Новая мера нас

Аэропорт встретил Майка Уилера слепящим солнцем и сухим, пахнущим океаном и эвкалиптом ветром. Он нервно теребил ремень рюкзака, вглядываясь в толпу встречающих. Сердце колотилось где-то в горле. Чертов год. Долгий, мучительно тихий год без Уилла Байерса. И вот он его увидел. Майк замер, забыв дышать. Тот, кто махал ему рукой у выхода, был и тем же Уиллом, и одновременно совершенно другим человеком. Мальчик, которого он помнил – хрупкий, с худенькими плечами и тихим голосом, словно прятавшимся в тени, – исчез. На его месте стоял юноша, почти сравнявшийся с Майком ростом, но проигрывающий ему в хрупкости. Нет, Уилл набрал мышечную массу, и это было видно даже сквозь простую рубашку и джинсы. Его плечи стали шире, шея крепче, а овал лица – определеннее, с резче очерченной линией челюсти. – Майк! Голос. Господи, его голос. Он был низким, бархатистым, с легкой хрипотцой, которая пробежала по спине Майка ледяными мурашками. Не теплыми – холодными, от неожиданности, от диссонанса между памятью и реальностью. – Уилл, – выдохнул Майк, заставляя ноги двигаться. Их объятие было оглушительным по своей интенсивности. Майк ощутил, как сильные руки обхватили его спину, прижали крепко, почти до хруста в ребрах. Он уткнулся лицом в плечо Уилла, вдохнул привычный, но изменившийся запах – свежий, с нотками мыла и калифорнийского солнца, а под ним – тот самый, уютный, родной запах Уилла. Майк вжался в него, закрыл глаза, и мир на секунду сузился до этого крепкого круга из рук, до чувства абсолютной безопасности. Уилл, отпуская его, не переставал глазеть, и в его карих глазах светилось что-то новое – уверенность, спокойная сила. – Ты... ты здорово изменился, – пробормотал Майк, и его собственный голос прозвучал для него дико высоко и юно на фоне этого нового Уилла.. Он ненавидел, как он звучит. Высокий, не сломавшийся до сих пор, будто время для него застопорилось. – Калифорнийский воздух, наверное, – смущённо улыбнулся Байерс, взяв его чемонад одной рукой, без единого усилия. Майк заметил, как напряглись мышцы его предплечья под закатанным рукавом. – Или просто наконец догнал тебя. А ты... ты точно не изменился. В хорошем смысле. Но Майк поймал короткий взгляд, скользнувший по его фигуре. По худощавым, острым плечам, выпирающими под тонкой тканью рубашки, по длинным ногам в узких джинсах. Майк знал, как он выглядит: по-настоящему андрогинное лицо с нелепо пухлыми губами и большими, темными глазами, обрамленными густыми ресницами, что вкупе сбивали с толку незнакомцев. Длинные, вьющиеся волосы, которые мама все уговаривала подстричь и высокий рост, который лишь подчеркивал худобу, порой делали его просто уродливой девушкой в чужих глазах. Он был похож на нелепого журавля рядом с Уиллом, который превратился в молодой, крепкий дуб. Поездка в фургоне Аргайла прошла в разговорах о его перелёте, Хоукинсе и Оди, которая не смогла прийти из-за чего-то очень личного, но передавала привет и обещала отвести его в роликоманию. Но Майк почти не слышал себя – украдкой разглядывал профиль Уилла, что сидел рядом с ним, следил, как его крепкие, теперь уже явно мужские руки теребят свернутый в трубу лист. Чувства, которые Майк годами хоронил где-то в самой глубине, под слоями страха, отрицания и веры в «просто дружбу», вдруг вырвались наружу с такой силой, что у него перехватило дыхание. Это было так болезненно и прекрасно одновременно.

***

Дом Байерсов в Ленноре пахнет свежей краской и морем. Комната Уилла была непримечательной: кровать, стол с художественными принадлежностями и плакаты с группами, которых Майк не знал. Они говорили до глубокой ночи, но разговор тек как-то боком, натыкаясь на невидимые барьеры. Слишком много было несказанного. Слишком многое изменилось. – Я пойду приму душ, – наконец выдавил Уилл, медленно вставая. Майк отрывисто кивнул, уткнувшись в комикс, который не читал. Тихо. Слишком тихо. Гул в ушах и громкий стук собственного сердца – вот отныне весь его звуковой мир. Мысли лишь о том, как Уилл сидит напротив, откинувшись на стену, и что-то вкрадчиво рассказывает. Говорит о чем-то далеком, о километрах, что пролегли между ними, а Майк ловит каждое движение его губ, каждую новую морщинку у глаз – чужую и бесконечно родную. Раньше между ними не было этой тишины. Вернее, тишина была, но другая – спокойная, доверчивая, заполненная пониманием без слов. А теперь это напряженное молчание целой вселенной, натянутое и абсолютно убийственное. Наверное, они обходили что-то важное, упираясь в невидимые стены. Уилл изменился. Стал... тверже? Может сдержаннее. В его смехе теперь есть какая-то нотка усталости, которой раньше не было. И эта новизна в знакомом до боли лице натурально сводит с ума. Майк ловит себя на том, что ищет в нем того мальчишку с взъерошенными волосами, но находит лишь парня с серьезным, чуть отстраненным взглядом. И от этого сердце бьется еще чаще, предательски отзываясь где-то в основании горла. Самое ужасное во всем этом – это повисшая между ними не то неловкость, не то напряжение. Они же знают друг друга наизусть! Ну, вернее, знали. А теперь он будто заново учит язык Уилла, изучая границы взаимодействия, и каждый жест, каждое слово кажутся неуклюжими, слишком громкими, слишком чересчур. Хочется стряхнуть это напряжение, вернуть ту легкость, но вместо этого он лишь глупо шутит, и эта шутка повисает в воздухе, а Уилл лишь улыбается уголком губ, и Майк не понимает, понял ли он его вообще. Когда Уилл выходит из ванной в одних спортивных штатах и с полотенцем на плечах, Майк вновь забывает, как дышать. Влажное тело, подсвеченное мягким светом лампы, демонстрировало плавные линии мышц, набранных за этот год: широкую грудную клетку, мягко обозначенный пресс на подтянутом животе и вольный разворот плеч. Вода катилась по его боку, преодолевая путь по узкой тропинке вдоль косых мышц, чтобы исчезнуть в ткани штанов. Майк шумно сглотнул. – Ты... ты стал качком, – выдавил он, стараясь, чтобы это прозвучало как ещё одна шутка. Уилл рассмеялся, и этот звук снова заставил Майка содрогнуться. – Просто иногда помогал Джонатану таскать оборудование для съемок. И немного занимался на пляже. Не более того. Он подошел к комоду, и Майк проследил, как мышцы спины играют под кожей при каждом движении. Это было красиво. Пугающе красиво. – А ты, – Уилл обернулся, его взгляд стал пристальным, изучающим. – все такой же худой. Тебя в Хоукинсе совсем не кормят? – Знаешь же, что кормят, – пробормотал Майк, чувствуя, как горит лицо. – Просто такой метаболизм. Уилл подходит ближе, и теперь от него одурительно пахло чистотой и мылом. Майк хочет что-то сказать, сделать вид, что это нормально, когда рука невольно дёргается, собираясь прикоснуться. Но язык предательски прилипает к нёбу, и остаётся просто сидеть, будучи парализованным и пьяным от одного этого зрелища. От этой нечаянной, убийственной откровенности. В воздухе висит запах его геля для душа, свежего, с нотками цитруса, и он смешивается с теплым паром из ванной, окутывая его, делая почти нереальным. Уилл протягивает подрагивающую руку к нему и, будто специально не обращая внимания на вырвавшийся вздох, мягко поправляет прядь волос, выбившуюся из-за уха Майка. Аккуратные, теплые пальцы коснулись кожи слишком, слишком мягко. – Тебе к лицу длинные волосы. – тихо, практически неслышно отозвался Уилл. Его голос стал еще ниже, почти шепотом. – Делают тебя... не таким, как все, наверное. Майк, не в силах противиться, слегка прильнул к нему. Воздух в комнате сгустился, стал сладким и тягучим, как мед. Он видел, как капли воды с волос Уилла падают на простынь. Видел, как карие глаза скользнули вниз, к его губам, и задержались там на секунду дольше, чем следовало. Но Уилл отступил, оборвав момент. И Майк, и он сам выдохнули одновременно, будто вспомнив, как дышать.

***

Солнце Калифорнии беспощадно, оно выставляет напоказ всё. И всех. Особенно на этом пляже, где каждый второй выглядит так, будто только сошёл со съёмочной площадки спортивного журнала. Поджарые, загорелые, с рельефом, выточенным солнцем и серфингом. Майк идет среди них, чувствуя себя серой, невыразительной тенью. Его тело – не их тело. Оно не создано для того, чтобы блистать под палящим солнцем в одних шортах. Оно другое – неказистое, городское, с тонкими запястьями и невыразительной грудью. Но, что странно, это не обижает. Это просто факт, как цвет глаз. Пожалуй, он давно смирился со своей физической непримечательностью. А Уилл как раз теперь один из них. Тот, на кого оборачиваются. Бредёт по песку совсем рядом, мерно дыша и, щурясь от солнца, а потом вдруг протягивает объёмную сумку с зонтом и напитками. – Подержишь? Руки занемели. Майк без сомнений соглашается. Глупо, он понимает – сумка оказывается чудовищно тяжелой. Песок ухудшает всё – ноги вязнут, а неподъёмный груз тянет вниз, заставляя мышцы плеча гореть огнём. Пальцы немеют и не слушаются, и через пару минут сумка действительно начинает выскальзывать, ручка все норовит вырваться из хватки. – Давай я, – Уилл, конечно, сразу замечает, притягивая руку, чтобы забрать ношу. – Всё в порядке, – бурчит Майк, стиснув зубы и перехватывая сумку двумя руками. Гордыня – глупейший из грехов. Особенно когда она физически невозможна. Дальше шли уже молча – Майк слышал только свое тяжелое дыхание и шум прибоя. Чувствовал взгляд Уилла на себе, на своих напряженных руках, на сведённых судорогой пальцах. Это не насмешливый взгляд. В нём скорее лёгкое, нежное веселье – будто он наблюдает за чем-то трогательно упрямым. В конце концов, Майк вынужден остановиться. Чертыхаясь и задыхаясь, он старается перевести дыхание, вскинув голову к небу, а сумка грозит оторвать руки к чертям собачьим. И тогда Уилл, без лишних слов, ловко и легко перехватывает ремень. Пальцы на сущее мгновение касаются его руки, и Майк инстинктивно разжимает захват, побеждённый. – Вот видишь, – он смеется, и в его смехе столько тепла, что Майка коробит. – У тебя запястья, ей-богу. Ещё чуть-чуть – и они бы переломились, как тростинки. Уилл швыряет тяжёлую сумку на плечо одной рукой, как пуховую подушку, а другой вдруг быстрым движением обхватывает запястье Майка. Большой и указательный пальцы смыкаются в кольцо вокруг тонкой кости с малюсенькой щелью между ними. – Вот, смотри, – кивает он, и его голос звучит тише, почти задумчиво. – Двумя пальцами. Я не шутил. Пальцы на его коже сухие и тёплые, кожа чуть шершавая от морского воздуха. Это прикосновение длится всего две секунды – но за это время по руке Майка успевает пробежать разряд, смутный и жгучий. Уилер замирает, не глядя на Уилла, чувствует, как горит всё лицо и то место, которого касаются. Он не вырывает руку, но отводит её, медленно, словно во сне. Уилл отпускает. И дальше они вновь идут в абсолютной тишине. Но это уже другая тишина: та самая, где каждый звук – хруст песка под ногами, крик чайки – кажется оглушительно громким. Майк смотрит на безмятежную гладь моря, а Уилл – куда-то вдаль по пляжу. Они стараются не встречаться взглядами.

***

Напряжение между ними росло с каждым днем в геометрической прогрессии. Оно витало в воздухе их общей комнаты, в случайных прикосновениях к локтю за завтраком, в долгих взглядах, которые они ловили друг на друге, когда думали, что другой не видит. Для Уилла это было новое, всепоглощающее безумие. Раньше его чувства к Майку были чем-то тихим, грустным и спрятанным глубоко внутри, окрашенным в тона тоски и обреченности. Теперь же, когда он чувствовал перемену ветра, когда видел, как Майк – его Майк, всегда такой уверенный и неуязвимый – стал в его присутствии каким-то... чувствительным, почти податливым, чувства вспыхнули ярко и жгуче. Его сводило с ума буквально все: линия шеи, выбеленной солнцем, которая терялась в вырезе просторной футболки. Она казалась такой уязвимой – тонкий стебель, на котором держалась его упрямо наклоненная голова. Когда он поворачивался, чтобы что-то сказать, под кожей играли сухожилия, и Уилл ловил себя на мысли, как легко их можно прикрыть ладонью. Чтобы защитить. Или просто чтобы почувствовать. О, эти запястья. Боже, эти запястья! Когда Майк взял сумку, и его пальцы предательски дрогнули, он увидел, как косточки выступили под кожей, белые и острые. Казалось, одно неловкое движение, и они сложатся, как крылья бабочки. Уилла вдруг до боли захотелось ощутить их – может, чтобы подтвердить для себя эту его особенность, эту нежную, почти эфемерную конструкцию. Поэтому он и поддался импульсу – шутке, предлогу, чему угодно, – лишь бы обхватить его запястье пальцами. И это было именно так, как он и предполагал: кожа под подушечками была прохладной, несмотря на жару, и удивительно гладкой. Уилл чувствовал под ней тонкий, частый стук пульса – птичье сердцебиение, запертое в этой хрупкой клетке из кости и кожи. И это откликнулось совершенно невероятным трепетом где-то внутри. Тогда Майк выдернул руку, и мгновенный контакт оборвался, оставив на пальцах призрачное ощущение. И в этот момент что-то в нем тихо заныло – не от отказа, а от осознания, как легко причинить ему дискомфорт. Как легко сломать это равновесие между ними. Уилл ловил себя на фантазиях, от которых становилось жарко и стыдно. Он представлял, как его руки непринужденно находят его талию. И это не требует усилия – ладони почти смыкаются вокруг него, обхватывая его целиком. Майк тоньше, это факт, но в этой тонкости нет ничего постыдного или жалкого. Напротив, – это ощущение вызывает дикий восторг от осознания, что его можно почувствовать целиком за раз. А ещё Уилл знал, что под тонкой тканью футболки почувствует плотный, упругий мышечный каркас, собранный и напряженный – и Майка, всего такого твердого и живого в его руках. Уилл бы притянул его к себе, а он бы и не сопротивлялся. Не отталкивал. Тот Майк замирает, и все его тело на мгновение становится неподвижным, внимательным. Уилл бы чувствовал, как Майк судорожно втягивает воздух, и его ребра проступают под пальцами. Шея Уилера – длинная, точеная линия, сухожилия напряжены, но он не откидывает голову. Он позволяет Уиллу приблизиться. И тогда он целует его. Не желая поглотить или покорить, а скорее встречая и принимая. Его губы наверняка тверже, чем кажутся. В этом поцелуе точно не будет уступчивости, Уилл это знает. Наяву можно ощущать каждую деталь: как работают мышцы его спины под ладонями, как позвоночник – прямая, гибкая ось – позволяет ему выгибаться, следуя за движением, но не ломаясь. Майк не растает и не растворится – там он отвечает тишиной, которая громче любого слова, и сдержанным, обжигающим участием, от которого у Уилла темнеет в глазах. Но все это были лишь фантазии. В реальности же они говорили о чем угодно, но только не о том, что висело между ними тяжелой, грозовой тучей.

***

Гроза пришла в пятницу. Не калифорнийское подобие, а настоящая, яростная, с ветром, гнущим стволы, и ливнем, хлещущим в стекла. В доме отключили электричество. Они сидели на полу в гостиной при свете газовых ламп, которые Джойс достала «на всякий случай». – Напоминает старые добрые времена, – усмехнулся Майк, заворачиваясь в плед. Он мерз. Всегда мерз, даже в чёртовой Калифорнии. – Только без демогоргонов, – неловким, чуть напряженным смехом отозвался Уилл – оно и понятно, отчего. Он сидел ближе, чем нужно, их плечи почти соприкасались и Майк очень явственно ощущал его напряжение. Оди и Джонатан давно ушли спать. В доме было темно, тихо, и только шум дождя и ветра создавал иллюзию уединенного мира. – Майк, – сипло начал Уилл, не глядя на него. – Ты... тебе здесь нормально? Со мной? – Что? Конечно, – Майк повернулся к нему. В мерцающем свете лампы черты Уилла казались еще более резкими, а глаза – бездонными. – Почему ты спрашиваешь? – Потому что я стал другим. И ты это видишь. И я вижу, что ты... не уверен в том, как со мной быть теперь. Майк проглотил комок в горле. – Я уверен, – сказал он, и голос его не дрогнул. – Я уверен, как никогда. Он не знал, кто из них двоих начал движение. Возможно, они сдвинулись навстречу одновременно, кто его разберёт. Но вдруг расстояние между ними совершенно исчезло. Майк почувствовал тепло чужого тела сквозь плед, увидел, как его глаза бегут по его лицу, останавливаясь на губах. – Я все время думаю о том, каким ты был, – прошептал Уилл. Его дыхание было теплым на губах Майка. – И каким ты стал. Ты все такой же... прекрасный. И это сводит меня с ума. Майк не выдержал. Он поднял руку и коснулся щеки Уилла, где кожа была горячей, чуть шероховатой от лёгкой вечерней щетины. – Ты тоже, – надломленно выдохнул Майк. – Ты стал... невероятным. И это сводит с ума меня. Они замерли в сантиметрах друг от друга. Майк видел, как зрачки Уилла расширились, поглощая карий цвет радужки. Видел, как его грудь тяжело вздымается. И в этот момент все его фантазии о взятии инициативы испарились. Он хотел только одного – чтобы Уилл закрыл эту последнюю дистанцию. Чтобы доказал свою новую силу, забрал то, что ему нужно. И Уилл, будто услышав его мысли, наклонился. Поцелуй был не таким, как представлял себе Майк. Он не был грубым или доминирующим – наоборот, он был слишком осторожным, вопросительным. Губы Уилла, более тонкие, чем его собственные, прикоснулись к ним с такой нежностью, что у Майка перехватило дыхание. Он ответил на давление, и мир сузился до точки соприкосновения губ, до руки на щеке Уилла, до другой руки Уилла, которая медленно, будто боясь спугнуть, легла ему на талию, обхватывая его почти полностью. Это было как удар током и как возвращение домой одновременно. Майк всхлипнул в поцелуе, и этот звук, высокий, разбитый, казалось, поджег Уилла. Его рука на талии сжалась крепче, притягивая Майка ближе, а поцелуй стал глубже, увереннее, требовательнее. Майк утонул в нем. Он чувствовал силу, сдерживаемую в этой ладони на его спине, и это заставляло его трепетать. Его собственные руки вцепились в свитер Уилла, притягивая его, пытаясь стереть и без того несуществующую дистанцию. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, лоб Уилла уперся в лоб Майка. Их дыхание сплелось в такт, неровное, частое. – Я так долго этого хотел, – хрипло прошептал Уилл. Его пальцы впились в бок Майка сквозь ткань. – Я тоже, – стыдливо признался Майк, и его голос звучал чужим, глухим от желания. – Всегда. Уилл откинулся назад, чтобы посмотреть на него. Его глаза горели чем-то незнакомым в этом томном полумраке. – А теперь? – неуверенно спросил Уилл, и в его вопросе было все: неуверенность, надежда, страх, жадность. Майк не ответил словами. Он наклонился и сам нашел губы Уилла, поцеловав его с той силой, о которой мечтал. Он почувствовал, как Уилл вздрагивает от неожиданности, а затем отвечает с удвоенной страстью, переворачивая их так, что Майк оказался прижат спиной к дивану, а Уилл навис над ним, опираясь на мощные предплечья. В этот момент, чувствуя всем телом вес и тепло Уилла над собой, Майк понял, что ему не нужно бросать его на кровать и брать инициативу. Потому что это доверие, с которым Уилл отдавался поцелую, но при этом уверенно брал все в свои руки – было в тысячу раз лучше любых его фантазий. Он обвил руками шею Уилла, чувствуя под пальцами напряженные мышцы, и позволил себе утонуть в этом новом, странном, прекрасном мире, где чувства, наконец-то, нашли свои имена и свое место.