«Зерно» рождественской надежды

Последний день октября висел в воздухе кофейни «Зерно» запахом жжёной тыквы, корицы и мокрой листвы. Запертый в своём уютном стеклянном боксе с блестящей кофемашиной, Йен чувствовал себя одновременно дирижёром и затворником. На Хэллоуин он придумал специальное предложение — «Латте с призраком»: тыквенный латте с сиропом из кленового дыма и съедобной «паутинкой» из карамели. Но посетителей было мало — погода шептала о дожде и ранних сумерках. Народ разбежался по праздничным вечеринкам, а Йен… Он просто находился тут, в кафе, в одиночестве, окутанный запахами кофе и осенней хандрой. Дверь открылась с тихим стоном (петли действительно нуждались в смазке), впустив порыв ветра, запах осени и… Его. Он вошёл не как призрак, а как живое воплощение осенней меланхолии. Невысокий, в поношенной кожанке, на которую будто специально нанесли оттенки грозового неба и старого кирпича. В руках — потёртый планшет. Волосы взъерошены ветром, на щеке едва заметная синяя капля краски. Художник. С первого взгляда. Не из тех, кто пишет милых котиков, а из тех, кто, кажется, видит скелет города и его жителей насквозь. Остов урбании, дающей ему право переделывать мир по своему усмотрению. Тот, который не разменивается на мелочи, который против всего вокруг и не стыдится этого. Тот, кому плевать на общественное мнение. Тот, кому не нужны аплодисменты и признание. Он медленно подошёл к стойке, оценивающим взглядом скользнув по кофейне, меню. По Йену. Взглядом тяжёлым, прямым, лишённым социальной смазки и вежливой незаинтересованности. Внимательные, с налётом равнодушия, глаза сканировали, словно рентген. Голубые, как июльская лазурь, они сильно контрастировали с тяжёлым мокрым небом за окном. Брови жили своей жизнью, отражая то, что не читалось в выражении лица. Настоящий. Первое, что пришло в голову баристы при виде посетителя. — Самый противный напиток, который у вас есть, — сказал он низким голосом, немного хрипловатым, шершавым, как асфальт после дождя или как язык кота. — Что-нибудь такое, что может быть таким же ярким, как твои дурацкие волосы. Йен, застигнутый врасплох прямотой и этим наглым заявлением о рыжих волосах, растерялся на секунду. — Эм… У нас есть тыквенный латте с кленовым дымом. По случаю Хеллоуина. — Идеально, — парировал незнакомец, и в уголках его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Налей мне своё самое фальшивое осеннее настроение. Дай прочувствовать рыжий цвет не только глазами, но и желудком. Йен кивнул, почувствовав странный вызов. Он отвернулся к машине, скрывая внезапный приступ нервозности. Обычно он работал на автомате, но сейчас каждое движение стало осознанным. Он молол кофе чуть дольше, взбивал молоко с особой тщательностью, стараясь сделать пенку идеально бархатистой. Наливая в чашку, он нарисовал не просто сердечко, а маленький, корявый тыквенный лист. Зачем? Всё равно же перемешает. Когда он развернулся, незнакомец уже достал стилус и что-то быстро набрасывал на планшете, украдкой поглядывая на Йена. Йен поставил чашку с тихим стуком фарфора о дерево. — Ваш… призрак осени. Тот отложил планшет. Его пальцы — такие крепкие и недлинные, слегка испачканные тем же синим пигментом — обхватили чашку с какой-то изучающей нежностью. Выцветшие тату на фалангах, коротко стриженные ногти, под которыми синели остатки краски. Такие небольшие кисти рук, обхватившие фарфор. — Спасибо, — пробормотал гость, подняв глаза. Голубые. Ясные, как январское безоблачное небо, и такие же прекрасные, как и их владелец. — Всегда так стараешься для клиентов, которые просят «что-нибудь противное»? Йен почувствовал, как тепло поднимается к ушам. — Это… фирменный рецепт. И я ко всем отношусь одинаково. — Врёшь, блять, — спокойно констатировал художник, делая глоток. Он не скривился. Напротив, лицо стало задумчивым, а брови удивлённо взлетели. — Неплохо. Сладко. Но в послевкусии горечь. Как и положено призраку. Я — Микки. — Йен, — автоматически представился бариста. — Йен, — повторил Микки, словно пробуя на вкус и катая на языке имя баристы. — Твой латте похож на картину, которую хвалят, но не понимают. Внешне — мило, внутри — сложно. Мне нравится. Очень нравится. Он выпил половину, отставил чашку и снова взял планшет. На экране мелькнул быстрый, экспрессивный скетч. Это был Йен. За спиной — кофемашина, похожая на фантастический аппарат, но в руках не чашка, а маленькое, светящееся солнце. И выражение лица не нервное, а сосредоточенное, серьёзное. — Это… я? — Йен ахнул, не в силах оторвать глаз от экрана. — Возможно. А может, призрак баристы, который является по ночам, — Микки щёлкнул по экрану, заставив скетч исчезнуть, и встал. — Спасибо за кофе и за… натурщика. До свидания, Йен. И ушёл так же внезапно, как появился, оставив после себя лёгкий запах кожи, краски и недопитый латте с отпечатком губ на краю чашки. Йен взял её, чтобы помыть, и долго смотрел на синеватый след на фарфоре — бледный отпечаток пальца художника. В тишине пустой кофейни сердце стучало странно громко. Это была не просто встреча. Это было землетрясение. Тихое, осеннее чикагское землетрясение в девять баллов, изменившее всю геологию его спокойного мира. Микки пришёл за «самым противным» напитком, а унёс с собой что-то гораздо большее. Купил кофе, а на сдачу забрал сердце и покой. Йен этого ещё не понимал, но уже знал: он будет ждать его возвращения. Каждый день. Надеяться на этот сквозняк с улицы и прямой, обжигающе честный взгляд.

***

Прошло два дня. Или двадцать лет. После той встречи время для Йена потеряло свою линейность. Оно сбилось в странный ритм ожидания. Каждый раз, когда дверь «Зерна» открывалась, сердце делало глупый, болезненный кульбит. И каждый раз, когда на пороге оказывался не Микки, а кто-то другой, снова падало вниз, сбивая дыхание. За эти дни он отточил рисунок листа на пенке до абсолюта. И каждый раз стирал его, потому что это… ну, было глупо. На третий день, когда Йен уже почти убедил себя, что Микки — не более, чем галлюцинация от тыквенной пыльной специи, дверь снова застонала. И он вошёл. Тот же Микки. В той же куртке, но с новыми пятнами — жёлтым и охрой. От него веяло усталостью, но глаза по-прежнему излучали ясный, пронзительный свет. — Что, призрак ещё не испарился? — подошёл он к стойке. Взгляд скользнул по Йену, задержался на руках, сжимавших тряпку. — А, нет. Вижу, материализовался. Живёшь тут, что ли? — Я… я работаю тут, — пробормотал Йен, чувствуя, что язык становится ватным. — Чем могу помочь? — Помочь? О, великий бариста, — Микки приложил руку к сердцу в преувеличенно-пафосном жесте. — Я пришёл за духовной пищей. И за кофе. Мне нужно… что-нибудь согревающее. Но не физически. Душевно. Пробивающее лёд на душе. Есть такое? Йен задумался. Мозг лихорадочно перебирал рецепты. — Может… горячий шоколад с перцем чили и апельсином? С корицей. Микки скривился. — Звучит, как рецепт от простуды для сентиментальных малолеток. Ладно, рискну. Сделай. Но если будет недостаточно жгуче, добавлю сарказма сам. Выполняя заказ, Йен чувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, изучающий. Словно Микки не просто ждал напиток, а продолжал ту невидимую картину на планшете. Микки мысленно очерчивал образ рыжика, водил глазами по контуру его квадратной челюсти, по скулам, крепкой шее в веснушках и ключицам, видных из-под ворота футболки. Длинные пальцы с чистыми большими пластинами ногтей, крепкие предплечья, покрытые пушком рыжих же волос. И эти глаза. Зелёные. Как у одной из мультяшных принцесс. Чётров бариста — явно плод любви Ариэль и какого-то ирландского бога. — Ты всегда тут один? — Раздался голос за спиной Йена. — Нет второсортных помощников? Гномов, эльфов? — Нет, — ответил Йен, сосредоточенно натирая тёркой апельсиновую цедру. — Я сам справляюсь. Владелец… он доверяет. — Одинокий воин у кофейных врат. Романтично, — прокомментировал Микки. Потом, после паузы, добавил: — И удобно. Никто не видит, как ты корчишь эти милые рожицы, когда рисуешь на пенке. Йен чуть не уронил шейкер. — Я не… не корчу рожицы. — Ага, конечно, — Микки фыркнул. — Я видел. Ты высовываешь кончик языка, когда концентрируешься. Как пятилетка, осваивающий раскраску. Это… отвлекает. «Отвлекает». Слово повисло в воздухе, нагруженное двойным смыслом. Йен поспешил закончить напиток, налил в высокий стакан, украсил взбитыми сливками и палочкой корицы. Получилось слишком мило. Почти по-детски. — Держите. Душевная грелка. Микки взял стакан, их пальцы снова не соприкоснулись. Йен ловко увернулся. Художник поднёс напиток к носу, принюхался. — Пахнет… наивностью. И цитрусом. — Он сделал глоток, и его лицо внезапно смягчилось. На секунду. — Ничего так. Греет. Хотя могло быть и погорячее. Он поставил стакан и облокотился о стойку, сокращая дистанцию. Брови. Блять, эти брови взлетали или хмурились, вместе или по одной, выгибались или нервно дёргались. — Слушай, Йен. У меня вопрос как к эксперту по жидкостям. Вот смотри, есть напиток. — Микки упёрся взглядом в бариста и дёрнул своими говорящими бровями снова. — С виду сладкий, безобидный. Но если присмотреться, в нём острота, глубина, сложность. И ты не знаешь, то ли пить его, то ли… изучать. Как мне с этим быть? М? Йен замер, глотая воздух. Мозг бил тревогу: Он говорит о напитке? Он говорил о напитке. Только о напитке. Не выдумывай. Он художник, он так видит метафоры. Он не может иметь в виду тебя. Нет, нет, нет. — Его… его нужно просто попробовать, — выдавил он, глядя куда-то в район холодильника. — Не анализировать. Просто… ощутить вкус. Микки медленно кивнул, не отрывая глаз. — Просто ощутить. Понятно. Мудро. А если… если боишься, что вкус окажется слишком хорошим? Что привыкнешь? А потом его не станет? Сердце Йена бешено заколотилось. Это было уже слишком прозрачно. Слишком. — Тогда… тогда лучше не начинать, — прошептал он почти чужим голосом. — Чтобы не разочаровываться. По лицу Микки промелькнула тень. Брови нахмурились. На красивом лице проявилось что-то вроде досады, смешанной с пониманием. — Позиция труса, — констатировал он беззлобно. Скорее, с какой-то грустью. — Но, наверное, безопасная. Ладно. Спасибо за грелку и… за консультацию. Он залпом допил шоколад и, оставив на стойке деньги, направился к выходу. На пороге снова обернулся. — Эй, Йен. — Да? — Я зашёл сюда, потому что у меня закончилась чёрная краска. В магазин идти лень. Решил, тут есть что-то… контрастное. Чтобы глаза отдохнули. — Он кивнул в сторону Йена, точнее, в сторону его ярко-рыжих волос. — Не ищи скрытых смыслов. Их нет, чувак. И ушёл. Снова. Оставив после себя вихрь противоречий. Йен стоял, сжимая край стойки до побеления костяшек. «Не ищи скрытых смыслов. Их нет». Это был приговор. Ясный и окончательный. Значит, всё — и про «ощутить вкус», и про «привыкнешь» — было просто игрой. Потоком сознания уставшего художника. Не более того. Он взял пустую чашку Микки. На краю чашки от взбитых сливок остался отпечаток его губ. И Йен, глупец, наивный идиот, на секунду позволил себе представить, как это может быть — не бояться. Просто ощутить вкус. Но тут же прогнал мысль. Он же сам сказал: «Лучше не начинать». Микки просто согласился. Он ополоснул чашку, потом до скрипа вымыл руки и принялся затачивать нож для нарезки кексов. Тупыми, методичными движениями. Стараясь заглушить тихий, навязчивый внутренний голос, спрашивающий: «А что, если «контрастное» — это не про волосы? А что, если он искал контраста со своей собственной тьмой?» Нет. Лучше не начинать. Безопаснее.

***

Неделя прошла в странном, тягучем темпе. Йен убедил себя, что расшифровал код. Микки — эксцентричный художник. Он так общается со всем миром: через колкие метафоры и провокации. Его слова — не послания, а мазки на холсте повседневности. И Йен — не более, чем удобный объект для упражнений в сарказме. Эта мысль была горькой, но успокаивающей. Она не требовала от него невозможного — поверить в чудо. Когда дверь снова открылась и в кофейню вкатилась знакомая волна холодного воздуха, Йен был «готов». Он даже позволил себе маленькую, внутреннюю улыбку: Ну что, художник, пришёл позлить ещё одного несчастного баристу? Микки выглядел особенно взъерошенным. Под глазами — усталые синяки, в волосах — засохшие капли чего-то белого (гипс? грунтовка?). Но глаза горели тем же ярким, неумолимым пламенем. — Жив, — констатировал он, подходя. — Не испугался, не сбежал. Наивная храбрость. Мне нравится. — Привет, Микки, — Йен ответил с нарочитой, профессиональной лёгкостью, которую сам же и репетировал перед зеркалом всё это время. — Опять в поисках самого противного? — Нет. Сегодня я в поисках… ясности, — Микки упёрся руками в стойку, его взгляд пригвоздил Йена к месту. — Что-нибудь простое. Чёрное. Как мои мысли. Но чтобы сквозь горечь проглядывала… надежда. Есть у тебя такой парадокс в меню? Йен заколебался. Мозг снова стал предателем, лихорадочно пытаясь расшифровать скрытый смысл. Нет. Нет скрытых смыслов. Он так говорит. Он просто так говорит. Со всеми. — Эспрессо. Просто эспрессо. Он всегда разный. Иногда — только горечь. Иногда — в послевкусии бывает… что-то ещё. — Гениально, — протянул Микки без тени иронии. — Дай два. Один — чтобы прогнать хандру. Второй… на подумать. Пока Йен молол зёрна и настраивал температуру, он чувствовал, как Микки не просто смотрит, а исследует его. Взгляд скользил по линиям плеч, по движению запястий, по тому, как Йен прикусывал губу, проверяя струйку эспрессо. — Ты знаешь, — начал Микки, нарушая напряжённую тишину, — есть такой тип людей. Они видят солнечный свет, падающий на разбитую бутылку, и думают: «Какое красивое стекло». А не «какой мусор». Ты, случаем, не из таких? Йен налил первый шот в крошечную чашку. — Не знаю. Наверное, зависит от настроения. И от разбитых черепков. — От настроения, — повторил Микки, как эхо. — А если настроение… настойчивое? Если очень хочется разглядеть в чём-то красоту, даже если оно этого не замечает? Даже если оно прячется за стойкой и делает вид, что не понимает намёков? Йен поставил первую чашку перед ним. Рука дрогнула, и несколько капель упали на блюдце. — Ваш эспрессо. Пейте, пока… пока настроение не прошло. Микки взял чашку. Но вместо того чтобы отпить, он медленно, нарочито провёл языком по собственной нижней губе, смачивая её. Не отрывая взгляд от Йена. Откровенный, немой жест. Почти неприличный в своей интимности. Йен почувствовал разряд, пробежавший по спине. Он резко отвернулся, чтобы приготовить второй шот, уткнувшись лицом в сияющий корпус кофемашины. Он просто… у него пересохли губы. Да. От холода. Он художник, он не думает о таких вещах. Он даже не понимает, что он делает. С ним. Когда второй эспрессо был готов, Йен, собрав всю волю в кулак, повернулся и протянул чашку. И тут случилось то, чего он не ожидал. Микки взял чашку не за блюдце. Он обхватил её своими руками, и его пальцы — тёплые, шершавые от краски и холода — легли поверх пальцев Йена, полностью накрыв их. Тепло обожгло кожу. Йен замер, не в силах пошевелиться. Он поднял глаза и увидел взгляд Микки. В нём не было насмешки. Была сосредоточенность. Напряжение. И что-то ещё… вызов? Нетерпение? — Спасибо, — тихо сказал Микки, не отпуская его руку. — За ясность. Внутри Йена всё оборвалось и полетело в пропасть. Этот взгляд, это прикосновение… Это было настоящее. Слишком настоящее, чтобы быть игрой. Паника, сладкая и удушающая, сдавила горло. Мозг, привыкший к защитным схемам, отчаянно заработал. Он… он просто неловко взял чашку. Он устал. Он не выспался. Он так делает со всеми. Он художник, он тактильный, для него это ничего не значит. Он не мог… он не мог иметь в виду МЕНЯ. — Пожалуйста, — прошептал Йен и с силой выдернул руку, как будто коснулся раскалённого металла. Чашка дрогнула, эспрессо расплескался. — Осторожно, горячо. Микки замер на секунду. Что-то в его глазах погасло. Тот самый яркий огонь сменился усталым, почти раздражённым пониманием. Он медленно поставил чашку, не отпив ни глотка. — Да, — глухо согласился он. — Горячо. И, видимо, не всем по вкусу. Моя ошибка. Он вытащил деньги, бросил их на стойку. —Ладно, Йен. Не буду больше… мешать тебе работать. Извини за беспокойство. И он ушёл. На этот раз уход был другим. Не резким и не загадочным. Тяжёлым. Окончательным. Йен стоял, глядя на две чашки нетронутого эспрессо. На деньги. На пустое пространство у двери. Его пальцы всё ещё горели там, где их касался Микки. А в ушах звучало: «Не буду больше мешать». И этот тон… В нём не было сарказма. Была усталая, почти обречённая прямая речь. И только сейчас, когда дверь закрылась, до Йена начало медленно, мучительно доходить. А что, если… все эти недели… Микки не шутил? Не играл в слова? Что если каждый намёк, каждый взгляд, каждый саркастичный комментарий был… неуклюжей, кривой, но настоящей попыткой достучаться? Холодный ужас пролился ему за воротник. Он не просто не понял. Он отверг. Причём отверг так грубо, так нелепо, что даже Микки, этот непробиваемый циник, сдался. Йен посмотрел на свои руки. Руки, только что оттолкнувшие то, чего он бессознательно так желал все эти недели. Тишина в кофейне стала оглушительной. И в ней больше не было уюта. Только ледяная, новообретённая ясность, от которой нет спасения.

***

Тишина. Неделя без Микки причиняла Йену физическую боль. Кофейня «Зерно» превратилась из его царства в камеру пыток. Каждый скрип двери бил под дых, каждый силуэт за стеклом — насмехался. Запах кофе, раньше бывший его наркотиком, теперь казался удушающим и горьким. Руки автоматически выполняли привычные движения, но душа находилась где-то далеко, в мгновении, где он вырвался из тёплой ладони Микки. Он, как чётки, перебирал каждую их встречу. Каждое слово Микки, каждый взгляд, каждый жест теперь виделись в новом, ослепительно ясном свете. Не как сарказм, а как отчаянная попытка пробить броню. «Ты высовываешь кончик языка… это отвлекает». «Если боишься, что вкус окажется слишком хорошим…» И тот взгляд. Безумный, прямой, немой взгляд, когда Микки облизнул губы. Йен сжимал веки, чувствуя, как жар стыда и сожаления прожигает насквозь. Он ловил себя на том, что трогает собственное запястье там, где лежали пальцы Микки. Притворялся, что это не он, а тот, другой. И мысленно проигрывал сцену заново. Только в этой версии он не дёргался. Сжимал руку в ответ. Смотрел в голубые глаза и что-то говорил. Что угодно. «Твои руки холодные». «Не отпускай». Даже просто: «Привет». По ночам мучили кошмары, где Микки приходил, но не замечал его, проходил мимо. Как мимо пустой стены. Йен просыпался с комом в горле и твёрдым, навязчивым обещанием, которое он шептал в темноту, как мантру: «Если он вернётся… если он только вернётся… я не буду придурком. Я не буду прятаться. Я буду настоящим. Каким бы ни был настоящий Йен — неуверенным, рыжим, занудным, — я буду им. Я не отпущу его. Никогда». Он повторял это, вставая под ледяной душ, готовя очередную порцию кофе, смотря на часы. Это стало его новой религией. «Если даже я ошибусь… если это всё-таки была моя фантазия, и он рассмеётся мне в лицо… пусть. Пусть будет ошибкой. Но это будет моя ошибка. Не ошибка труса, который убежал, а ошибка того, кто попытался. Кто протянул руку. Кто рискнул показаться дураком ради чего-то… ради кого-то, кто казался чистым кислородом в ноябрьском небе». Седьмой день тишины стал самым тяжёлым. Йен почти смирился. Почти. Представлял, как Микки рисует где-то в другом кафе, находит нового «натурщика» для своих колких шуток. И от этой мысли хотелось разбить любимую кофемашину. И вот, когда часы показывали без пяти четыре — тот самый час, когда Микки обычно появлялся, — дверь застонала. Время остановилось. На пороге стоял он. Микки. Без куртки, в тёмном свитере с вытянутыми рукавами. Он выглядел… другим. Не взъерошенным, а собранным. Уставшим, но не раздражённым. Взгляд искал Йена за стойкой, нашёл и замер. В нём не было привычного вызова. Была настороженность. Ожидание. Будто он пришёл не за кофе, а за приговором. Йен застыл. Весь его внутренний монолог, все клятвы, данные в темноте, вылетели из головы. Остался только сухой рот и бешено колотящееся сердце. Он видел, как Микки делает неуверенный шаг внутрь, как пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются обратно. Они смотрели друг на друга через пустую кофейню. Тишина гудела между ними, как натянутая струна. И тут Йен вспомнил. Вспомнил своё обещание. «Я буду настоящим». Он не улыбнулся. Не засуетился. Медленно, преодолевая дрожь в коленях, вышел из-за стойки. Прошёл несколько шагов навстречу. Остановился в паре метров от Микки. Собственная смелость пугала до тошноты. — Ты… — голос Йена сорвался, он сглотнул и начал снова, тихо, но чётко. — Ты пропал. Микки вздрогнул, будто от удара. Его брови удивлённо взлетели. — Я… — он запнулся, что было для него несвойственно. — Да. Пропал. Думал, может, надоел. Со своим… кофе и дурацкими разговорами. — Не надоел, — быстро, почти перебивая, сказал Йен. Он чувствовал, как краснеет, но не отвёл глаз. — Я… я соскучился. По твоему… самому противному напитку. В углу рта Микки дрогнуло. Не саркастичная усмешка, а что-то неуверенное, хрупкое. Бровь взлетела вверх. — Да? А я думал, ты решил, что я псих. Или приставала. Йен сделал ещё один шаг. Теперь между ними оставался метр. — Я решил, что я — идиот. Полный. И трус. И что если ты когда-нибудь… если ты зайдёшь ещё раз… — он глубоко вдохнул, собираясь с силами для самого главного. Слова выходили рвано, но были его словами. — …то я не буду выдёргивать руку. Даже если будет горячо. Даже если… даже если я неправильно всё пойму. Потому что лучше ошибиться, чем так… чем так вот. В тишине. Он закончил, и ему стало страшно. Он только что вывернул свою незащищённую душу наизнанку перед этим циничным, прекрасным, пугающим человеком. Микки молчал. Секунду, другую. Потом медленно, будто боясь спугнуть, сократил оставшееся расстояние. Он стоял так близко, что Йен чувствовал исходящее от него тепло и запах — масляной краски, холода и чего-то ещё, простого и человеческого. — Ты ничего не понял неправильно, — тихо сказал Микки. Его голос потерял всю хрипотцу и шершавость, став почти шёпотом. — Я пытался тебе это сказать три недели. Тыквенными латте, дурацкими шутками, всем чем мог. — Он осторожно, с вопросом в глазах, поднял руку и кончиками пальцев коснулся тыльной стороны ладони Йена. Не схватил, а просто коснулся. — Я просто хотел… ощутить вкус. Как ты и сказал. Йен вздохнул. Дрожь в коленях сменилась другой дрожью — лёгкой, сладкой, снимающей всё напряжение. Он не отдёрнул руку. Он повернул её ладонью вверх и позволил пальцам Микки осторожно сплестись с его пальцами. — Тогда… — голос Йена тоже стал шёпотом, — …тогда я сегодня не ошибся? Микки покачал головой. И впервые за всё время Йен увидел на его лице не маску сарказма, а простую, ясную, ничем не прикрытую улыбку. Она преобразила лицо, сделала моложе и беззащитнее. — Нет, Йен. Сегодня ты сделал всё абсолютно правильно. И в тихой, почти пустой кофейне «Зерно», под мягкий гул кофемашины, два одиночества наконец-то перестали быть одинокими. И это не было ошибкой. Это было началом. Йен осмелел до неприличия. Он сжал пальцы Микки, крепко держа за руку, уткнулся носом в макушку художника. Медленно и глубоко вдохнул запах волос. Он пах краской и яблочным шампунем. — Ты пахнешь… счастьем… — прошептал Йен, не отрываясь от волос парня. — А ты пахнешь кофе. И солнцем. — Мик подался вперёд и уткнулся носом в ключицы баристы. — Ммм… Мёдом… Ванилью… и рыжим цветом, — шептал любимый клиент Йена в кожу на шее. — Разве у запаха есть цвет? — хихикнул Йен. — Ещё бы. Я синестетик. Я могу любые вещи, слова и цифры «разукрасить» в цвета. Ты жёлтый. Ты солнце. Горячий. — Главное, чтобы солнце тебе нравилось. Глядя на такую белую кожу, я очень боюсь услышать обратное. — Ради тебя… намажусь кремом от ожогов. С пометкой пятьдесят. Пойдёт? — Думаю, это бесполезно. Я прожгу тебя… — Хочу сгореть. — Я не позволю тебе сгореть. — Блять… Наконец-то… — Да. Я просто не мог поверить. — Глупый эльф. — Да. Так и есть. Согласен!? — Счастлив.

***

Чикаго укутался в мягкое, белое рождественское одеяло. В канун праздника «Зерно» было закрыто для посторонних, но внутри горел свет и пахло вовсе не только кофе. Ёлка, которую они наряжали вместе неделю назад, стояла в углу у окна — дикая, кривоватая, купленная Микки на последней распродаже с презрением к симметрии. Она была увешана не игрушками из магазина, а арт-объектами: скрученными проволочными ангелами, миниатюрными холстиками с абстрактными всплесками цвета, покрашенными золотом кофейными зёрнами и одной-единственной идеальной гирляндой из тёплых жёлтых лампочек, которую Йен хранил годами. Это была их ёлка. Несовершенная, странная и принадлежащая только им. Воздух был густым от ароматов: корицы, имбиря, апельсиновой цедры и жареной индейки, которую Йен, к удивлению Микки, умудрился втиснуть в маленькую духовку кофейни. Со стола доносился запах клюквенного соуса, картофельного пюре и чего-то шоколадного. Микки, в огромном свитере, сползшем на одно плечо, стоял у плиты и яростно взбивал что-то в миске. На щеке у него был мазок взбитых сливок, а на лбу — решимость, достойная битвы за Трою. — Ты уверен, что в соус для индейки нужно столько бренди? — спросил Йен, обнимая его сзади и целуя в висок. — Абсолютно, — отчеканил Микки, не отрываясь от взбивания. — Искусство требует жертв. И градусов. Не мешай художнику творить. Йен засмеялся и прижался губами к шее. Ему до сих пор было дико осознавать, что он может это делать. Что имеет право обнимать этого колючего, прекрасного человека, чувствовать под ладонями тёплый свитер и упругие мышцы спины, прижимаясь грудью сзади. Что от этого Микки мурлычет, как кот, и наклоняет голову, подставляя больше кожи для поцелуев. Всё получилось. Немного подгорело по краям, соус вышел настолько крепким, что мог бы использоваться как растворитель краски, а картофельное пюре имело консистенцию облаков. Они ели, сидя у ёлки, застелив пол одеялами и подушками, притащенными из квартиры Йена. Ели руками, смеялись, вытирали друг другу губы салфетками, а потом целовались, проверяя, насколько сладким получился соус. — Знаешь, — сказал Микки, откинувшись на подушки и вытирая руки об свои же джинсы. — Я никогда не отмечал Рождество. Ну, то есть никогда по-настоящему. Обычно просто напивался до потери пульса и спал три дня подряд после. — А я, — признался Йен, устраиваясь рядом и кладя голову ему на колени, — обычно работал. Или сидел дома один, смотрел дурацкие фильмы и думал, что я какой-то неправильный. Что у всех есть семьи, традиции, а у меня — только работа и кофемашина. Микки запустил пальцы в рыжие волосы, медленно расчёсывая их. — А теперь у тебя есть я. И я — ещё больший социопат, чем твоя кофемашина. И традиция у нас одна: покупать самую уродливую ёлку в городе и кормить друг друга до колик. — Самая лучшая традиция, — прошептал Йен, глядя снизу вверх. В свете гирлянд лицо Микки было мягким, без привычной защитной маски. Он находился здесь. Весь. Настоящий. — Знаешь, о чём я думаю? — О том, что нужно придумать, куда деть остатки индейки? — предположил Микки, щурясь. — Нет. О том, что я до сих пор не могу поверить в свою удачу. Что ты… зашёл тогда. За самым противным напитком. Микки наклонился к нему, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Я зашёл не за напитком, идиот. Я зашёл, потому что увидел в окно рыжего эльфа с грустными глазами. И подумал: «Вот чёрт. Это же моё личное солнце. И оно, похоже, даже не догадывается, насколько оно яркое». Мне пришлось придумать предлог. Самый дурацкий, какой смог. Йен чувствовал, как снова перехватывает дыхание. От этих слов. От этой близости. — И что? Теперь ты обжёгся? — спросил он шёпотом. Микки улыбнулся той самой, редкой, беззащитной улыбкой. — Обжёгся насмерть. И жалею только об одном — что не вломился сюда и не поцеловал тебя в тот же первый день. Сэкономил бы кучу нервных клеток, денег и времени. Он преодолел оставшееся расстояние и поцеловал. Медленно, сладко, без намёка на сарказм или иронию. Поцелуем, в котором были и декабрьский холод, и горечь недопонимания, и сладость этого момента, и тепло гирлянд, и запах ёлочных иголок, и будущее. И всё это Микки мог разукрасить словами. И они часто делали так: Йен говорил слово, а Мик называл цвет, которым это слово было окрашено. И когда это случалось, Йен мог видеть мир глазами Микки. Потому что цифра четыре была зелёной, а любовь бледно-бежевой и пушистой. Врач был белым цветом, а Италия — красным. Счастье Микки окрашивал в свой любимый синий, а секс каждый раз окрашивал в разные цвета. «Depeche Mode» был почему-то коричневый, а Шер — цвета цикламен. А Йен смеялся своим грудным искренним смехом, возможно Микки поэтому так и говорил, чтобы услышать этот бесподобный смех ещё и ещё. Когда они наконец разъединились, Йен прошептал: — С Рождеством, мой художник. — С Рождеством, моё солнце, — ответил Микки, прижимая Йена к себе. За окном тихо падал снег, заворачивая город в сказку. А в маленькой кофейне «Зерно», которая для них теперь была не работой и не пристанищем, а самым настоящим домом, горел жёлтый свет, пахло счастьем и двумя спасёнными от одиночества сердцами, которые наконец-то нашли свой правильный, единственный вкус.