало тебя... Начало... — Нас, — хриплое в плечо. — И нас в том числе, — Мирослав шепчет всё это в чужую шею слишком близко, слишком интимно и неправильно. При каждом слове губами касается тонкой кожи, вызывая всё новые и новые электрические волны по чужому телу. Данил никому не позволял делать с собой такое. Не позволял прикасаться, говорить, брать, буквально Господи забирать своё сердце. Только не с Мирославом. Только не с ним. — Я не оставил. Ни в сентябре, ни когда-то ещё. Я рядом. Я здесь. Дыши, Дань, перестань дрожать, эй... А Крышковец его уже почти не слышал. Сегодня восемнадцатое декабря, сегодня снег за окном валит огромными мягкими хлопьями. Ровно сто один день назад — восьмого сентября, слово "снег" сводило с ума. Данил сам не понимает, как пережил это. — Я понимаю, да... — отзывается он всё таким же дрожащим шёпотом. Сейчас им не нужно кричать, не нужно даже говорить в полную громкость. Им хватает шёпота. Этого невозможного, лезущего под кожу и прогрызающего в черепушке дыры. Они, как два отбитых наглухо мазохиста. Они, как влюбленные по уши подростки. Они, как фраза — верь, и получишь. Мирослав хочет свернуть чужие ребра, чтобы обнять его изнутри. Чтобы показать, доказать, вбить в чужую голову — я здесь. Даня хочет спать. А ещё спать с Мирославом. С ним комфортнее. За окном садится солнце и на Данину спину так мягко-мягко падают теплые лучи последних надежд. Последнего живого и адекватно стабильного в этой квартире. Солнцу с Луной ведь не нужны были разговоры. Они почему-то всегда всё равно были вместе. Даня даже слегка завидовал такой роскоши обыкновенной природы. — Я тебе не верил, — и эти слова выходят такими искренними, что парень дёргается, будто ждёт удара с локтя куда-то в челюсть. Но Мир осознает это раньше его и только прижимает ещё ближе к себе, чтобы точно кожа в кожу. Чтобы пальцы сжимали тонкие бока до непозволительного натяжения. — Я знаю. — Почему тогда верил ты? — Потому что в ком-то из нас вера всегда должна оставаться. Иначе никак. Иначе никак. *** Они спали вместе. Тихо. Спокойно. На стуле футболки — Мир скинул прям перед самыми последними: — Доброй ночи. На тумбочке рядом — пачка таблеток обезбола — старший ночью перерывал все таблетницы в искренней надежде не найти там что-то. На кровати — они. Даня, бесконечно стабильно лежащий на боку, раскинув свои каштановые волосы на подушке, словно колосья пшеницы. Сейчас он кажется каким-то до невероятного спокойным. До страшного уставшим. Его тонкая, исполосованная торчащими рёбрами грудь, поднимается ритмично, чётко, сонно. Спина усыпана родинками-звездочками, которые ночью Мирослав выцеловывал, как будто заглядывая Богу в рот. И эти ресницы, так идеально, почти как мерцание звёздной пыли, сейчас дрожат в свете первых рассветных лучей. Даня всегда спит безумно безмятежно, будто бы именно во сне от него отворачиваются все тревоги и страхи. Будто бы только в нём он может ощущать себя безопасно. Мирослав им любуется. Мирослав чувствует себя абсолютным эгоистом и моральным уродом за то, что ограничил их в этом простом, лёгком и по-юношески воздушном — возможности видеть друг друга. Плахотя всегда просыпался первый, медленно открывал глаза, казалось, только чтобы увидеть Даню ещё раз. Чтобы утвердиться — всё это — реальность. Потом практически невесомо целовал его в нос, улыбался только уголком губ, когда младший хмурился и сильнее сжимал пальцы на чужой груди. Мир вставал всё так же тихо. Закрывал шторы, чтобы солнечный свет не попадал на чужое лицо и сон остался таким же спокойным. А потом ложился снова, накрывал младшего пышным одеялом, чтобы утренний мороз не забрался под кожу. И обнимал. Ложился идеально так, чтобы губы касались лба, а руки обвивали тело полностью. Мирослав видел, чувствовал и понимал чужую необходимость в этом хрупком и тонком ощущении безопасности. Данил, наверное, спал впервые за долго настолько спокойно. И даже тогда, когда чужое маленькое, но неизмеримо вместительное сердце начинало заводиться, а брови все ниже опускаться в хмурости кошмарной тревоги — Мирослав целовал. Всё так же в лоб, губами касаясь медленно и осторожно, почти размашисто. Шептал на грани слышимости: — Я здесь. Данёк, я рядом, — и руками гладил по затылку и щекам, пальцами еле-еле дотрагиваясь. Ему было плевать на собственный сон и количество часов, в которые он сможет отдохнуть. Когда перед ним лежит его самое ценное и дорогое, что только у него есть — мозг просто не позволяет телу отключиться. Но Мир соврет, если скажет, что ему это не нравится. Ему нравится Даня. Дане нравится спокойствие. Они просто нашли в друг друге то, что искали примерно всю жизнь — дополняющую часть себя. — Обними крепче, — сонное и хриплое. — Пожалуйста, Мир... Он обнимал. Он сознанием души чувствовал, как расслабляется что-то безумно зажатое и скомканное в парне. Будто то самое ощущение, которое он потерял на эти месяца к нему вернулось. И вернулось в облике старшего. В облике его любви. — Сколько времени? Плахотя мягче гладил его по голове, убирая пышные прядки с глаз и лба. — Ещё рано, спи. А за окно летел снег. В первых зимних расчетах подсвечиваясь так же ярко, как и надежда. Надежда на успех нового состава, надежда на стальные нервы игроков, надежда на них. На их любовь. На их взаимосвязь. И на их, самое главное — понимание друг друга. До корней. До души. — Спи со мной вместе. И сон, казалось, излечил за несколько часов всё убитое и проделанное в душе. Зима окажется теплее.