ДЖФ: От А до Я

Тишина в квартире Алфедова была особого свойства, она обладала почти осязаемой материальностью. Это не была пустота заброшенного помещения или мертвая тишь склепа. Она была наполненной до краев, напряженной и завершенной, как идеальный шар из тончайшего венецианского стекла, и так же невероятно хрупка. Ее нарушал лишь один звук — ровный, чуть шипящий, похожий на дыхание спящего гиганта или на далекую метель за толстой стеклопакетом. Но это не была погода. Это "дышал" сам Алфедов, его уникальная, холодная магия, циркулирующая в легких, которые были почти человеческими, но работали в другом, замедленном и морозном ритме. Эту тишину Джаст ненавидел. Вернее, не ненавидел — это чувство было слишком простым, — а не понимал всеми фибрами своей демонической сущности. Для существа, чье естественное существование представляло собой перманентный какофонический гул — рев нижних миров, душераздирающие крики страдающих душ, скрежет и лязг адских механизмов и вечный, неумолкающий фон собственных язвительных мыслей, — такая тишина была аномалией. Вызовом основополагающим законам бытия. Бельмом на глазу, которое не давало покоя. Обычно он боролся с ней проверенными, грубыми методами: включал на полную громкость адский тяжелый рок с текстами на мертвом наречии, затевал бесконечный и бессмысленный спор о квантовой механике адаптации душ или просто бубнил под нос длинные тирады о чудовищных недостатках ангельской бюрократии. Сегодня же он притих, побежденный необъяснимым спокойствием. Он сидел, утонув в кресле-мешке, которое Алфедов держал исключительно для гостей (а единственным гостем за последние годы был всегда только Джаст), и наблюдал. Наблюдал, как его снежный друг работает. Алфедов стоял у своего аскетичного белого стола, спиной к комнате. Его плечи были напряжены в странной, сосредоточенной концентрации, словно он удерживал невидимую тяжесть. Он не двигался. Совсем. Казалось, даже пылинки в воздухе замерли вокруг него. "Опять впал в свой транс", — пронеслось в голове Джаста с привычной, почти что домашней досадой. Он уже мысленно выбирал, чем бы безобидно швырнуть в того — не чтобы причинить боль, а чтобы встряхнуть, вернуть в общую реальность, — как вдруг его взгляд уловил странное свечение. От кончиков тонких, почти невесомых пальцев Алфедова тянулись тончайшие, тоньше паутины, нити. Это был не свет. Это был иней. Они вились в спокойном воздухе, сплетаясь в невероятно сложный, трехмерный, постоянно усложняющийся узор. Процесс напоминал то, как паук плетет свою сеть, но сравнение было кощунственным. Это было в тысячу раз изящнее, лишенное какой-либо утилитарной, хищнической цели. Это было творение ради самого акта творения. Джаст привстал, забыв вмиг и про скуку, и про раздражение. Его демоническое зрение, способное видеть суть и энергетическую подоплеку вещей, уловило не просто воду в твердом агрегатном состоянии. Это была магия в ее чистейшем, почти абстрактном виде — магия тишины, безупречной формы и хрупкого, выстраданного равновесия. Нити росли, переплетались, срастались, рождая новые витки. Прошло пять минут, может, десять. Алфедов не дышал, превратившись в статую. И затем он мягко, очень медленно выдохнул. Облачко мельчайшей ледяной пыли вырвалось из его полуоткрытых губ и окутало парящее творение нежным туманом. Когда пыль осела, на раскрытой бледной ладони Алфедова покоилась бабочка. Она была сделана изо льда, но это слово было слишком грубым и неточным. Она была сделана из самой сути зимы. Из первого, еще нежного утреннего морозца, украсившего паутинку, из причудливого узора, который стужа рисует на оконном стекле, из холодного сияния далекой снежной вершины в безоблачный полдень. Ее крылья, тонкие и прозрачные, как лепестки ландыша, были испещрены витиеватым кружевом, в котором, казалось, была зашифрована и заморожена вся недолгая, прекрасная жизнь одной-единственной снежинки — от зарождения в туче до тихого падения на землю. Она не просто сияла — она переливалась внутренним, сдержанным, холодным светом, отбрасывая на бледную стену радужные блики-зайчики, как самый совершенный кристалл горного хрусталя. Алфедов повернулся. На его обычно невозмутимом лице было выражение глубокого, умиротворенного удовлетворения, какое бывает у художника, нашедшего идеальный штрих. Он подул на бабочку легким, теплым (по его меркам) дыханием. И она взлетела. Не упала, не разбилась, не рассыпалась ледяной крошкой. Она взлетела. Ее хрустальные крылья задвигались с едва слышным, похожим на звон крошечных колокольчиков, серебряным шорохом. Она описала в воздухе неуверенную, зыбкую дугу, потом другую, набирая уверенность и понимание собственного тела. Потом закружилась в свободном танце, опьяненная чудом собственного существования, и комната мгновенно наполнилась танцующими, пляшущими бликами света. Джаст замер, завороженный. Он видел чудеса. Он и сам творил их не раз. Он видел, как из клокочущей бездны рождаются титаны из пламени и скорби, как ангелы торжественно складывают свои крылья из звездной пыли и святого света, как возникают и рушатся под напором хаоса целые миры. Но это… это невесомое "ничто". Это хрупкое, абсолютно бесполезное, бесконечно прекрасное создание из тишины, холода и чистого намерения заставило что-то в его демонической, привыкшей к огню, груди сжаться с непривычной, почти болезненной силой. Это не была боль. Не была похотьь или жажда обладания. Это было чувство, для которого в его обширном, древнем лексиконе просто не существовало названия. Бабочка, словно почувствовав его смятение, плавно подлетела к нему. Она приземлилась на его согнутое колено, покрытое плотной, теплой кожей. Джаст инстинктивно затаил дыхание, в ужасе представив, как жар его тела растопит это чудо в жалкую лужицу. Но бабочка не таяла. Она лишь слегка, будто здороваясь, пошевелила крыльями, и с их острых кромок осыпалась микроскопическая, сверкающая алмазная пыль. — Что… это? — голос Джаста прозвучал непривычно хрипло, негромко, будто он боялся спугнуть не саму бабочку, а хрупкую, волшебную реальность этого мгновения. — Бабочка, — просто, почти бесстрастно ответил Алфедов, но в глубине его голубых глаз теплилась тихая, довольная улыбка. — Я вижу, что бабочка! — Джаст попытался вставить в слова привычную едкую язвительность, но она дала трещину и не сработала, прозвучав как детская обида. — Зачем? Для какой цели? — А разве обязательно нужно "зачем"? — Алфедов мягко подошел ближе и присел на корточки рядом с креслом, наблюдая, как его творение перебирает тончайшими ледяными лапками по ткани штанов демона. — Она просто есть. Разве этого уже не достаточно? Для демона, чья суть — цель, сделка, выгода, осмысленное разрушение или созидание с четким, зачастую коварным намерением, это было чистым безумием. Создать нечто столь безупречное и сложное просто так? Без подписанного кровью договора, без души в качестве платы, без тайного желания насолить небесной канцелярии? — Ты тратишь свою силу, свою внутреннюю энергию на это? — переспросил Джаст, нахмурив свои густые брови. — На это… мимолетное украшение, на эту безделушку? — Это не трата, — поправил его Алфедов, протянув указательный палец. Бабочка послушно перепорхнула на него. — Это… выражение. Иногда тишина внутри становится слишком громкой. Или, наоборот, слишком тяжелой, давящей. И тогда ей нужна форма, материальное воплощение, чтобы выйти наружу, освободиться. Вот такая. Он говорил об этом так просто и естественно, словно это было очевидной истиной, известной каждому. Словно любой человек, когда ему грустно или тревожно, вместо того чтобы плакать, выдумывает из магического инея летающие хрустальные скульптуры. Бабочка, отдохнув, снова взмыла в воздух, отправившись в неспешное путешествие по всей комнате. Она садилась на резной край дубовой книжной полки, на матовый абажур настольной лампы (и не таяла!), на холодное оконное стекло, за которым властвовала самая обычная, слякотная городская осень. Джаст не мог оторвать от нее глаз. Он следил за каждым ее изящным движением, за тем, как солнечный свет преломляется и играет в ее прозрачных, гравированных крыльях, как после нее, словно шлейф, падает та самая алмазная пыль, которая, едва коснувшись деревянного пола, исчезала без следа, возвращаясь в небытие. — Сколько она… проживет? — выдохнул он через долгое, полное созерцания время. — Пока я ее помню, — так же тихо ответил Алфедов. — Пока существует внутри меня та самая тишина, та самая точная эмоция, из которой она родилась. С этого дня в их странном, установившемся взаимодействии что-то неуловимо изменилось. Джаст перестал так яростно и шумно бороться с тишиной, которая царила в квартире. Иногда он просто приходил, молча разваливался в своем кресле-мешке и терпеливо ждал. Ждал, не заведет ли сегодня Алфедов свою странную, беззвучную музыку тишины и льда. И Алфедов заводил. Не всегда и не по расписанию. Только в особые, словно отмеченные незримым знаком дни. Когда на весь город опускался густой, молочный туман, и мир за окном становиться размытым, призрачным. Или когда Джаст возвращался особенно мрачным и замкнутым, с въедливым запахом серы и неудачи, от которого даже воздух в комнате казался горьким. Тогда Алфедов, без лишних слов, подходил к своему белому столу, и через некоторое время в комнате появлялась новая бабочка. Иногда она была похожа на свою первую предшественницу. Иногда — совершенно иной, уникальной формы: с широкими крыльями, как у полярной совы, покрытыми сложным узорчатым инеем, или крошечная, юркая, как шмель, слепленная из переливающейся жемчужной пыли. Джаст никогда не просил об этом явно. Алфедов никогда не предлагал и не объяснял свои действия. Это стало их молчаливым, интимным ритуалом. Бабочка порхала по комнате, а Джаст, отбросив всю свою напускную важность, следил за ней, и постепенно адский, неумолчный гул в его голове стихал, сменяясь тем самым нежным, хрустальным звоном крошечных крыльев. Однажды Джаст ворвался в квартиру после особенно ожесточенной и бесплодной стычки с ангельским аудитором. Физически он не пострадал, но был полон ярости — черной, слепой, кипящей, беспричинной. Его кожа слегка дымилась, оставляя на светлом полу темные, опаленные следы, похожие на отпечатки раскаленного железа. Не видя ничего перед собой, он сгреб со стола первую попавшуюся под руку вещь (это оказалась изящная ледяная статуэтка оленя, кропотливая прошлогодняя работа Алфедова) и что есть силы швырнул ее в стену. Статуэтка разбилась с мелодичным, но бесконечно печальным звоном, рассыпавшись сотней сверкающих осколков. Алфедов, мирно сидевший в углу в кресле с книгой, даже не вздрогнул. Он просто медленно поднял глаза от страниц и посмотрел на Джаста. В его спокойном взгляде не было ни капли упрека, разочарования или страха. Было лишь глубокое понимание происходящего. И легкая, привычная усталость. Затем он опустил взгляд на свою раскрытую ладонь. Нити инея поползли из его пальцев быстрее, чем когда-либо прежде, сплетаясь не в изящный узор, а в плотный, стремительный, колючий клубок. Он не был красивым. Он был резким, угловатым, агрессивным. Через минуту на его руке сидела бабочка, но какая! Ее крылья напоминали отточенные лезвия, ее удлиненное тельце было покрыто острыми шипами из сосулек. Она взметнулась в воздух не плавно, а рывком и принялась носиться по комнате с яростной, бешеной скоростью, оставляя за собой видимый след из колючей, режущей ледяной пыли. Она была материализованным воплощением холодного, безмолвного гнева, настоящей зимней бури, замкнутой в миниатюрном теле. Джаст, дыхание которого еще не выровнялось, смотрел на это неистовое, прекрасное в своей ярости создание, и его собственная слепая злоба, встретив свое точное, выплеснутое наружу отражение, начала остывать, уступая место изумлению. Бабочка-буря носилась по комнате еще минут десять, выписывая злые зигзаги, пока не врезалась на полной скорости в оконное стекло и не разбилась в тысячу сверкающих, острых осколков, которые испарились в воздухе, не долетев до пола. В комнате снова воцарилась тишина. На этот раз тяжелая, виноватая, полная недосказанности. — Извини, — наконец хрипло выдавил из себя Джаст, глядя на то место, где секунду назад лежали осколки несуществующего больше оленя. — В следующий раз, если уж очень нужно что-то швырнуть, бей мою кружку, — так же тихо, но беззлобно ответил Алфедов. — Она простая, керамическая. Ее не жалко. И почти сразу, словно ставя точку в этом инциденте, на его ладони появилась новая бабочка. На этот раз — простая, с круглыми, пушистыми от инея крыльями, как у ночного мотылька. Она спокойно подлетела и села Джасту на плечо. Тот почувствовал, как по его раскаленной, налитой жаром коже разливается умиротворяющая, целительная волна прохлады. С тех пор он стал замечать за собой странные, новые привычки. В моменты затишья или томительного ожидания его собственные пальцы, совсем не предназначенные для тонкой работы, начинали неосознанно выводить в воздухе простые, корявые узоры, неумело подражая отточенным движениям Алфедова. Он ловил себя на том, что вглядывается в узоры на замерзших стеклах, в инее, укутавшем провода, в причудливой форме проплывающих облаков — ищет в них ту самую скрытую гармонию, то самое выражение тишины, которое было теперь ему знакомо. Однажды вечером в дурном расположении духа был уже Алфедов. Он не грустил, нет. Он был… раздражен. Что-то пошло не так с его капризным магическим кактусом, коллега Лабус прислал невыносимо пафосное и витиеватое письмо с просьбой о помощи, а в ближайшем магазине внезапно не оказалось его любимого сорта холодного чая с мятой. Он ходил из угла в угол, и с каждым его неспокойным шагом по полу расползался легкий морозный узор, трескавшийся при следующем шаге. Он нервничал, и его нервозность была тихой, но ощутимой, как предчувствие метели. Джаст наблюдал за этим спектаклем, сидя на широком подоконнике. Он видел, как напряжение клубится в ссутуленных плечах Алфедова, как сжимаются его обычно расслабленные кулаки. И тогда он, не вставая и не меняя позы, произнес: — Снеговик. Алфедов резко остановился, обернулся. Его взгляд был колючим, как иглы сосны. — Что? — Сделай бабочку, — повторил Джаст, и в его низком голосе не было приказа или насмешки. В нем звучала тихая, но настойчивая просьба. Тонкая, как ледяная нить, но прочная. — Мне смертельно скучно. Развлеки меня. Создай зрелище. Это был предлог. Глупый, прозрачный, как те самые крылья. Но он сработал. Алфедов посмотрел на него с удивлением, потом на свои собственные беспокойные руки. Он вздохнул, и казалось, что все накопившееся раздражение вышло из него вместе с этим длинным выдохом. Он покорно поднял ладонь. Но на этот раз бабочка не появилась. Вместо нее из его растопыренных пальцев вырвался, выплеснулся целый бурлящий рой. Десятки, может, сотни крошечных, совсем простых ледяных мотыльков. Они заполнили комнату, как живая, переливающаяся всеми оттенками белого и голубого метель, тихо шурша тысячами крылышек. Они летали живым облаком вокруг лампы, садились на темные, взъерошенные волосы Джаста, на раскрытые страницы забытой книги, на блестящий бок холодильника. Комната в мгновение ока превратилась в сказочный, волшебный грот. Алфедов смотрел на это безумие, это хаотичное великолепие, и по его лицу медленно, словно первый луч солнца по льду, поползла улыбка. Сначала неуверенная, сдержанная, потом все шире и беззаботнее. Наконец он рассмеялся. Звонко, по-детски, искренне. И в тот же миг, будто держась только на его напряжении, весь огромный рой разом осыпался вниз мягким, искрящимся дождем из алмазной пыли, которая растаяла в воздухе, не долетев до пола, оставив после себя лишь легкое, свежее ощущение чистоты. — Вот видишь, — сказал Джаст, и уголок его строгого рта дернулся в едва уловимой, но настоящей улыбке. — Работает. — Идиот, — беззлобно, почти ласково бросил ему Алфедов, но его настроение явно и окончательно улучшилось. Шли недели, сменялись месяцы. Ледяные бабочки стали неотъемлемой, органичной частью их совместной жизни. Они превратились в безмолвный индикатор настроения Алфедова и в странное, но действенное успокоительное для вечно бурлящего Джаста. Однажды, когда Джаст, утомленный своими темными делами, крепко проспал на диване (демоны тоже иногда спят, особенно когда переусердствуют в потусторонних бюро и интригах), он проснулся от легкого, щекочущего прикосновения на щеке. Он открыл глаза, не двигаясь ни одним мускулом. По его скуле к виску медленно, осторожно путешествовала крошечная, не больше ногтя, бабочка из голубоватого, прозрачного льда. Она оставляла за собой едва заметный холодный след, который тут же согревался и исчезал. Она добралась до основания его массивного витого рога, обошла его и устроилась там, удобно свернув свои тончайшие крылья, будто решив найти себе тихое, защищенное место для отдыха. Джаст лежал, затаив дыхание, боясь даже моргнуть, чтобы не спугнуть это хрупкое, безоговорочное доверие. Он чувствовал легкую, приятную прохладу у самого корня рога — а это место у демонов было не просто костяным наростом, а сосредоточением магической чувствительности и силы. Это ощущение было… невыразимо приятным. Умиротворяющим. Как холодный, целительный компресс на воспаленный, перегретый тысячами мыслей разум. Он не знал, создал ли ее Алфедов специально для него, пока он спал, или она отбилась от какого-то невидимого, созданного ранее роя. Но он твердо знал одно: это был лучший, самый ценный подарок, который он получал за последнее столетие, если не больше. Лучше, чем пойманная душа лицемерного кардинала. Лучше, чем лестное признание его заслуг на самом высоком заседании Совета Девяти. Бабочка просидела там до самого рассвета, пока первые робкие лучи зимнего солнца не проникли в комнату и не растопили ее в одну-единственную, чистую каплю росы, которая скатилась по его виску, как слеза — та самая слеза, которой у демонов отродясь не бывало и быть не может. Когда Алфедов проснулся и вышел из своей холодной, почти спартанской спальни, он нашёл Джаста все на том же месте, с необычным, задумчивым и мягким выражением на обычно суровом лице. — Что случилось? — спросил Алфедов, мгновенно насторожившись, привыкший читать малейшие изменения в настроении друга. — Ничего, — сказал Джаст, и его голос звучал неожиданно мягко, без привычной хрипотцы. — Просто… тишина сегодня какая-то особенная. Насыщенная. Он встал, потянулся, и его длинный, гибкий хвост на одно короткое, почти невесомое мгновение мягко обвился вокруг тонкого запястья Алфедова — быстро, нежно, по-свойски, и тут же отпустил, будто и не было ничего. — Пойдем, — сказал Джаст, уже возвращаясь к своей привычной, слегка раздраженной манере. — Ты же обещал показать, как эта твоя странная ледяная плесень питается одним только солнечным светом. Любопытно. — Это не плесень, это высокогорный лишайник, — автоматически поправил его Алфедов, но уже шел за ним на кухню, и в глубине его светлых глаз светилось то самое глубокое понимание, для которого никогда не потребуются лишние слова. А вечером, когда Джаст уже собирался уходить (хотя его уход обычно означал просто эффектное исчезновение в клубе едкого дыма, чтобы появиться тут же, на том же месте, часа через три-четыре), Алфедов остановил его у самой двери. — Держи. Он протянул сжатый кулак. Джаст, удивленно приподняв бровь, раскрыл ладонь. На нее упал маленький, идеально ровный ледяной куб, внутри которого, будто в вечном, прозрачном янтаре, была застыла в идеальной, сложившей крылья позе та самая, самая первая бабочка. Она светилась изнутри слабым, но неугасимым сиянием, как далекая, пойманная и сохраненная звезда. — На память, — тихо сказал Алфедов, уже отворачиваясь и делая вид, что проверяет, выключен ли свет в ванной. — На память о тишине. Чтобы был ее кусочек. Джаст сжал холодный, гладкий кубик в своей большой ладони. Приятный холодок разлился по коже. Он не сказал "спасибо". Демоны не благодарят, их этикет строится на других принципах. Он просто коротко, почти невидимо кивнул, сунул драгоценный кубик во внутренний карман своего безупречно сидящего плаща и исчез на этот раз по-настоящему, не оставив даже запаха серы. В своей адской обители, среди угрожающих трофеев из закопченных костей и вечного пламени, среди свитков, испещренных древними проклятиями, и хрустальных сосудов с заточенными внутри душевными криками, он освободил самое видное, центральное место на массивной полке. Туда, где раньше лежал череп первого побежденного им ангела, он поставил простой, ничем не украшенный ледяной куб с бабочкой внутри. И иногда, когда оглушительный, бессмысленный гул адской реальности становился совсем невыносимым, давил на сознание, он брал его в руки и подолгу смотрел, как холодный, тихий свет играет в гранях хрустальных крыльев. И тогда невозможная для Преисподней, невероятная тишина ненадолго, но настоятельно рождалась внутри него самого, даря минуты забытого покоя.