Тени прошлого и свет твоего взгляда

      Самолёт из Пекина в Циндао взлетел на рассвете, когда первые лучи солнца только начинали золотить кромки облаков. В салоне царила полусонная тишина, нарушаемая лишь шумом двигателей и редким покашливанием пассажиров. Я занял место у иллюминатора, Ли Мэй — рядом, у прохода. Между нами лежала тонкая, но ощутимая полоса нейтральной территории — подлокотник.       Она выглядела сосредоточенной и немного отрешённой, перебирая в руках распечатанные материалы по циндаоскому убийству. На ней была не рабочая одежда, а тёмные джинсы, простая чёрная водолазка и лёгкая куртка — практичный дорожный вариант. Волосы были собраны в низкий хвост, что делало её лицо моложе и мягче.       — Нервничаете? — спросил я тихо, когда стюардесса прошла с тележкой напитков.       Она вздрогнула, оторвавшись от бумаг.       — Первый полёт служебный. И первый выезд в другой город. Не знаю, чего ожидать.       — Ожидайте того же, что и в Пекине, только с запахом моря и немного другим диалектом, — попытался я шуткой снять напряжение. — Работа та же. Смотрим, сравниваем, ищем нестыковки.       — Да, — она кивнула, но в её глазах оставалась тревога. — Просто… теперь я чувствую ответственность вдвойне. Если мы что-то упустим здесь…       — Мы не упустим, — сказал я твёрдо, ловя её взгляд. — Потому что будем работать вместе. Как и до сих пор. Вы уже доказали, что ваше чутьё и внимание к деталям стоят многого. Доверяйте им. И… доверяйте мне.       Она задержала на мне взгляд, и постепенно напряжение в её плечах спало. Лёгкая улыбка тронула уголки её губ.       — Хорошо. Доверяю.       Она снова уткнулась в бумаги, а я отвернулся к иллюминатору, наблюдая, как земля уходит вниз, превращаясь в лоскутное одеяло полей и дорог. Слова «доверяйте мне» прозвучали естественно, но внутри они отозвались странным эхом. Я требовал доверия по службе всегда, это было частью субординации. Но сейчас это было иначе. Это было личное. Я хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности рядом со мной. И это желание было новым и немного тревожащим.       Полтора часа полёта пролетели быстро. В аэропорту Циндао нас уже ждал лейтенант полиции по имени Ван Цзянь, молодой, коренастый мужчина с открытым лицом и лёгким местным акцентом. Он быстро помог с багажом, и мы поехали в город, в управление общественной безопасности района Шынань, где было зарегистрировано убийство.       Дорога шла вдоль набережной. Даже сквозь стекло машины чувствовался особый, влажный, солёный воздух, смешанный с запахом водорослей и рыбы. Чайки кричали над волнами, бившимися о бетонные опоры. Циндао, с его немецкой архитектурой и расслабленной курортной атмосферой, казался миром, параллельным суетливому Пекину. Но мы приехали сюда не за отдыхом.       В управлении нас познакомили со следователем, ведущим дело, — майором Чжоу, седовласым ветераном с умными, усталыми глазами. Он провёл нас в конференц-зал, где на столе уже были разложены фотографии и материалы.       — Добро пожаловать в Циндао, коллеги, — начал майор Чжоу без лишних церемоний. — Дело, которое вас интересует, у нас значится как «убийство в мастерской на улице Дахуэй». Жертва — Тань Сяоли, двадцать шесть лет, фриланс-художница, выпускница местного художественного училища. Обнаружена соседкой через два дня после предполагаемой смерти. Тело лежало на диване в мастерской, поза… неестественно спокойная. Причина смерти — механическая асфиксия, удушение руками. Ни следов борьбы, ни взлома. Деньги, техника на месте. На табурете рядом лежала вот эта фотография.       Он протянул нам пластиковый пакет с доказательством. Та самая чёрно-белая фотография малышей в детском саду. Я взял пакет, стараясь рассмотреть детали, не вскрывая его. Снимок был старым, потрёпанным по краям, но центральная часть сохранилась. Дети в одинаковых фартучках сидят на маленьких стульчиках. На обороте — штамп: «Детский сад №3, г. Циндао, 1987 г.».       — Фотография проверена на отпечатки? — спросил я.       — Чистая. Как и всё в комнате, кроме отпечатков жертвы и нескольких её знакомых. Убийца работал в перчатках. Осторожный, как мышь.       — Связь жертвы со сферой искусства очевидна, — тихо сказала Ли Мэй, изучая фотографии самой Тань Сяоли и её работ. — Молодая, талантливая… И здесь, в Циндао, она была довольно известна в узких кругах. Участвовала в совместных выставках.       — Да, — кивнул майор Чжоу. — Мы сначала подумали на бывшего парня или завистливого коллегу. Но мотив не находился. А потом пришла ваша ориентировка… И всё встало на свои места. Только вот какая связь между Пекином и Циндао? И почему он сменил локацию?       — Мы работаем над этим, — ответил я. — Можно нам посмотреть саму мастерскую?       — Конечно. Она опечатана. Поедем сейчас.       Мастерская располагалась в переоборудованном подвале старого двухэтажного дома в тихом переулке недалеко от моря. Воздух внутри был спёртым, пахнущим краской, растворителями и тем сладковато-тяжёлым запахом, который, казалось, навсегда впитался в стены, несмотря на уборку. Комната была хаотичной и творческой: холсты, прислонённые к стенам, банки с кистями, стол, заваленный тюбиками. И в центре — тот самый диван, накрытый сейчас белой полиэтиленовой плёнкой.       Ли Мэй замерла на пороге, делая глубокий вдох ртом, как я учил её в первый раз. Затем она осторожно вошла, её взгляд скользил по деталям, минуя центральный объект. Я наблюдал за ней. Она научилась управлять своим вниманием, направлять его сознательно, чтобы не поддаться первому шоку.       — Место входа? — спросила она майора Чжоу.       — Дверь не взломана. Значит, либо её ключ был у кого-то ещё, либо она сама впустила. Мы опросили соседей — в тот вечер никто не видел подозрительных лиц. Здесь и в переулке нет камер видеонаблюдения.       — Он мог прийти днём, под предлогом, — сказал я. — Как и в случае с Ван Ци. Художники часто соглашаются на встречи с потенциальными покупателями, организаторами выставок.       — Проверили её телефон, электронную почту? — уточнила Ли Мэй.       — Да. Ничего подозрительного в последние дни. Хотя… за неделю до убийства было несколько звонков с неизвестного номера. Непродолжительных. Локация — городские вышки Циндао. Номер уже не активен.       — Одноразовая сим-карта. Как и в случае со звонком в образовательный центр, — отметил я, чувствуя, как мозаика продолжает складываться. — Он использует одну и ту же схему: предварительный зондаж, затем встреча под вымышленным предлогом.       Ли Мэй медленно обошла комнату, останавливаясь у стола. На нём среди тюбиков лежал раскрытый скетчбук. Последний рисунок был незаконченным — набросок старого маяка. Она надела перчатки и осторожно перелистнула страницу. Под ним был быстрый карандашный набросок мужского лица вполоборота. Не детализированный, скорее, впечатление: очки, высокий лоб, напряжённый взгляд.       — Это может быть он? — прошептала она, показывая мне.       Я подошёл ближе. Рисунок был схематичным, но в нём угадывалась определённая интеллигентность, возраст. Не доказательство, но ориентир.       — Сфотографируйте и приобщите к делу, — сказал я майору Чжоу. — И проверьте, не делала ли она заказных портретов в последнее время, не упоминала ли о новом знакомом, интересующемся её творчеством.       Мы провели в мастерской ещё около часа, осматривая каждую деталь. Ли Мэй нашла на полу, под краем ковра, почти невидимый обрывок бумаги — чек из магазина художественных товаров от того же дня, когда совершены звонки с неизвестного номера. На чеке — сумма покупки, достаточно крупная: краски, холсты, растворитель. Но самое интересное — на обороте чека, едва заметно, был начертан карандашом номер телефона. Тот самый неактивный номер.       — Он мог встретиться с ней в магазине, — предположила Ли Мэй, её глаза горели. — Завёл разговор, представился коллекционером или галеристом, заказал работу, взял номер… а потом позвонил с одноразового телефона, чтобы договориться о встрече здесь.       — Нужно опросить продавцов в этом магазине, — немедленно сказал я. — Показать им составной портрет, если набросок можно доработать. И проверить, нет ли камер наблюдения в магазине или рядом.       Майор Чжоу кивал, видя, как работа, которая топталась на месте, обретает новое направление.       — Организую.       Когда мы вышли на улицу, уже был полдень. Солнце светило ярко, но морской ветер был прохладным. Мы стояли на узком тротуаре, и внезапная обыденность окружающего мира — проезжающие велосипеды, запах жареных морепродуктов из соседней закусочной — резко контрастировала с мраком, который мы только что покинули.       — Голодны? — спросил я Ли Мэй. Она выглядела бледной, но собранной.       — Да, но… не уверена, что смогу есть.       — Нужно. Работа на голодный желудок приводит к ошибкам. Знаю одно место неподалёку, простую лапшичную. Без изысков.       Мы пошли пешком, отказавшись на время от машины. Несколько минут шли молча, вдыхая свежий воздух, пытаясь смыть с себя тень смерти.       — Он был здесь, — наконец сказала Ли Мэй. — В этом магазине, на этой улице. Он разговаривал с ней, рассматривал краски, возможно, даже касался тех же тюбиков, что и она. Он был так близко к нормальной жизни… и принёс с собой смерть.       — Это его метод, — ответил я. — Он не нападает из засады. Он входит в доверие. Использует их страсть, их амбиции против них самих. Это делает его особенно опасным.       — И особенно человечным, — тихо добавила она. — В самом страшном смысле этого слова.       Лапшичная оказалась крошечной, на четыре столика, но чистой. Хозяин, пожилой мужчина, варил лапшу в огромном котле прямо на виду. Мы заказали по тарелке лапши с говядиной и зелёным чаем. Сидя за столом у окна, мы впервые за день оказались в ситуации, которая не была напрямую связана с работой.       — Как ваша бабушка отнеслась к командировке? — спросил я, чтобы разрядить обстановку.       Ли Мэй улыбнулась.       — С гордостью и тревогой. Наготовила мне столько еды с собой, что хватило бы на неделю. Пришлось уговаривать оставить большую часть дома. Но она всё равно сунула в сумку банку домашних маринованных овощей и пачку пельменей. Говорит, «в командировке кормить хорошо не будут».       — Она права, — я усмехнулся. — Служебные командировки — это не про кулинарные изыски. Но её забота… это ценно.       — Да, — её взгляд стал тёплым. — А ваши родители? Они знают, где вы?       — Знают, что в командировке. Деталей не спрашивают. У нас… такой негласный договор. Они не лезут в мою работу, я не бросаю тень на семейную репутацию. Всё честно.       — Это звучит… одиноко, — осторожно заметила она.       Я задумался, размешивая лапшу палочками.       — Привычно. Я давно выбрал этот путь. Но иногда… да. Особенно в таких поездках. Обычно я останавливаюсь в казённой гостинице, один, разбираю дела до ночи. Это… эффективно.       — А сейчас вы не один, — просто сказала она, отводя взгляд к своей тарелке.       Эти слова повисли в воздухе, наполненном паром от котла и ароматом бульона. Они были настолько простыми и настолько значимыми, что у меня на мгновение перехватило дыхание.       — Да, — наконец выдохнул я. — Сейчас не один. И это… меняет перспективу.       Мы доели в комфортном молчании. Когда расплачивались, хозяин, увидев наши служебные удостоверения в кошельке, наотрез отказался брать деньги.       — Моя племянница тоже полицейский, в Шэньяне, — сказал он, махнув рукой. — Вы там рискуете жизнью, а я вам лапшу продам? Не бывать этому. Кушайте на здоровье. Поймайте негодяя.       Мы поблагодарили, тронутые такой простой, искренней поддержкой. Это был маленький лучик в тёмном деле.       Во второй половине дня мы вернулись в управление, чтобы скоординировать дальнейшие действия. Майор Чжоу отправил оперативников в магазин художественных товаров, а также дал задание проверить все гостиницы, хостелы и съёмные квартиры в районе на предмет постояльцев-одиночек мужского пола 60-65 лет, зарегистрированных в период за неделю до убийства и исчезнувших сразу после.       Мы с Ли Мэй сели за компьютер, чтобы детально сравнить материалы двух дел: Ван Ци из Пекина и Тань Сяоли из Циндао. Мы вывели на два монитора фотографии мест преступлений, протоколы, отчёты судмедэкспертов.       — Обратите внимание на положение рук, — указала Ли Мэй. — У Ван Ци руки сложены на груди, в них вложена фотография. У Тань Сяоли руки просто лежат вдоль тела, фотография — рядом. Ритуал есть, но детали варьируются.       — Возможно, он адаптируется к обстановке, — предположил я. — Или его ритуал эволюционирует. Фотография из детского сада… она другого типа, чем школьная. Но объединяет их одно: это фотографии детей. Не его личного ребёнка, а неких абстрактных «детей». Коллективный образ невинности и потенциального будущего, которое он, возможно, хочет «сохранить» или, наоборот, уничтожить, увидев его осквернённым во взрослых жертвах.       — Нужно понять связь между этими конкретными фотографиями и им самим, — сказала Ли Мэй. — Детский сад №3 в Циндао, 1987 год. Частное училище в Пекине, 1990-91 год. Мог ли он быть связан с обоими? Учился в одном, работал или жил рядом с другим? Или… это фотографии его сына? Но его сын учился в пекинском училище позже, в середине 90-х. А здесь детский сад 1987 года… если это его сын, то тому в 1996 было бы около 9-10 лет. Возраст примерно совпадает. Но детский сад в Циндао? Они могли жить здесь раньше?       — Проверим, не переезжала ли семья Чэнь Луна из Циндао в Пекин в конце 80-х, — я быстро набрал запрос во внутреннюю базу данных по миграционному учёту того периода. — Это возможно. Многие переезжали в столицу в поисках лучших возможностей. Если его сын родился в Циндао в 1984 или 1985, ходил здесь в детский сад, а потом они перебрались в Пекин, где мальчик поступил в элитное училище…       Поиск дал результат. В архивах миграционной службы за 1989 год значился перевод на работу в Пекин реставратора Чэнь Луна, уроженца Циндао, с женой Ли Ся и сыном Чэнь Яном, 1984 года рождения. Бинго.       — Вот оно, — прошептала Ли Мэй, смотря на экран. — Он родился здесь. Его сын родился здесь. Детский сад №3… это мог быть садик его сына. А школа в Пекине — место его гибели. Он оставляет на телах вехи жизни своего ребёнка. Но зачем? Чтобы… воссоздать её? Или чтобы отметить, что он оборвал эти жизни на той же точке?       — Чтобы связать их со своей потерей, — мрачно сказал я. — Он как бы говорит: «Вот они, молодые и талантливые. Они могли бы быть как мой сын. Но они не ценят этого. А мой сын… его нет. И поэтому их не должно быть тоже». Извращённая логика горя.       Мы сидели в тишине, осознавая всю глубину искажённого сознания, с которым имеем дело. У нас теперь была почти полная картина мотивации. И чёткая связь между городами. Он мог возвращаться в Циндао — место своего детства и детства сына — как в священное для него место. Возможно, здесь, у моря, он чувствовал себя в безопасности. Или здесь его боль ощущалась острее.       Вечером, после изнурительного дня, майор Чжоу предложил отвезти нас в гостиницу. Нам выделили два номера в одной служебной гостинице неподалёку от управления. Скромно, но чисто.       — Завтра с утра ждём отчёты из магазина и по проверке жилья, — сказал он на прощание. — Хорошо отдохните. Море рядом, воздух хороший, гуляйте, если силы останутся.       Когда он уехал, мы остались стоять в почти пустом вестибюле гостиницы. Внезапно возникла неловкость. Рабочий день закончился. Мы были просто мужчиной и женщиной, коллегами в чужом городе.       — Я… пожалуй, поднимусь, — сказала Ли Мэй, сжимая ручку своего чемоданчика.       — Да, конечно. Вы устали. Если что — я в соседнем номере, — я показал номер своей ключ-карты.       — Спасибо. За сегодня. За… поддержку.       — Не за что. Это команда.       Она кивнула и пошла к лифту. Я смотрел ей вслед, а затем, неожиданно для себя, сказал:       — Ли Мэй.       Она обернулась.       — Если не уснёте… может, выйдете ненадолго? К морю? Свежий воздух помогает очистить голову. Без разговоров о деле. Если хотите.       Она замерла, потом улыбнулась, и в этой улыбке было облегчение.       — Я… я хочу. Через полчаса?       — Через полчаса. Внизу.       Я поднялся в свой номер, скинул пиджак, умылся ледяной водой. Что я делал? Это было непрофессионально. Но мы были не только коллегами сейчас. Мы были двумя людьми, несущими на себе тяжёлое бремя, и иногда это бремя нужно было на время положить на землю и просто молча постоять рядом. Или так я пытался оправдать своё внезапное предложение.       Через полчаса я спустился. Она уже ждала, накинув лёгкую куртку поверх водолазки. Мы молча вышли на улицу и пошли в сторону моря, до которого было минут десять пешком.       Вечерний Циндао был прекрасен. Фонари отражались в тёмной воде, огни ресторанов и баров мерцали вдоль набережной. Воздух был насыщен запахом соли и свободы. Мы нашли свободную скамейку вдали от основных толп и сели, глядя на чёрную, бескрайнюю гладь, усыпанную отражениями огней.       Первые несколько минут сидели в тишине. Потом Ли Мэй тихо сказала:       — Иногда кажется, что весь этот ужас происходит в каком-то параллельном мире. А здесь — море, звёзды, люди смеются. И как будто между этими мирами нет связи.       — Связь есть, — сказал я. — Мы стоим на границе. И наша задача — не дать тому миру поглотить этот.       Она повернулась ко мне. В свете отдалённого фонаря её лицо казалось задумчивым и хрупким.       — Вы никогда не боитесь, что он поглотит вас? Эта тьма?       Я долго смотрел на горизонт.       — Боялся. Когда-то. Потом построил стену. Рационализм, процедуры, дистанция. Но стены… они изолируют не только от плохого, но и от хорошего. В последнее время… — я запнулся, не решаясь договорить.       — В последнее время? — её голос был таким же тихим, как шум прибоя.       — В последнее время я понимаю, что одному за этой стеной… холодно.       Она не ответила. Просто смотрела на меня, и её взгляд был таким открытым, таким понимающим, что мне захотелось рассказать ей всё. О пустом доме, о давящих ожиданиях, о годах одиночества, выбранного как броня. Но я не смог. Вместо этого я сказал:       — Спасибо, что вы здесь. Не только как напарник.       Она опустила глаза, затем снова подняла их.       — Мне тоже… не так холодно. Когда вы рядом.       Наши взгляды встретились и замерли. Шум моря, смех где-то вдалеке, крик чайки — всё это отступило, превратившись в фон. Мир сузился до этой скамейки, до тёмного моря перед нами и до тихого, нарастающего понимания, что между нами возникло нечто большее, чем профессиональная солидарность.       Она первая отвела взгляд, смущённо обняв себя за плечи.       — Нам, наверное, пора. Завтра рано вставать.       — Да, — я встал, чувствуя, как реальность снова обрушивается на плечи. — Завтра будет тяжёлый день.       Мы пошли обратно к гостинице, теперь уже бок о бок, и случайное касание наших рук уже не казалось случайным. Это был молчаливый договор. О том, что мы не одни. О том, что в этой охоте на призраков прошлого мы есть друг у друга.       Обратный путь в гостиницу показался короче, наполненным не столько словами, сколько красноречивым молчанием. Шли мы не спеша, и я ловил себя на мысли, что сознательно замедляю шаг, чтобы продлить эти минуты. У входа в гостиницу яркий свет фойе вернул нас в реальность, и мы обменялись короткими, чуть смущёнными кивками, прежде чем разойтись по своим номерам.       Мой номер был типичным для служебной гостиницы: функциональная мебель, нейтральные цвета, слабый запах освежителя воздуха. Я скинул куртку, включил чайник и подошёл к окну. Вид открывался не на море, а на задний двор и соседние дома, но в темноте это не имело значения. В голове гудело от противоречивых мыслей. С одной стороны — хладнокровный анализ дня: установленная связь, новые улики, яснеющий профиль. С другой — её лицо при свете фонаря на набережной, её слова: «Мне тоже не так холодно».       Я не был наивен. Романы на работе, особенно в нашей сфере, — это риск. Разрушение субординации, потеря объективности, потенциальный скандал. Все эти рациональные доводы я прокручивал в голове снова и снова, но на них накладывалось простое, почти физическое чувство облегчения и тепла, которое я испытывал, когда она была рядом. За эти несколько дней она перестала быть просто «новичком» или «напарницей». Она стала человеком, чьё присутствие делало тяжёлые дни светлее, а тишину — менее гнетущей.       Чайник выключился с щелчком. Я заварил пакетик зелёного чая, сел на кровать и потянулся к телефону. Проверил почту: ничего срочного из Пекина. Коллеги продолжали прочёсывать район Фусинмэнь, пока безрезультатно. Я собирался отложить телефон, когда на экране появилось новое сообщение. От Ли Мэй.       «Спасибо за сегодня. И за прогулку. Я… не ожидала, что это так поможет. Спокойной ночи».       Текст был простым, но в нём чувствовалось то же напряжение, что и в моих мыслях. Я смотрел на строки, представляя, как она, наверное, так же сидит в своём номере, обдумывая тот же самый негласный сдвиг между нами. Ответить что-то дежурное? Или проигнорировать? Но игнор был бы ложью и... трусостью.       Мои пальцы сами набрали ответ: «Вам тоже спасибо. Голова действительно прояснилась. Вы сегодня были великолепны, особенно с находкой чека. Спокойной ночи. Выспитесь».       Я отправил и тут же почувствовал прилив лёгкой паники. «Великолепны» — было ли это слишком? Нет, это была профессиональная похвала. Но в контексте нашего сегодняшнего разговора она звучала… иначе.       Ответ пришёл почти мгновенно: «Постараюсь. Вы тоже.»       Больше никаких слов не последовало. Но и не нужно было. Диалог состоялся. Мост был перекинут.       Сон в эту ночь был глубоким и, что удивительно, без кошмаров. Я проснулся за пять минут до будильника, отдохнувшим и с ясной головой. Утренний ритуал в чужом городе прошёл быстрее. Я спустился вниз, намереваясь снова сходить в кофейню, но, проходя мимо маленького столика в углу фойе, где стоял автомат с напитками, я увидел Ли Мэй. Она уже была там, в своём рабочем костюме, с двумя бумажными стаканчиками в руках. Увидев меня, она слегка улыбнулась и протянула один.       — Думала, сегодня моя очередь, — сказала она. В её голосе не было прежней робости, только лёгкая, тёплая уверенность. — Правда, автомат. Надеюсь, сгодится.       Я взял стаканчик. Кофе был паршивым, но в тот момент он показался мне лучшим на свете.       — Сгодится. Спасибо.       Наши пальцы снова соприкоснулись, и на этот раз мы оба не поспешили отдёрнуть руку. Мгновение затянулось, наполненное утренней тишиной пустого фойе.       — Готовы к новому дню охоты? — спросил я, отпивая горячую жидкость.       — Готова, — кивнула она, и в её глазах читалась та же решимость, что и вчера, но без тени былой неуверенности.       В управлении майор Чжоу ждал нас с новостями. Продавщица из магазина художественных товаров, молодая девушка, после долгих уговоров и просмотра сотен фотографий, наконец, узнала человека.       — Она говорит, что мужчина приходил несколько раз, всегда один, всегда внимательно рассматривал товары для живописи маслом, — докладывал Чжоу, показывая на мониторе улучшенный, составной портрет на основе наброска Тань Сяоли и описания продавщицы. — Вежливый, тихий. Разговаривал с акцентом, похожим на пекинский, но с примесью местного, циндаоского. Спросил однажды о молодых талантливых художниках, которые могли бы выполнить нестандартный заказ. Она порекомендовала ему Тань Сяоли, чьи работы висели в магазине на продажу. Это было за две недели до убийства.       — Он сказал, какой именно заказ? — уточнила Ли Мэй.       — Нет. Говорил что-то расплывчато: «портрет по старинной фотографии, нужен особый подход». Продавщица говорит, что он произвёл впечатление образованного, но немного… отстранённого. «Как будто он физически здесь, а мыслями где-то далеко».       — Это он, — уверенно сказал я. — Он использует одну и ту же схему: проявляет интерес к творчеству, заказывает работу, что даёт ему законный предлог для личной встречи. Ван Ци — репетиторство. Тань Сяоли — портрет. Он входит в их жизнь под маской мецената или наставника.       — Камеры в магазине? — спросила Ли Мэй.       — Увы, только на входе, и запись хранится всего три дня. Нужного периода уже нет. Но мы получили примерное описание внешности: рост около 175-178 см, худощавый, возраст 55-60 лет, седые волосы, коротко стриженные, носил очки в простой оправе, одежда — тёмные брюки, светлый свитер, тёмная ветровка. Ничего броского. Как у тысячи других мужчин в этом возрасте, — вздохнул майор Чжоу. — Но теперь у нас есть подтверждение, что он здесь, в Циндао, и действовал по плану.       Другой поток информации был менее оптимистичным. Проверка гостиниц и съёмного жилья не дала чёткого результата. Несколько одиноких мужчин подходящего возраста регистрировались в указанный период, но все они были либо туристами с обратными билетами, либо коммивояжерами, чьё местонахождение подтвердилось. Ни один не исчез бесследно сразу после убийства.       — Значит, у него здесь есть своя квартира или другое надёжное укрытие, — заключила Ли Мэй. — Может, арендованная надолго, но на подставные документы. Или… он возвращается в Пекин?       — Или у него есть транспорт, и он ночует за городом, в пригороде, где контроль слабее, — добавил я. — Нужно расширить круг поиска, проверить частные дома в прибрежных деревнях, заброшенные постройки. И повторно опросить всех, кто живёт в районе мастерской: возможно, он приезжал на машине или даже на велосипеде.       Мы потратили остаток утра, составляя детальный план действий для местных оперативников. Ли Мэй проявила недюжинные аналитические способности, предлагая сузить зону поиска, исходя из психологического портрета: убийца, скорее всего, выберет уединённое, но не заброшенное жильё, возможно, с видом на море, в пешей доступности от магазинов первой необходимости, но не в самом центре. Он человек привычки и осторожности.       После совещания мы решили лично проехать по району мастерской и окрестностям, чтобы составить собственное впечатление. Майор Чжоу предоставил нам машину с местным водителем.       Объезжая тихие улочки, я наблюдал за Ли Мэй. Она внимательно смотрела по сторонам, отмечая в блокноте расположение камер, магазинов, остановок. Её профиль был сосредоточен, губы слегка сжаты. Но иногда, встретившись со мной взглядом, она расслаблялась и мягко улыбалась. Эти мгновенные, молчаливые обмены стали нашим новым языком.       — Остановите здесь, пожалуйста, — внезапно сказала она водителю, указывая на небольшую, старую аптеку в двух кварталах от мастерской. — Следователь Чжан, давайте зайдём.       — Вы что-то заметили?       — Нет. Но он человек методичный. Он готовится. Он мог покупать что-то, что помогает ему… сохранять спокойствие, контролировать дрожь в руках. Седативные средства. Или что-то для обработки рук после химикатов. Реставраторы часто страдают от дерматитов.       Мы вошли в аптеку. За прилавком стояла пожилая фармацевт. Ли Мэй показала удостоверение и составной портрет.       — Уважаемая, вы не видели этого человека в последний месяц? Возможно, он покупал что-то специфическое: сильные успокоительные, перевязочные материалы, средства для чувствительной кожи?       Фармацевт надела очки, внимательно посмотрела. Её лицо просветлело.       — А, этот господин! Да, приходил. Несколько раз. Всегда поздно вечером, когда людей мало. Покупал пластыри, бинты, мазь от раздражения кожи… силиконовый крем, кажется. И однажды спрашивал сильное снотворное, но я ему без рецепта не продала. Он не настаивал, купил обычную валерьянку в таблетках. Вежливый был, но глаза… грустные. Очень грустные.       — Он что-нибудь говорил о себе? — спросил я.       — Нет, нет. Только «здравствуйте» и «спасибо». Но однажды, когда я выдала ему сдачу, он обмолвился: «Сыну бы моему сейчас ваши годы…» И замолчал, как будто испугался, что сказал лишнее. Быстро ушёл.       — Спасибо вам огромное, — сказала Ли Мэй, и я видел, как её глаза наполнились не только профессиональным удовлетворением, но и глубокой человеческой жалостью. — Это очень важно.       Выходя из аптеки, мы оба молчали, переваривая услышанное. «Сыну бы моему сейчас ваши годы…» Это было почти признание. И крик души.       — Он живёт рядом, — тихо сказала Ли Мэй, когда мы сели в машину. — И он страдает. Не только тогда, когда убивает. Он страдает постоянно. От этой пустоты.       — Это не оправдывает его, — жёстко сказал я, хотя внутри тоже чувствовал тот же тревожащий отклик.       — Нет, — согласилась она. — Ничего не оправдывает. Но это помогает понять. И, возможно, предсказать. Он ищет успокоения. Ритуал убийства — это тоже попытка заглушить боль, взять под контроль хоть что-то в мире, который отнял у него всё. Аптека… он лечит симптомы, но не болезнь.       Мы вернулись в управление с новой ценной информацией. Теперь район поиска сузился до нескольких кварталов вокруг аптеки и мастерской. Майор Чжоу мобилизовал людей для точечного обхода каждого дома, каждой квартиры.       К вечеру, когда мы с Ли Мэй сидели в кабинете, составляя сводный отчёт для Пекина, пришло первое многообещающее сообщение. В одном из старых домов, в квартире, сданной полгода назад через агентство на человека по поддельным документам, соседи видели мужчину, похожего на нашего подозреваемого. Он появлялся редко, всегда поздно, никогда не здоровался. Квартира числилась как «съёмная под склад», оплата вперёд за полгода наличными.       — Выдвигаемся, — сказал я, вскакивая. Это могло быть логовом «Призрака». Или очередным тупиком. Но проверять нужно было немедленно.       Мы выехали на место с группой захвата. Адрес вёл в старый, неказистый пятиэтажный дом без лифта в двух шагах от аптеки. Квартира располагалась на четвёртом этаже. Пока бойцы спецподразделения занимали позиции, мы с Ли Мэй и майором Чжоу остались в машине, наблюдая за входом. Сердце колотилось с непривычной силой — не столько от адреналина, сколько от предчувствия, что мы в шаге от того, чтобы посмотреть в глаза призраку.       Штурмовая группа вошла бесшумно и быстро. В наступившей тишине я видел, как Ли Мэй сжимает руки в кулаки, её взгляд прикован к тёмному подъезду. Минута тянулась вечность. Наконец, в рации раздался голос командира группы: «Объект чист. Никого нет. Но есть… кое-что на взгляд. Просьба поднять следователей».       Мы поднялись по тёмной лестнице. Дверь в квартиру была взломана. Внутри царил почти монашеский порядок и пустота. Мебели минимум: походная кровать, стол, стул, небольшой холодильник. Но на столе, под лампой, лежали аккуратные стопки. Мы подошли ближе.       Это были фотографии. Десятки, может, сотни снимков. Молодые лица, улыбающиеся, серьёзные, задумчивые. Среди них я узнал и Ван Ци, и Тань Сяоли, и всех остальных жертв «Призрака». Но были и другие, ещё живые — студенты, музыканты, художники, заснятые на улицах, у учебных заведений, на выставках. На полях некоторых фотографий аккуратным почерком были сделаны пометки: «играет на скрипке, концерт 12.05», «рисует в парке, каждый четверг», «преподаёт, центр «Будущее»». Это была коллекция. Картотека его будущих или потенциальных жертв.       На отдельной, маленькой тумбочке стояла одна-единственная рамка. В ней — та самая фотография отца с сыном у рояля, которую нам показывала госпожа Ван. Рядом с рамкой лежала потрёпанная тетрадь. Ли Мэй, натянув перчатки, осторожно открыла её. Это был дневник. Не ежедневный, а скорее, сборник мыслей, отрывков, стихов. На первой странице было написано: «Янэр, прости. Папа не спас. Но я сохраню других. Я покажу им, какими они должны были быть. Совершенными. Вечно молодыми. Как ты».       Больше не оставалось сомнений. Это было логово Чэнь Луна. Но самого его не было. В холодильнике — минимальный набор продуктов. В ванной — те самые мази и пластыри из аптеки. Человек жил здесь аскетично, как монах, посвятивший себя своему ужасному служению.       — Он предупреждён? Или просто ушёл по своим делам? — спросил майор Чжоу, отдавая приказ установить круглосуточное наблюдение.       — Не думаю, что его кто-то предупредил, — сказал я, осматривая комнату. — Он осторожен. Может, почуял опасность после убийства в Циндао и сменил место. Или у него таких квартир несколько. Но он обязательно вернётся. Здесь его архив. Его святыня.       Ли Мэй стояла, глядя на фотографию в рамке. В её глазах стояли слёзы, но она сдерживала их.       — Какая бесконечная тоска, — прошептала она. — Он превратил свою любовь в могилу для чужих детей.       Я подошёл и положил руку ей на плечо. Непрофессиональный жест, но необходимый в тот момент — и для неё, и для меня. Она слегка вздрогнула, затем обернулась, и в её взгляде я увидел не слабость, а огромную силу сострадания, которая не затмевала разум.       — Мы найдём его, — тихо сказал я. — И остановим.              — Да. Но сейчас… сейчас мы должны работать с этим. — Она указала на дневник и фотографии. — Здесь могут быть ключи к его следующему шагу.       Мы провели в квартире ещё несколько часов, пока криминалисты снимали отпечатки и изымали улики. Дневник, фотографии, компьютер — всё было упаковано и отправлено в лабораторию. Когда мы вышли, уже стемнело. На душе была тяжесть от увиденного, но и жёсткая решимость.       По дороге в гостиницу мы молчали. Но это молчание было не неловким, а общим, разделённым. Когда машина остановилась у входа, я вышел, чтобы открыть дверь Ли Мэй. Она вышла, посмотрела на меня.       — Сегодня… было тяжело, — сказала она.       — Да, — согласился я. — Но мы на правильном пути. И мы — вместе.       Она улыбнулась, слабо, но искренне.       — Вместе. Спокойной ночи, следователь Чжан.       — Спокойной ночи, Ли Мэй.       Она пошла к лифту, а я остался у машины, глядя ей вслед. Сегодня мы не пошли к морю. Сегодня нам хватило просто знать, что мы в одном здании, под одной крышей, и завтра снова будем работать бок о бок. Ловля призрака продолжалась, но в этой охоте я перестал быть одиноким охотником. И это меняло всё.