Киллер, который спас жизнь

      Утро пришло с тупой, пронизывающей болью. Антон открыл глаза, и первым ощущением стало леденящее онемение во всём теле. Он спал, сидя за столиком, скрючившись, положив голову на скрещенные руки. Шея затекла и ныла при малейшей попытке повернуть голову. Спина отзывалась тупой ломотой, но всё это блекло по сравнению с пульсирующей, жгучей болью внизу живота и между ног. Воспоминание о вчерашнем ударило, как молотком, заставив его сглотнуть ком тошноты.       Он очнулся полностью. Вокруг царила сонная тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием холодильников и мерным посапыванием где-то вдали. Он осторожно поднял голову, разминая одеревеневшие мышцы, и осмотрелся. В полумраке кафе, при тусклом утреннем свете, пробивавшемся сквозь жалюзи, за другими столиками тоже спали люди: кто-то, как и он, сидя, кто-то растянувшись на двух стульях. Кто-то уже кушал. Бородатый бариста сменился на уставшую девушку с синяками под глазами, которая, не глядя по сторонам, мыла блендер. Здесь действительно было всем плевать. Ты мог умереть за столиком, и тебя бы заметили только тогда, когда начал бы мешать уборке.       Это ощущение полной невидимости, странным образом, успокаивало. Он был никем. Пятном. И это было безопасно.       Он вздрогнул, судорожно нащупав в кармане телефон. Восемь утра. Сообщений не было. Ожидание, томительное и тягучее, снова сжало горло. А что, если киллер передумал? Что, если вчерашний разговор был сном наяву? Он открыл чат, перечитал последние сообщения. Нет, всё было на месте. «Жди утром».       Нужно было убить время. И как-то поддержать силы. Антон поймал взгляд той же уставшей официантки, которая теперь расставляла салфетницы. Она приблизилась, её взгляд был пустым, профессионально-отстранённым.       — Чаю, пожалуйста. Зелёного. И… что-нибудь из выпечки. Не очень сладкое, — его голос прозвучал сипло и тихо.       Девушка кивнула, не задавая вопросов, и поплелась за стойку. Через несколько минут она принесла большой, дымящийся стакан в подстаканнике и скромное песочное пирожное с крошкой сверху. Антон расплатился последними рублями из мелких купюр, оставшимися от «старой жизни».       Он пил чай медленно, маленькими глотками, чувствуя, как горячая жидкость разливается по телу, оттаивая окоченевшие конечности. Пирожное казалось безвкусным, словно песок, но он заставил себя съесть его до крошки. Телу нужна была энергия. На что-то нужно было держаться.       Каждая минута тянулась мучительно долго. Он смотрел в окно на просыпающийся город, на редких прохожих, спешащих на работу. Они жили в другом мире. Мире, где есть графики, планы, ожидания на будущее. У него не было будущего. Только сегодня. Только эта встреча.       В 8:45 он не выдержал и снова открыл телефон. Ничего. Шастун начал бессмысленно листать ленту соцсетей, не видя картинок, не читая текстов. В голове крутилась только одна мысль: «Напишет, не напишет».       И вот, ровно в 9:00, телефон тихо, но отчетливо завибрировал у него в руке. Не звонок, а смс. На экране всплыло уведомление от незнакомого номера. Сердце Антона пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать.       Он открыл сообщение. Текст был коротким, без обращения, будто набран наспех, но каждое слово било точно в цель: P.A.S • 9:00 Жду в 10:00. Заброшенная оранжерея в старом парке «Дубки». Вход со стороны заросшего пруда. Надеюсь, ты умный и придёшь один.       Антон перечитал сообщение три раза, впитывая каждую деталь. Заброшенная оранжерея. Старый парк. Это было гениально. Место на отшибе, полузабытое, куда днём редко заходят мамы с детьми, а уж в такую рань там и подавно никого не будет. «Дубки» он знал смутно — большой, запущенный парк на окраине, часть которого давно заросла и стала непроходимой. Заросший пруд, оранжерея… Звучало как декорация из триллера. Идеально для дел, которые не терпят свидетелей. Мысль заставила его содрогнуться, но это был уже не страх, а что-то вроде леденящего азарта. Игра началась.       Он быстро стёр сообщение, которое хотел написать, хотя в этом, вероятно, не было смысла. Взглянул на время: 9:05. У него было пятьдесят пять минут. До «Дубков» от центра, где он находился, ехать на автобусе минут двадцать, если повезёт со светофорами, и потом ещё идти вглубь парка.       Он вскочил со стула, резко, забыв о боли, и она тут же напомнила о себе острым уколом. Сжавшись ненадолго, пытаясь перетерпеть боль, он глубоко вздохнул и выдохнул. А затем – схватил со стола пустой стакан и потрёпанную тарелку, отнёс их на стойку. Девушка-бариста даже не взглянула на него.       Выбежав на улицу, он огляделся, сориентировался и почти побежал в сторону ближайшей автобусной остановки. Утро было пасмурным, небо затянуто низкими серыми тучами, обещавшими дождь. Воздух пах озоном и городской пылью. Каждый шаг отдавался болью, но Антон почти не замечал её. В кармане его джинсов лежала тысяча долларов — его пропуск в конец. И скоро он понесёт этот пропуск навстречу человеку, который мог этот конец устроить.       Осознав, что до 10:00 ещё есть время, а автобус будет идти долго, Антон резко сменил план. Домой. Нужно было привести себя в порядок. Он быстро зашагал знакомыми дворами, стараясь не привлекать внимания. Боль отдавалась при каждом шаге, но адреналин и страх опоздать заглушали её.       Ключ повернулся в замке с облегчающим щелчком. В квартире царила гробовая тишина, пахло затхлостью и вчерашним перегаром. Родители, должно быть, уже разошлись — мать на работу, отец… неизвестно куда. Слава богу.       Он скинул грязную, пропахшую клубом и потом одежду прямо в прихожей и почти вбежал в ванную. Душ был коротким и болезненным: горячая вода жгла ссадины и синяки, но он стиснул зубы, пытаясь смыть с себя ощущение липкой грязи, запах чужих духов и спермы. Он тёр кожу мочалкой до красноты, пока она не заныла.       Быстро вытершись, он натянул чистые, мягкие боксеры и темные джинсы — они хоть немного щадили воспаленную кожу. Сверху — просторную серую толстовку из плотного хлопка с огромным капюшоном. Он накинул её, оттянул капюшон вперед — он действительно хорошо закрывал лоб и брови, бросая верхнюю часть лица в глубокую тень. Из ящика он достал чёрную одноразовую маску, натянул её на уши, подправил, чтобы закрывала рот и кончик носа. В зеркале на него смотрел незнакомец: анонимная фигура с раннее заплаканными, но теперь сухими глазами, выглядывающими из-под тени капюшона и чёрной ткани. Лица не было видно. Идеально. Фотографию-то он уже отправлял. Узнать его по ней сейчас было бы куда сложнее. Взгляд упал на часы на телефоне: 9:40. Чёрт!       Он вылетел из квартиры, не забыв прихватить свёрток с деньгами, и почти бегом бросился к остановке.       Автобус пришел через пять мучительных минут ожидания. Дорога казалась бесконечной. Каждая остановка, каждый светофор отнимали драгоценные секунды. Когда он, наконец, выскочил на нужной, было уже 9:55. До парка «Дубки» — ещё минимум десять минут быстрым шагом, а там ещё искать этот заросший пруд и оранжерею…       Антон побежал. Ноги подкашивались, бок кололо, но он гнал себя вперёд, срезая пути через гаражи и пустыри. Вход в парк со стороны пруда оказался заваленным буреломом и поросшим крапивой. Пришлось обходить. Каждая секунда тикала в его голове громким, паническим стуком.       Он ворвался на поляну перед полуразрушенной оранжереей ровно в 10:08. Стеклянные крыши давно осыпались, ржавый каркас зиял пустотами, внутри буйно разрослись деревья и кустарники, превратив её в странный гибрид руины и леса.       И парень увидел Его.       Мужчина стоял, прислонившись к чугунной колонне уцелевшего портика, и смотрел на часы. Он был высок, строен, одет не просто стильно, а с безупречной, холодной элегантностью: темно-серое пальто, черные брюки, дорогие ботинки. Лицо было поразительно красивым — четкие скулы, прямой нос, губы, сложенные в тонкую, недовольную линию. Он был брюнетом, короткие волосы, ну прям сам идеал. Когда Антон, запыхавшийся, появился из зарослей, мужчина поднял голову.       Их взгляды встретились. Антон мельком глянул на его лицо и тут же утонул в глазах. Они были голубыми, как холодная глубина океана, и в тот миг, когда зафиксировались на опоздавшем, в них поползла тень. Цвет стал темнее, гуще, наполнился ледяным раздражением и нескрываемым недовольством.       — Здравствуй, — поздоровался мужчина, не делая шага навстречу. Его голос был низким, бархатным, но в нём не было ни капли тепла. Он отложил телефон в карман пальто. — Ты опоздал, а я это совсем не люблю.       Тишина, повисшая после этих слов, была тяжелее любого выговора. В ней чувствовалась не просто досада, а холодная переоценка всей ситуации. Арсений не двигался, лишь его пронизывающий взгляд, казалось, сканировал Антона, оценивая степень этой досадной недоработки.       Антон почувствовал, как взгляд Арсения, тяжелый и неотрывный, упирается прямо в него. Не в фигуру, не в одежду — а в лицо, точнее, в ту его часть, что была видна под маской и тенью капюшона. Несмотря на укрытие, Антон инстинктивно опустил голову ещё ниже, стараясь спрятать глаза, почёсывая затылок, лишь бы не встречаться с тем ледяным, пронизывающим океаном.       — Сними маску, — прозвучало тихо, но так, будто это был приказ, не терпящий даже мысли о неповиновении.       Антон замер. Внутри всё сжалось в ледяной комок. Он молча покачал головой, отрицая. Простое движение далось с невероятным трудом.       — Я сказал, сними маску, — голос Арсения не повысился, но в нём появилась стальная твердость. — И капюшон.       Не по себе стало так, что задрожали колени. Антон попытался сделать шаг назад, но это было бессмысленно.       — Зачем этот спектакль? — Арсений сделал лёгкий, нетерпеливый жест рукой. — Ты думаешь, я работаю с кем попало, не проверив элементарного?       Антон, стараясь скрыть дрожь в голосе, пробормотал: —Я… я не понимаю…       — Понимаешь, — отрезал мужчина. Его красивые черты исказила гримаса холодного раздражения. — Когда я просил адрес для понимания масштаба работы, я его, конечно, проверил. Как и номер телефона, с которого ты мне писал. И о, какое совпадение, — он сделал театральную паузу, его голубые глаза, теперь почти тёмно-стальные, сверлили Антона. — Номер, с которого велась наша милая беседа, вчера вечером и сегодня утром находился в квартире по тому самому адресу. Адресу человека, на которого якобы заказано убийство. И принадлежит этот номер, судя по базе, несовершеннолетнему Антону Шастуну.       Каждое слово било, как молот. Антон почувствовал, как земля уходит из-под ног. Этот человек… он не просто наёмник. Он провёл настоящую слежку, пока они переписывались. Он знал. Он знал с самого начала или догадался почти сразу.       — Так что, Антон, — Арсений произнёс имя с ледяным тоном. — Хватит. Снимай весь этот маскарад. И объясни, что это за цирк.       Сопротивляться дальше было бессмысленно и смертельно опасно. Дрожащими пальцами Антон сдернул чёрную маску с лица, почувствовав, как холодный воздух касается его кожи. Затем, медленно, будто снимая с себя последнюю защиту, он стянул капюшон. Его взъерошенные волосы встали дыбом, а лицо, бледное, с синяком под глазом и следом ссадины на губе, было полностью открыто. Он упрямо смотрел в землю у своих ног, в пожухлую траву.       — Подними голову. Посмотри на меня, — прозвучала команда, которую невозможно было игнорировать.       Мускулы на шее свело, но Антон заставил себя поднять подбородок. Его взгляд, полный животного страха, стыда и отчаяния, наконец встретился с взглядом Арсения. Тот изучал его лицо, как интересный, но досадный экспонат.       — И что? — спросил Арсений, его голос теперь звучал как шипение змеи. — Зачем было тратить моё время на эту идиотскую пантомиму? Мне, по-твоему, делать нечего? Ты думал, это игра? Что ты пишешь какому-то абстрактному «киллеру» из фильма, который клюнет на твои детские слёзы и поверит в сказку? Зачем ты заказал убийство на самого себя?       Антон молчал. Слова застревали в горле, превращаясь в комок. Он не мог вымолвить ни звука, только смотрел в эти ставшие бездонно тёмными глаза, полные презрения и ждущие ответа.       — Говори! — резко бросил Арсений, и Антон вздрогнул всем телом. — Я слушаю. Ты влез в серьёзное дело с такими намерениями. У меня было три варианта, когда я это выяснил: проигнорировать, сдать тебя в полицию или прийти сюда и разобраться. Я выбрал третье, и пока что сильно об этом жалею. Так что твой ответ решит, какой из оставшихся двух вариантов будет следующим. Почему?       Он не кричал. Он говорил тихо, чётко, выжидающе, и от этого было в тысячу раз страшнее. Он терпеливо ждал, скрестив руки на груди, весь его вид излучал холодную, опасную власть. И Антон понимал, что лгать, выкручиваться, придумывать что-то — бесполезно. Этот человек видел его насквозь ещё до этой встречи. Оставалось только одно — сказать жуткую, унизительную правду. Или попытаться обманывать.       Антон попытался собрать мысли в кучу. Правда казалась такой оголённой, такой постыдной, что он не мог её вынести. Он начал лгать, запинаясь, глядя куда-то мимо плеча Арсения.       — Я… это не я заказывал… Это… друг. Он хотел меня подставить, наверное… Или шутка такая… глупая… — слова звучали фальшиво даже в его собственных ушах.       Арсений слушал, не перебивая. Его лицо не выражало ничего, кроме холодного, нарастающего разочарования. Когда Антон замолчал, исчерпав скудный запас выдумки, мужчина вздохнул. Это был не усталый вздох, а звук, полный презрения.       — Врёшь, — произнёс он тихо. — Очень жалко. Я дал тебе шанс.       Он сделал один неспешный шаг вперёд. Антон инстинктивно отпрянул, но Арсений даже не протянул к нему руку. Он просто стоял теперь ближе, и его присутствие ощущалось как физическое давление.       — Знаешь, в чём главное отличие профессионального подхода от любительского? — спросил он, и его бархатный голос приобрёл опасные, острые нотки. — В чистоте работы. Незамутнённости. Ты внёс в это дело грязь, ложь. И теперь ты стоишь здесь, передо мной, и продолжаешь врать.       Арсений наклонил голову, его взгляд скользнул по синяку под глазом Антона, по едва заметной ссадине на скуле и губе.       — И я, как исполнитель, имею полное право… привести ситуацию в чистый вид. Убрать источник проблем. Прямо здесь. Прямо сейчас.       Он произнёс это настолько спокойно, настолько буднично, что у Антона перехватило дыхание. В его словах не было явной угрозы, только констатация возможности. Возможности, которая казалась абсолютно реальной в этом заброшенном, безлюдном месте.       — Я… — начал Антон, но голос сорвался.       — Ты что? — мягко спросил Арсений, и в этой мягкости крылась смертельная опасность. — Продолжишь врать? Или, может, всё-таки скажешь, зачем всё это? И откуда на твоём лице следы, которые явно были сделаны недавно? И почему подросток, который живёт по тому адресу, который ты с такой глупостью указал, ищет способ исчезнуть с лица земли?       Он задавал вопросы не торопясь, давя каждым словом. Антон почувствовал, как подступают слёзы от страха и беспомощности. Он снова попытался выбрать путь лжи, путь, который казался хоть какой-то защитой.       — Синяк… я упал. С лестницы. А это всё… мне просто… надоело. Всё надоело, вот и… — он беспомощно замолчал, понимая, насколько это звучит нелепо.       Арсений замер на секунду, а затем тихо, но очень чётко произнёс:       — Снова врёшь.       В этих двух словах прозвучала такая усталая, такая окончательная укоризна, что Антона будто окатило ледяной водой.       — Падают с лестницы по-разному. Эти следы говорят о другом, — он помедлил. — Ты боишься чего-то, да так сильно, что смерть от рук незнакомца кажется тебе выходом. И, знаешь, это интереснее, чем твой жалкий лепет. Но я не терплю лжи. Ни в чём. Решай: либо ты начинаешь говорить правду — настоящую, либо наша беседа заканчивается. Окончательно, — сказал это, мужчина достал из внутреннего кармана пальто пистолет.       Вид холодного, матового металла пистолета, небрежно извлечённого из внутреннего кармана, парализовал Антона. Всё внутри него сжалось в ледяной узел. Воздух перестал поступать в лёгкие. Он не мог отвести взгляд от ствола, направленного не прямо на него, а просто лежащего в руке Арсения, как неоспоримый аргумент.       — Правда, — выдохнул Антон, и это слово вырвалось само, сдавленное и хриплое. Слёзы, которые он сдерживал, наконец хлынули из глаз, скатываясь по щекам. — Правду… Я скажу правду, — мужчина хмыкнул.       — Заказал на себя убийство, но боишься смерти и меня. Удивительно. Как же он чертовски прав… Я сам на себя заказал убийство, и вот, казалось бы, одно движение и он меня пристрелит, как я и хотел. Но тогда почему так страшно? Почему не хочется умирать?       — Я… я… — Антон не знал что сказать. — Я правду расскажу.              — Умный мальчик, — без тени одобрения произнёс Арсений. Он не убирал оружие, но и не двигал им. — Говори.       И Антон начал. Сначала сбивчиво, потом, под ледяным, безмолвным взглядом Арсения, всё быстрее и откровеннее. Он говорил об отце-алкоголике, о побоях, о постоянном страхе, об унижениях, о том, как он старался найти деньги, которые сейчас сжимал в кармане, хоть и немного упустил момент как именно он заработал эти деньги. Он говорил о чувстве грязи, о боли, о том, что каждое утро — это пытка, а будущего просто нет. Он не просил жалости. Он просто вываливал наружу ту чёрную массу, которой стала его жизнь.       Арсений слушал. Его лицо оставалось каменным, лишь тень чего-то — может, презрения, может, усталого понимания — промелькнула в его глазах, когда Антон, захлёбываясь, рассказывал о вчерашнем вечере.       Когда голос Антона окончательно сорвался в тихие, бессильные рыдания, Арсений медленно убрал пистолет обратно в карман пальто. Движение было плавным, обдуманным.       — Деньги, — сказал он. Антон, не глядя, сунул руку в карман и вытащил скомканную пачку. Арсений взял её, быстро пересчитал, небрежно сунул в свой карман. — За беспокойство и потраченное время, — он вздохнул, и этот вздох был полон какой-то внутренней, неприятной необходимости. — Но отпустить тебя я теперь не могу.       Антон поднял на него заплаканные глаза, полные нового, леденящего ужаса.       — В… в смысле? Я… я никому не скажу! Клянусь! Я буду молчать! — он залепетал, понимая, что попал в ловушку, страшнее которой и быть не могло.       — Клятвы детей, которые заказывают на себя убийства, ничего не стоят, — холодно констатировал Арсений. — Ты — нестабильный фактор. Ты знаешь мой номер, мою внешность, место встречи. Ты можешь, в порыве очередной истерики или под давлением, рассказать кому-то. Я не могу этого допустить.       — Я не расскажу! Пожалуйста! — Антон попытался отступить, но Арсений резким движением схватил его за предплечье. Хватка была стальной, болезненной.       — Всё. Разговоры окончены. Идём, — он коротко дёрнул Антона за собой, в сторону выхода из парка. — Не пытайся вырваться. И не кричи. Тебе же хуже будет.       Антон попытался упираться, выкручивать руку.       — Куда? Куда мы?       — Туда, куда я поведу. Закрой рот и иди.       Тон не оставлял сомнений. Любая попытка сопротивления сейчас казалась бесполезной и смертельно опасной. Антон, всхлипывая, покорно зашагал рядом с ним, чувствуя, как его ведут, как ведут ягнёнка на убой. Он проебался. Он думал, что смерть будет быстрой, по договору. Так бы и было, если Антон не струсил бы. А теперь он был в лапах у человека, который решал его судьбу по своему усмотрению.       Они вышли на дорогу у парка. Там, вдалеке, стояла чёрная машина, матовая, дорогая и зловещая в своей безупречности. Арсений подвел Антона к задней двери, открыл её.       — Садись.       — Я сяду вперед… — попытался выторговать хоть какую-то иллюзию контроля Антон.       — Я сказал «садись», быстро.       Антон залез внутрь. Салон пах кожей и каким-то довольно приятным одеколоном. Арсений сел за руль, завёл двигатель. Прежде чем тронуться, он открыл бардачок, положил туда пистолет и нажал какую-то кнопку. Раздался тихий, но звонкий щелчок центрального замка. Антон рванул ручку своей двери — она не поддалась. Он был в ловушке. Ну всё, пиздарики мне. Я уже не хочу умирать… Я долбаёб. Как это остановить всё?..       Арсений посмотрел на него через зеркало заднего вида. Его голубые глаза в полумраке салона казались совсем тёмными.       — Вот что, Антон. Раз уж ты так хотел, чтобы с тобой покончили, — он плавно тронулся с места. — Теперь это моя задача. Но не так, как ты думаешь. Я не буду тебя пока убивать, прикончить тебя я всегда успею, но и отпустить — не могу.       Машина набирала скорость, увозя Антона от парка в город, в неизвестность, которая была страшнее любой ямы в лесу. Антон прижался к холодному стеклу, сжавшись в комок на заднем сиденье. Страх был уже не острым, а тупым, всепоглощающим. Он продал свою смерть за тысячу долларов, а получил вместо неё плен и власть этого холодного, красивого и абсолютно безжалостного человека. Двигатель мягко гудел, а впереди была только дорога и решения Арсения, о которых Антон мог только догадываться. И каждая догадка была хуже предыдущей.

***

      Дорога тянулась в тяжёлом, давящем молчании. Лишь мягкий гул двигателя и шум шин по асфальту нарушали тишину. Антон сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрел, как мелькают унылые городские пейзажи, сменяясь более престижными районами. Каждый поворот уводил его дальше от знакомого ада, но вёл в неизвестность, которая пугала ещё сильнее.       Внутри бушевала буря. Страх парализовал, но понемногу его начал сменять тупой, навязчивый вопрос. Кто этот человек? Этот холодный, красивый мужчина, который теперь будет держать его в плену?       Прошло минут десять. Шастун несколько раз открывал рот, но звук не выходил. Горло пересыхало от страха. Он сглотнул, собрался с духом и наконец выдавил тихий, сдавленный голос:       — А как… как вас зовут?       Вопрос повис в воздухе. Арсений, не отрывая взгляда от дороги, даже не дрогнул. Молчание было таким громким, что Антон пожалел о сказанном.       Через минуту он, подгоняемый отчаянием и странным желанием хоть как-то очеловечить своего похитителя, снова спросил:       — Я сказал своё имя, а Вы нет, нечестно как-то…       — Молчи, — раздалось спереди. Голос был ровным, но в нём явственно звучало предупреждение. Но Антон, словно нарываясь на беду, не мог остановиться. Адреналин и отчаяние притупили инстинкт самосохранения.       — Мне просто… я хочется знать, с кем я общаюсь…       Арсений тяжело, почти театрально вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребёнка. Он на секунду отвёл взгляд от дороги, мельком встретился с Антоном в зеркале заднего вида.       — Если уж тебе так не терпится — Арсений Сергеевич, — он произнёс это чётко, отчеканивая каждый слог. — И ты будешь обращаться ко мне именно так. Никаких «Арс», «Сергеичей» и прочей сокращений. Понятно?       Антон кивнул, быстро, как заводной, но на его лице был виден весь спектр недовольства.       Арсений позволил себе короткую, почти невидимую, улыбку, которая не добралась до его ледяных глаз.       — Либо, если тебе так комфортнее, можешь называть меня «господин». Выбор за тобой.       Антон от такой перспективы окончательно потерял дар речи. «Господин» звучало ещё более унизительно и окончательно стирало остатки иллюзии, что это какая-то временная ситуация. Это звучало как признание полного, бесправного подчинения.       — Я… я буду по имени-отчеству, — пробормотал он, опуская взгляд.       — Умница, — сухо бросил Арсений и снова уставился на дорогу.       Оставшийся путь они проделали в абсолютной тишине. Антон уже боялся пикнуть. Машина свернула в тихий, фешенебельный район, застроенный высотными домами с зеркальными фасадами. Наконец, она плавно закатила на подземную парковку под одним из таких зданий. Высоким, стильным, отчуждённым. Арсений заглушил двигатель. Тишина, наступившая после, была звенящей.       — Сиди смирно. Не пытайся ничего делать. Попробуешь рыпнуться – накажу, — сказал Арсений, выходя из машины. Его голос был спокоен, но каждое слово было приказом.       Антон видел, как он обходит капот, приближается к его двери. Внутри всё сжалось. Инстинкт самосохранения, заглушённый ранее страхом, вдруг забился в панике. Дверь открылась.       — Выходи.       В тот момент, когда Антон поставил ногу на бетонный пол парковки, его охватила дикая, слепая жажда свободы. Без мысли, без плана, он рванулся в сторону, к тускло горящему выходу. Он успел сделать всего три шага.       Железная хватка вцепилась ему в капюшон толстовки и резко дёрнула назад. Антон пошатнулся, потерял равновесие и грубо приземлился на колени, ударившись о бетон. Перед ним возник Арсений. Он не кричал. Он просто стоял над ним, и его лицо было искажено холодной, безжалостной яростью.       — Я же сказал, — прошипел он, и его бархатный голос стал низким и опасным. — «Не пытайся ничего делать». Я же не шутил.       Он наклонился, схватил Антона за подбородок, заставив того смотреть на себя. Боль от свежей ссадины на колене смешалась с леденящим ужасом.       — За непослушание полагается наказание. Ты только что его заработал. И поверь мне, — он пригнулся ближе, и Антон почувствовал его дыхание на своём лице. — После того, что ты рассказал о своей «домашней жизни», мои методы покажутся тебе куда более… болезненными. Встань.       Он отпустил его. Антон, дрожа всем телом, кое-как поднялся на ноги. Колено горело, по ноге текла тонкая струйка крови. Вся его короткая попытка бунта была сведена на нет одной демонстрацией силы.       — Пошевеливайся, — Арсений коротко толкнул его в сторону лифтов. — И запомни: следующая такая выходка будет последней. В прямом смысле.       Антон, хромая, поплёлся в указанном направлении. Его сердце бешено колотилось, а в голове звучал только один вопрос: что за наказание его ждёт? И что вообще этот человек, Арсений Сергеевич, собирается с ним делать? Он украдкой посмотрел на высокие, полированные двери лифта, отражавшие их двоих — элегантного мужчину и перепачканного, испуганного подростка. Двери лифта, которые вели куда-то наверх, в неведомую теперь для Антона реальность, стали символом его новой, абсолютно непредсказуемой и пугающей жизни.       Лифт плавно поднялся на двенадцатый этаж. Дорога по бесшумному, пахнущему свежестью коридору с дорогим ковровым покрытием заняла несколько секунд. Арсений остановился у нужной двери, достал из кармана ключи и, щёлкнув замком, решительно втолкнул Антона внутрь, прежде чем тот успел что-то сообразить. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным звуком. Щёлк. Всё.       Антон стоял в прихожей, ощущая под ногами мягкую, тёплую поверхность тёмного паркета. Воздух был прохладным, стерильно чистым, с лёгким, едва уловимым запахом дорогого одеколона и чего-то свежего, похожего на мяту. Полная противоположность его душной, вонючей квартире.       — Обувь сними, куртку, — коротко бросил Арсений, снимая своё пальто и аккуратно вешая его в шкаф-купе. — И проходи.       Антон, на автомате, покорно расшнуровал свои потрёпанные кеды и поставил их у стены рядом с безупречно начищенными мужскими туфлями. Он чувствовал себя грязным пятном на этом безупречном фоне. Потом он снял с себя куртку и повесил её на крючок у входа.       Не дав парню опомниться, Арсений взял его за локоть и повёл вглубь квартиры. Сначала в ванную комнату — огромную, выложенную светлым мрамором. Всё блестело.       — Помой руки, — сказал Арсений, и Антон послушно подставил ладони под струю тёплой воды из крана. Он мыл, а Арсений стоял в дверях, наблюдая, его взгляд был тяжёлым и неотрывным. После Антона руки помыл и Арсений.       Затем — на кухню, такую же просторную и красивую. Арсений открыл один из шкафчиков и достал оттуда аптечку. При виде белого ящичка с красным крестом у Антона внутри всё похолодело и сжалось. Он поднял голову, сердце забилось чаще. Он попытался сделать вид, что всё в порядке, скрестив руки на груди, но не мог скрыть лёгкой дрожи в пальцах и того, как его взгляд нервно забегал по сторонам, ища пути к отступлению.       Попов, конечно же, заметил. Его взгляд на мгновение задержался на побелевших костяшках пальцев Антона, но он ничего не сказал. Просто коротко кивнул в сторону выхода из кухни.       — Идём.       Он снова взял Шастуна под локоть и повёл в гостиную — просторное помещение, из окон открывался вид на город. Всё было выдержано в серых тонах. Арсений подвел его к огромному дивану.       — Садись.       Антон опустился на край, жмурясь от боли в заднице. Брюнет поставил аптечку на низкий стеклянный столик, открыл её и достал флакон с перекисью водорода и вату.       Вид этих предметов заставил мальчика внутренне содрогнуться. Он непроизвольно отпрянул назад, вжавшись в спинку дивана.       — Нет, — вырвалось у него тихо, но чётко. — Не надо.       — Надо, — так же ровно ответил Арсений, не глядя на него, откручивая крышку флакона. — Колено разбито. Туда попала грязь с парковки. Загноится — будет хуже.       — Само заживёт! — голос Антона стал выше, в нём зазвучала паника. Он пытался держаться, но страх был сильнее.       Арсений наконец поднял на него взгляд. В его голубых глазах читалось холодное терпение, граничащее с раздражением.       — Я не спрашиваю. Снимай штаны.       — Зачем?! — Антон вжался в диван ещё сильнее, обхватив руками колени. Ему было страшно. Страшно от боли, которая сейчас будет, страшно от этой ситуации, от самого Арсения, от его спокойного тона, который может предвещать что угодно.       — Чтобы обработать рану. Последний раз говорю. Сними. Или я тебе помогу их снять, но поверь, так будет больнее, — его голос оставался ровным, но в нём появилась стальная жила, не оставляющая сомнений в серьёзности намерений.       Антон понял, что сопротивление бесполезно. С унизительной медлительностью, чувствуя, как жжёт лицо от стыда и страха, он расстегнул пуговицу джинсов и стал стягивать их через раненое колено. Ткань прилипла к запёкшейся крови, и, когда он дёрнул, по лицу пробежала гримаса боли. Он сглотнул, стараясь не закричать.       Теперь его худые, бледные ноги в простых серых боксерах, с синяками на бёдрах и с грязной, окровавленной ссадиной на левом колене были открыты. Арсений, не проявляя ни малейших эмоций, окинул взглядом синяки, но решил пока не заострять на них внимания, подошёл ближе и сел на корточки. Он смочил вату перекисью. Резкий, знакомый запах ударил в нос Антона, заставив его ещё сильнее напрячься. Некоторые скажут, что он ничем не пахнет, но Антон ясно чувствует этот звпах и его не переубедить.       — Рана довольно большая, будет больно, — только и сказал Арсений и приложил влажную вату к ране.       Белые, жгучие пузырьки шипя вырвались на поверхность, смешиваясь с грязью и кровью. Но это было не самое страшное. Самое страшное — это острая, пронизывающая, поистине адская боль, которая вонзилась в колено и ударила прямиком в мозг.       Антон не выдержал. Из рта вырвалось нечленораздельное мычание, а следом — всхлип. Он инстинктивно, с силой, вцепился в запястье Арсения, пытаясь отодвинуть его руку.       — Больно! Прекрати! Убери! — он уже не сдерживался, даже не замечая, что обратился к киллеру на «ты», слёзы брызнули из глаз.       — Отпусти, — голос Арсения прозвучал прямо над ним, низко и опасно. — Сейчас же отпусти мою руку.       Но Антон не мог. Боль была слишком сильной, слишком всепоглощающей. Он зажмурился, стиснув зубы, и лишь сильнее впился пальцами в рукав мужчины, пытаясь остановить это пекло в колене.       — Я сказал, отпусти, — повторил Арсений, и в его тоне не было уже никакого терпения.       Что-то в этом тоне, в этой абсолютной уверенности, пробилось сквозь пелену боли и паники. Антон, всхлипывая, разжал ослабевшие пальцы. Его рука бессильно упала на диван. Он сидел, сгорбившись, дрожа всем телом, с мокрым от слёз и пота лицом, позволяя Арсению продолжать свою жгучую, болезненную работу. Каждое прикосновение ваты было новой пыткой, но теперь он лишь тихо поскуливал, закусив губу, боясь сделать лишнее движение.       — Ну вот и всё, — мужчина убрал использованную ватку в сторону. — Это всего лишь обработка, а ты ревёшь так, будто я тебя пытаю. А это разве не одно и то же? Я что, виноват что ли, что у меня низкий болевой порог?..       Как только жгучая боль от перекиси начала немного отступать, сменившись тупой пульсацией, Антон потянулся к скомканным джинсам, лежавшим рядом на диване. Он хотел поскорее закрыться, вернуть хоть крупицу утраченной безопасности.       — Не торопись, — голос Арсения остановил его. Он все еще сидел на корточках, его взгляд скользнул с обработанного колена выше, к бёдрам Антона. — Я ещё не закончил.       Холодок страха снова пробежал по спине парня. Он замер, не понимая, что еще может быть. Колено уже обработали. Разве этого недостаточно?       Арсений молча указал пальцем на внутреннюю сторону бедер Антона. Там, на бледной коже, отчетливо проступали сине-желтые пятна — свежие синяки. А чуть выше, почти у самого паха, виднелись едва различимые, но всё же узнаваемые темные отпечатки пальцев, как будто кто-то с силой впивался в кожу, пытаясь удержать или раздвинуть ноги. Бля-я-ять, увидел…       — Это что? — спросил Арсений. Его голос был ровным, но в нём не было ничего, кроме холодного, клинического интереса. — Откуда эти синяки? И эти следы?       Антон почувствовал, как его лицо заливается краской жгучего стыда. Он резко опустил голову, уставившись в собственные руки, сжатые в кулаки на коленях. Сказать? Признаться в том, что случилось вчера? Перед этим человеком? Это было невозможно. Это было даже страшнее, чем та боль от перекиси.       Он молчал. Губы плотно сжались, дыхание стало прерывистым.       Молчание затянулось. Арсений не настаивал. Он лишь тихо вздохнул, достал из аптечки тюбик с какой-то мазью. Звук отрывающейся защитной мембраны заставил Антона вздрогнуть. Он инстинктивно отпрянул, прижавшись к спинке дивана.       — Это заживляющее, — пояснил Арсений. — Для колена и синяков. Но сначала ответь на мой вопрос.       — Не хочу, — прошептал мальчик, почти неслышно. Его голос дрожал.       — Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я спрашиваю, откуда они.       Антон снова стиснул зубы и упрямо смотрел в сторону, на панорамное окно, за которым плыли серые облака. Он не скажет. Ни за что. Это его позор. Его личный ад, в который он не пустит этого холодного, красивого киллера.       Попов наблюдал за ним несколько секунд, его лицо оставалось непроницаемым. Затем он медленно поставил тюбик с мазью на стеклянный столик прямо перед Антоном.       — Хорошо. Не хочешь говорить — не надо. Но обработать надо. Сам справишься? Или опять будет истерика?       Антон кивнул, не глядя на него. Да, сам. Только бы этот человек отошел. Только бы перестал смотреть.       Арсений встал на ноги, он был высоким, и его фигура теперь заслоняла свет от лампы, бросая на Антона тень.       — Помажь. Потом можешь одеться, — его тон был деловым, без эмоций. — И запомни: даже не думай о том, чтобы попытаться сбежать. Дверь закрыта на ключ, окна на таком этаже — не вариант. Если я обнаружу попытку… — он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — То наказание, которое ты заслужил раннее на парковке, будет хуже. Понял?       Антон сглотнул, чувствуя, как по телу пробегает холодная дрожь. Он кивнул, на этот раз быстро, почти судорожно.       — Ясно. Отлично, — Арсений взял в руки аптечку. — Я скоро подойду, надеюсь к этому моменту ты закончишь.       И, не оглядываясь, он вышел из гостиной, его шаги бесшумно растворились в глубине просторной квартиры.       Антон остался один. Давящая тишина, нарушаемая лишь тиканьем каких-то часов и далеким гулом города из открытого окна, обрушилась на него. Он сидел на диване, полураздетый, с пульсирующим коленом, тюбиком мази перед собой и гнетущим чувством полной зависимости. Он взял тюбик дрожащими руками, выдавил немного геля и начал неловко, через боль, наносить его на ссадину. Движения были неуклюжими, мазь щипала, но это было ничто по сравнению с унижением и страхом. Он украдкой посмотрел на синяки на бедрах. Отпечатки пальцев Михаила. Он быстро отвернулся, чувствуя новый приступ тошноты.       Когда он закончил и с обработкой синяков, то натянул джинсы, которые неприятно давили на обработанное колено. Он осторожно встал, думая что ему делать. Он не знал, куда идти, что делать. Он просто стоял, прислонившись к стене, и чувствовал себя заложником в самой красивой и самой страшной тюрьме на свете. А где-то здесь, в этой тюрьме, находился его надзиратель, который обещал ему наказание. И Антон теперь с ужасом ждал наступления вечера.