Ядовитый замес

- Ну что, путешественница наша, проснулась? - раздался посреди кромешной тьмы нежный и тонкий голосок, просто трель соловьиная. Как приятно слушать! Сам он знакомый, очень знакомый, только никак не могу вспомнить, кому этот голосишко принадлежит. - Ничего она не проснулась! Поднять - подняли, а разбудить, как всегда - забыли! - этот голос был такой же трелью, только гораздо более низкой. А где-то, будто "на фоне", как на какой-то старой картине из музея изобразительных искусств или дешёвого мыльного фильма, гремели колеса... И тут до меня дотекло: мы едем на море, купаться в мутной воде, ловить зелёных, как мох, крабиков и просто наслаждаться отдыхом. Странно, ведь у нас же, по сути, пожизненный отдых: людоеды могут не работать и при этом хорошо жить. Однако работающие живут куда лучше: к примеру, тетя Лена живёт в Петербурге, варит крокодилов и продает их по заниженной цене. Ну порой не отбиться от клиентов: отвергнутых гениев, полуночных бабочек или крокодиломанов, что быстро и скоро гниют. Да и мы сами уже вовсю гнием. - Мы уже через полчаса приезжаем, давай, одевайся, - приказал мне тот же низкий трельной голос. Я ничего не отвечаю, потому что словам в ответе на эту фразу нет смысла: нужно действовать. Быстро и спешно одеваюсь вслепую (на моих глазах - тьма), обуваюсь, а после встаю на ноги. Темнота уже начала сходить с глаз, и я наконец-то увидела счастливое лицо тети Ирины и строгую физиономию дяди Саши. Тьма уже окончательно убралась с глаз, а в голове ещё осталась. Дальше более, чем осталась: кажется, она там проросла маленьким деревцем или кустом. Поэтому что дальше было, я не особо поняла: мы вышли из вагона, потом пошли в столовую, а затем резко оказались в Старом доме - заброшенном пансионате, который явно не без помощи богов и божков держался и не разваливался. Злачное место, но я его просто обожаю: обожаю его огромные залы, пыльные номера и крохотную библиотеку, в которой всего пара десятков книг. Старшие родичи уже давно учитались ими, зализали их все до дыр, а я притрагивалась только к одной: "Последний прием пищи". Эта повесть как ответвление от книжки "Отравление Излишними чувствами", которую я читала, пребывая у тети Лены. В этой повести безликие пустоглазые чудовища сожрали всех немых андроидов, что их так любили и почитали. Люди нас тоже очень любят и почитают, а мы едим самых лучших из них. Самых худших тоже едим. И обычных едим. Всех едим, одним словом. Вот бы однажды съесть их всех! Разом! Но в таком случае, потом нам будет совершенно нечего есть. А голод это такое мерзкое чувство, что будто бы разъедает пустоту.. Не буквально конечно, иначе бы мы все уже растворились. Но ощущения очень схожи Намечается прекрасный отпуск, долгие две недели, полные счастья, сытости и удовольствий. † - Ох, сестрица, что-то мне говорит, будто мы нашли того, кто станет нам потрясающим донором! - звонкий, визжащий и похожий на скрип металла об металл, голос прерывает скрябывания тарелки об тарелку, что накладываются друг на друга. А после та, что положила их, унесла бы, да ей помешал должочек: надо ответить. Но сначала надо позволить досказать мысли, - донором, который станет совершенным существом! Даже не донора, а двух доноров! - вот теперь пора отвечать. - Ты про ту девочку, которую мы на днях скушали? Про того мальчика, который вот-вот выздоровет? - "сестрица" была очень умна и догадлива. - Верно! - неискренне радуются за нее, - угадала, милочка! Надеюсь, ты ещё не выбросила ее маленький скелетик.. - Нет, он все ещё в столовой лежит, - перебила ее "милочка", - убрать забыла, - стыдливо отвечает она. - О, хорошо! Завтра мы ее перекрестии с живым мальчишкой, перекрестим мертвую и живую души, создадим совершенное существо! А потом отвезем его к Питерцам, - так людоедка зовёт каннибалов, которые проживают в Санкт Петербурге. Элита людоедская! Хотя, скорее, не элита, а сословие с ответственностью: "Питерцы" ищат способы выбраться из мира Этого в мир Иной. Пока у них ничего не получалось: каннибалы словно заперты в тюрьме под названием "этот мир". А в тюрьме часто тоскуешь по свободе, которая тут была "миром иным". Сказано - сделано. Через пару деньков созвали мальчишку на ковер: его только-только должны были выписать из больницы, но, видимо, судьба решила иначе. - Ну чтож, мой милый друг, - начинает свою песню сирены "Милочка", пока ее коллега громко точит ножи на соседнем углу, мерзко разрезая слух на мелкие кусочки, - тебе выпала удача стать не просто здоровым человеком. И не просто человеком, - мальчик заинтересованно слушал медсестру, - ты станешь настоящим совершенством и проведешь наш вид из Этого мира в мир Иной, - мальчик будто был нем, никак не отвечал и кушать не просил. Не противится - уже хорошо. Сопротивлением людоеды считают самым страшным грехом для людей, ведь он шатает их авторитет, как какой-нибудь хулиган шатает ржавую водосточную трубу у старого пятиэтажного дома. А пока не сопротивляется нужно действовать! И как можно скорее! Если говорит коротко, то мальчишку по старой доброй каннибальской традиции зарезали. Зарезали толстым ржавым ножиком, которым до этого резали свинину для пациентов (гниющим же тоже нужен белок и мясо). Ну что за неуважение к падшим! После того, как урезали мальчика, его ещё теплую тушу (пока душа не улетела) накачали кровью лошади, чтобы тот разбух и покраснел. А затем растянули, как каркасом, с помощью костей уже мертвой девочки, чтобы он был не только рабухшим, но и крепким. После всей процедуры это ненужное и в то же время такое нужное и необходимое всему виду людоедов тело унесли в лабораторный отдел. Там изучалась кровь гниющих и страдающих, чтобы потом найти идеальное лекарство, а из этого лекарства сделать идеальный наркотик. Хорошо, не унесли, а увезли на тележке, которая так удачно обнаружилась на ближайшем складе. Удача людоедам всегда улыбается, поэтому нашлось весьма добротное помещение, как раз в районе этой лаборатории: большое, светлое и уютное. Под замком. Там и поселили это существо. Потом оживят его с помощью своих тайных записей, рецептов и инструкций, что так удачно хранились в старом деревянном шкафу под лестницей. Там же хранили и прикорм для совершенного существа: мертвых голубей и воробушков, которых по утрам ловила "милочка", специально для их нового совершенного питомца. И стал этот гнилой страшный Питомец жить у людоедов в лаборатории - комнате, которая была слишком темной для света и слишком светлой для темной. Пол неуютный,холодный, а Питомец хоть и босой, но так такого не простудится. Раньше вдоль стенок стояли шкафы, а сейчас из убрали, чтобы Питомцу было просторно. Ему занесли подстилку из косточек мертвых детей, хлопковой ватки и конопляного сена. Не то, чтобы мягко, но получше, нежели просто голый пол. Особо мебели не было. Зато по потолку пробегались милые черные проводки, похожие на длинные щупальца чудовища, или на стебли ядовитого и хищного плюща, а ещё можно увидеть в них телеса тощих морских змеек. Странные эти проводки были, но Питомцу даже голову было лень поднять, ибо сейчас он медленно срастался, части мяса и костей приживались друг к другу, создавая новое существо из трех различных составляющих: живое мяско, гнилые косточки и лошадиная кровушка. Вмещал в себя все, что необходимо, проще говоря. Ну как его такого не полюбить? Врачихи регулярно полоскали своего нового Питомца в особом растворе, чтобы он сросся, как срастается ива плакучая с ивой белой на грязном болоте. Все составляющие Питомца срастались нехотя, все ещё отталкиваясь друг от друга, не желая жить вместе. Не хотят, а придётся, ибо в противном случае никто из них не выживет. Питомец уже практически полностью сросся и ожил, да только был он пока глух, слеп и нем. Главное, что пока: может, скоро он услышит, прозреет, засвистит и проведет людоедов в Мир Иной, куда они так хотят попасть уже как долгую сотню лет. А может, всего полвека. А может год. А может, они вчера сюда пришли... Кто знает, кроме божков их, людоедских, что и сослали сюда каннибалов? Скучно было Питомцу сидеть в этой конуре, словно какой-то заключённый в тюрьме. Но другого жилья, подходящего для этой необычной зверюшки медсестер-каннибалов не было: палаты заняты пациентами, на чердаке очень холодно (за окном ведь зима морозная была), а в подвале слишком жарко - там находились трубы с текущим по ним кипяточком, который запросто может сварить Питомца, как людоеды варят людское мясо в чугунных кастрюльках. А ведь он в прошлой жизни (вернее, в прошлых троих жизнях) и был таким же людским мясом. Или плотью сильного сивого коня с дачки. Первенцем, у людоедского Питомца отрос скудный животный разум. Видимо, он достался ему от звериной составляющего, им дёргали за шелковые ниточки инстинкты и звериное начало. Питомец мало чего понимал, что там медсестры ему говорили. В прочем, слух у него прорезаться ещё не успел, Питомец слепо-глухо-немой. Звучит очень гадостно, извращенски, невольно вызывает пугающую жалость своей беспомощностью. В прочем, это приемные родители - людоеды такое просто обожают. Да только родители из этих мертвяков выходят самые противные и неблагополучные, да, ладно просто неблагополучные, они себя выставляют как самых гениальных и наилучшем творением богов. Уж лучше бы они хотя бы не выставляли себя такими всеми из себя изгнило-благородными, уж лучше бы просто изгнилыми, уж лучше бы они не ели людей, уж лучше бы они просто засели в своем мирном небе, позволили людям уйти из-под их гнета и из-под давления их авторитета и желудка, пускай бы ни один человек и не знал, какого это - быть съеденным гнилой тварью.. Но это все сладкие сны и мечты всяких мятежников, смутьянов и сомнителей, которых людоеды поедают первыми. Чтобы не мешали им род людской выкашивать. Но так уж решили божества: дать своим любимым созданиям пищу и голод для нее. А кто смеет с ними спорить? Никто и ничто не будет спорить со хтоническими владыками. Даже самые безумные безумцы не будут оспаривать их откровенно порой странные и из ряда вон выходящие идеи. Идеей этой одной было создание людоедов. Людоеды же, по сути, тоже боги: вот, Питомца себе сделали. Чем вам не божеская тварь? Она скоро будет даже лучше, чем любая простая земная, выращенная природой, эволюцией и чистейшей естественностью. А у Питомца-то уже и слух начал прорезаться: он сросся и отрастил множество комично-коротких чувствительных усиков, больше похожих на редкие толстые человеческие волосья. Бородка такая. Усики постоянно шевелились, каверкались и постоянно что-то искали. Может, они искали что-то живое? Питомец сам когда-то был живым. Людоеды, хоть и тоже были, но так давно и так коротко, что уже особо ничего и не помнят. С тех пор прошло около пары-тройки сотни лет. Может больше, просто людоеды совсем забыли эти времена. Многое запамятовалось, многое подавилось, в особенности всякие чувства и эмоции. Проявление чувств каннибалы считали и считают проявлением слабости, а особо эмоциональных людей называют "глупыми овцами, тяжко ревущими от голода в своих стойлай". Особенно им отвратительны плаксы, молящие о пощаде. Пощады от людоеда точно не стоит ждать, их спасти уже некому. Зато людоедов есть, кому спасти (да только от чего? От гнилой бесчувственной жизни в этом мире, одном из лучших, что боги создали?), это их же хтонические божества. Некоторые из них даже более гнилы, чем людоеды, хотя, казалось бы, куда дальше-то? Но именно эти страшные боги и создали людоедов в свое время и лучший для них из миров. Другие же были весьма светлыми и даже добрыми, они смотрели на каннибалов и их мир, как на какой-то аквариум с диковинными хищными рыбками, что пожирают обычных рыбок... Однако же давайте оставим богов и их богские дела у них, а заглянем обратно в грязную и темную комнатку-конуру, где обитает этот любимый и гнилой Питомец. Лежит себе в кучке конопляного сена и костей, грызет какой-то хрящик. Он все ещё слеп и нем, ориентируется лишь по звукам, а теперь ещё и по запаху и вкусу. Скоро и зрение раскроется, а за ним голос.. Питомец засвистит и раскроет людоедам совершенно новое, ныне неизведанное измерение и новую, Пятую жизнь... А пока он активно грызет хрящик, брызжа вонючей слюной, мерзотно похрюкивая (странно, он же ещё пока немой, как речная рыбёшка.. Может, это его обед так шумит?), словно противная мясная свинья. В прочем, от свиньи, да и вообще от любого животного, Питомец практически ничем не отличается: такое же неразумное животное. Но медсестры все равно его любят, кормят и ни с кем не знакомят. Чтобы не начать шум и гам среди каннибалов, что будут уж очень рады, что начнут новую жизнь. А будет ли эта жизнь вкуснее и сытнее прежней? Людоеды всегда верят, что следующая жизнь будет лучше прежней, что, конечно, не всегда правильно. Впрочем, в их жизни и так полно гнили, они же сами гнилые трупы.. Скучно стало Питомцу в этом старом жухлом склепе. Да, именно склепе. Тут он ни живой, ни гнилой, даже на мертвеца не особо похож. Хотя, эту неопределенность между живностью и смертностью можно списать на то, что две составные Питомца - мертвая девочка и живой мальчик. От животного ему досталась лишь кровь, а она никогда не бывает целиком живой или чисто мертвой. Кровь зверя никогда не бывает целиком живой или чисто мертвой, так что она не может его целиком умертвить или оживить. Питомец Шрёдингера какой-то вышел: ни жив, ни мертв, но при этом так похоже, что он одновременно находится в двух этих состояниях. Хрящик уже почти полностью доеден, этот вкусный, хотя и очень скудный и однообразный обед уже почти окончен. Мягкого мяса Питомцу не дают, потому что оно, пластичное и нежное, может прирасти к его растущему организму. Кости тоже не дают грызть, ибо зубы Питомца пока очень хрупкие и короткие, проломить косточки не могут. Даже хрящи прожёвывает с трудом. Поэтому добрые (конечно, по отношению к некоторым особо вкусным пациентам и своему дорогому и важному Питомцу) медсестры разморили хрящик во вкусной-превкусной похлёбке. Теперь гнилой и голодный Питомец не только сытно поел, но ещё и немного попил этого бульёна из пациентов. Как же скучно в этих темных четырех стенах.. А что же за ними? Питомец так мало знал о том, что там снаружи. Если в самом начале оно ему не очень-то и интересно было, то сейчас он заинтересовался этим в край. Да так в край, что задумал побег. Думал этот гнилец все ещё весьма туго, но все таки смог выходить из своего разлагающегося мозга план своего побега: подождать, пока медсёстры уйдут домой ночью, подкараулить момент, когда они забудут дверь запереть (Питомец слеп, так что придется ориентироваться только на гадкий слух и шестое чувство - чувство воли и свободы). А что там снаружи? А что за этой темнотой и за этими стенами? Как же хочется разузнать! Хоть бы дался случай.. Так вот и дался случай, и получилось как-то раз: главная медсестра, среди пациентов именуемая Мамой, на работе так устала, так изголодала, что забыла запереть Питомцевую тюрьму после его кормёжки. Прекрасный момент! Постучав головой (если эту выпуклость так можно назвать) в стенки, пытаясь найти этот злосчастный выход, что словно насмехался над слепотой и глухотой Питомца, гнильцевое чудовище (любимым питомцем оно отныне перестало быть. Теперь все его зовут Чудовищем). Даже новые усики не помогают, заглушены жаждой воли и видении чуда. Найдя выход, Чудовище со всей силы шлёпнулось о него всем телом, металлическая дверь-купе с ярким звуком разлетающегося и ломающегося металла стекла с петель, с таким же шумом, если не громче, пала на грязный кафельный пол. Слепой, оглушенный и обесчутый жаждой увидеть этот свет, прочувствовать все его многочисленные грехи и такие редкие добродетели, Сгниль, как его ещё могут назвать, бежал, сметая все на своем пути, шлёпал по лужам, что вечно забывают стереть, бегал по коврам, по пустым койкам, ища выход уже из больницы. Первым ему подвернулась открытая форточка, да мала она, тесная такая. Ничего: стекло хрупкое, да и рамы тоже гниют, как и Чудовище, так что с небольшим усилием их можно проломить, не забыл разбудить пару пациентов. Ох, как они ужаснутся, когда увидят, что сбежало из их уже почти родной больницы! Прохладный весенний воздух нежно ласкал страшное и противное тело Чудовища. Он не жарил, как сухой и горячий летний ветер, не колол ледяными кинжалами в щёки, как зимняя вьюга, не заставал в отчаяние, как атмосфера осени. Какое удачное время выбрал Сгниль: теплый подраскинувшийся март, медленно переходящий в апрель. Чудовище не замёрзнет, не сварится, не зарыдает снаружи, как же повезло. Повезло со временем года. А с обстановкой - не очень, ибо гнилец свалился с третьего этажа. Хорошо, что костей пока нету, ломать особо нечего. А едва зарождающиеся мягкие хрящи сломать уж точно не получится, лишь как следует растянуть, как резинку для волосни. Хорошо, что болевых рецепторов у Чудовища ещё нет, оно лишь почувствовало слабый дискомфорт, что даже его срастанию не помешает. Разве что чуточку замедлит, на пару дней. Отряхнув усики от весенней грязи, Чудовище пришло в себя после порыва свободы. Теперь оно на воле, клетка и оковы сброшены. Пора вступить в долгую, но увлекательную и приятную прогулку до южной границы! Там тепло, много фруктов и вкуснейшее мясо, мало слякоти, полно солнца и света. Жара, холод и тоска Сгнилю скоро вредить не будут. Конечно, гнилое Чудовище слепо, слышит плохо, но зато уже успело отрастить какое-никакое осязание и даже частичка скудного обоняния. Но этого точно будет достаточно, чтобы добежать до Южной области, куда его так потянула, неизвестного, почему. Он до этого ничего, кроме собственной клетки-тюрьмы не видел. И вообще ничего не видели силу своей практически полной слепоты. Гнилому Чудовищу предстоит долгая и болезненная дорога, ему лишь остаётся помахать тощей ручкой со стигматами, порезами и синяками и пожелать сердечно удачи. Пригодится в этом столь длительном паломничестве до теплого края округи. Питомец Чудовище не хотело уходить просто так скучно, а оставило после себя кучи хлама, разбросанных вещей и посуды, разбитые чашки и кружки, а так же много пролитых жидкостей (даже раствор, которым ему будущие глазки протирали), а так же целую чертову кучу испуганных гниющих пациентов, злых-презлых медсестер и прочий негодующий персонал, постоянно отовсюду слышалось то и дело какое-нибудь: "Сбежал!", или "Ушел! Убежал! Оставил нас!", а то и вовсе совсем уж противное "Мерзавец, как он мог так? Нетерпеливый Сгниль!". Последнее, очевидно, принадлежало одной нашей самой хорошей медсестричке, по прозвищу Мама среди пациентов. Именно она и ее столь дорогая и любимая Милочка создали Питомца из костей мертвой девочки, которую беззаботные, ленивые родители отказались от предложенного им тела из-за отсутствия денег на похороны. Даже дачного участка или заднего дворика не было, чтобы ее там закопать. Но это больше похоже на отмазку от того, что им в самом деле было абсолютно все равно на свою ненужную дочь. Мальчика, которого они в свое время и прибили, тоже не очень-то и уважали в семье. Как минимум из-за того, что ее банально нет. Кажется, в его личном деле написано, что мальчишку содержала то-ли тетя, то-ли бабушка. Может, и она сейчас мертва, а то и вовсе за время пребывания своего малыша съедена людоедами, прожаренная, с корочкой. Но это кого сейчас интересует? Никого уже, да и мальчишка уже давно сросся со своим чудовищем. Конь вовсе был полудикий, хозяин его был известен: староста той деревни, статный мужчина. Был он вовсе помешан на лошадях, но после его погибели (угадай, кто его прибил и съел) они все одичали, никому ненужные. Помнится, одна местная бабка-шаманка ходила к этим лошадкам, подкармливала их, а одного и вовсе пустила на мясо, а кровь всю высосала, до последней капли, заполнив свой желудок. Может, бедные коняшки с дачки были не такое уж и ненужные? Хотя, кого это сейчас интересует? Сейчас бы успокоить шум и гам среди персонала, так "заботливо" устроенный Чудовищем своим побегом. Это вложится на неширокие плечи Мамы: - А ну тихо все! - раздался ее грудной голос на всю больницу, кажется, этот крик даже полностью глухонемой за километр услышит. А вот каннибалы своим болезненно-чувствительным слухом тем более уловят и потому успокоятся. Пускай Мама простая медсестра, пускай и главная среди своих (эдакая Королева Улья), но ее авторитет был огромен. Через пеньку-колоду голоса сначала как следует притихли, опустившись до шепота и едва слышных "чего она там?" "что Мама придумала?". А она вот что придумала: - Тихо все! Слушать меня! - уже и шепот потихонечку-помаленечку стих, - я прекрасно понимаю ваше возмущение и абсолютно правленый гнев, но прошу вас, как представителей первенствующего вида, держать спокойствие. Нам всем безумно жаль, что наше дорогое создание и спасение сбежало, - Мама выпускает крупный клубок воздуха из своей полости. Лёгких, как и других органов, у нее нету, заместо них одна-единая плотная и в то же время равномерная масса, именуемая пустотой, выдыхать и вдыхать воздухе ей не нужно, это чисто чтобы подтвердить свое недовольство и солидарность в общем шоке, - наш дорогой Питомец, конечно, ещё не до конца сросся, но я, как одна из главных его хозяев и провидица, уверяю вас: он будет жить, расцветёт и срастется ещё лучше! Найдет себе кров и еду, не волнуйтесь за него! - да, Маме порой виделось ближайшее будущее. Хоть через неделю, хоть через час, она видела все видела четкими вспышками, то с холодной синей, то с теплой жёлтой каймой, но все из них быстро угасали. Мама видела и судьбы пациентов, пускай фрагментарно, зато четко и четко знала, какой из них выживет, а какой умрет. Так что при планировании ужинов, она своим даром сильно всем помогала, заранее развидев, кто и когда умрет. От того (ну, не только от этого, но ещё и из-за ее воистину манипулятивного и змеиного характера, перед которым даже черных кровей аристократ не устоит) все Маму уважали. Кажется, уже и паника утихла. Вот она ловко поставила на место целый персонал! И неважно, что она просто-напросто главная медсестра, пусть и очень уважаемая. - Нам надо отпустить наше творение! Я вижу, а обманывать вас нет смысла, я слышу, что наше творение найдет себе кров и пищу, только дайте ему это сделать, - очевидно, что Маме все поверят. А остальных она задавит авторитетом и безграничным желудком, - отпустим нашего любимца! - жалко, конечно, что она этого не успела заметить, когда вместе со своей дорогой Милочкой убивала мальчишку, накачивал его конской кровью и натягивала на девичьи кости. Но кого из это волнует? Утихшим словами Мамы людоедам сейчас бы снова приняться за работу. А лучше бы - сообщить другим каннибалам следить за Сгнилем, чтобы вычислить его хотя бы примерное местонахождение, чтобы знать: Маме не привиделась ложь. Конечно, отпустить любимого Питомца сложно, но раз Мамочка увидела это, значит, так и надо. Будущее не изменить, даже если бы и гнилые врачилки попытались найти Сгниля, то вряд-ли у них бы это получилось. Он бы убежал, спрятался или его кто-то-нибудь приютил. Конечно же, первый вариант окажется правдой. Пускай Маме это пока невдомёк, что ее дорогое создание вскоре найдет свой кров, дом и вкусную-превкусную пищу... † Ну да, приятные каникулы в маленьком морском городишке (кажется, у всей моей семьи, за исключением Елены, странный бзик на такие маленькие деревни-три-дома) начинались просто, как бы, замечательно: солнце, словно острым кинжалом, рассекало совсем безоблачное небо, проникая во все щели, не оставляя ни единого кусочка земли непрогретым. Нам, людоедам, по душе больше холодок, мы же сами холодные трупы. Однако если и солнце и тепло достаточно приятное, то и на нем можно будет. Море штильное, на удивление, было холодным, как с дальнего Севера, а не с теплого Юга, злым солнцем совсем не прогрелось. Хотя, от этого же разозлённого светила оно прекрасно спасает, обвивая все мое тело волнами - подводными ветрами. Еды тоже было полно: разнообразные сладкие морепродукты, каши из ламинарии с лобстерами и солоноватым горошком, просто туча всякой костлявой рыбёшки (за некоторыми я даже сама ныряла, прямо на глубину), это мы ещё упустили самые разношерстные блюда местного и нашего приготовления: всякие острые пловы, кабанина с перцем чили и даже маринованная кабарга. Хорошие тут водятся повара! Но они точно не сравнятся в готовке с моими любимыми и родными тетей Ириной и дядей Сашей. Вкуснятина, говорить нечего! Одна была беда: Тетя Ирина и Дядя Саша негласно решили: никого в этом чужом городе не есть. Но что-то, очень похожее на шестое чувство (хотя, это, скорее, чувство голода либо же чувство отвращения ко всему и вся), мне говорит: это лишь заслуга времени. Надо бы просто подождать, а потом, быть может, устроится целый пир. "Пир на весь мир" - так, вроде, говорилось в одной старой-старой людской сказочке, которую мне мама в детстве читала перед засыпанием. Благо, не вечным, ибо оно уже нас всех давно постигло: скоро и людишек постигнет. Всех, разом, понесет нам прямо в желудочную полость, переваривается. Буду я, моя семья и весь людоедский род наконец-то как следует сытые и опьянённые всякими разнообразными чувствами, которые мы поглотили вместе с людишками. Эмоции у нас, понимаю ли, тоже чувствуются на языке. Хотя, люди в большинстве своем, очень сладкие от того, что счастливы пред нами-едящими. Сладкие, приторные, хотя бывают и исключения в виде горьких смутьянов, хотя мне и некоторым из семьи эта горькость даже больше по душе. Хотя, это по настроению, иногда охота закусить чего-то ядрёно-приторного вишнёвого, от чего в обычном состоянии может просто стошнить. Но вот сейчас, пока я вовсю жарюсь на солнце, думать об этом, да и о чем-то другом не охота. Вот прямо, совсем не охота. Словно противное жаркое солнышко само хочет из меня выдурить все мысли, идеи и домыслы, плавит меня заживо в своих ослепительных горячих лучах, растворяя и погружая в лишь мимолетный сладкий сон. А тихий шепот холодного морюшка лишь сильнее меня убаюкивает. Даже, кажется, выпив порядочное количество вина, или хотя бы водки, я-б не была настолько расплавленной и пьяной. Пускай уже и вечереет, но солнце палит по своим во всю мощь, как будто за этот день ему не хватило. Будь бы я в каком-нибудь другом, более зверином настроении или же состоянии, тоже бы разозлилась на солнце и никуда не пошла, даже за едой или на охоту. . Однако сейчас, расплавляясь подо его последним на сегодня жаром, не охота ничего. Даже просто встать. - Эй, купательница наша, - слышится грубо откуда-то-ли издалека, не от моря. Почему меня купательницей назвали? Непонятно, но и не надо, - ты идёшь? - точно же, совсем забыла про то, что мы, дева начнет вечереть, уходим обратно домой.. Кто бы знал, что то был мой последний такой день, полный спокойствия и расслабления. Возвратившись, что значит, в "цивилизацию", то бишь, городок, маленький морской, я увидела кучу огней: красные, напомнинаюшие вкусную алую кровищу, зелёные, как мои или же кого-то другого из рода людоедов глаза, голубые, обозначавшие на вывесках волнообразные линии моря, кажется, это есть мой любимый магазин с морепродуктами, жареными улитками, маринованной кабаргой и просто тоннами всякой экзотики, хотя сейчас, все ещё будучи пьяной и плавленной от солнца (хоть и уже хорошенько вечереет и холодеет, что пока что не пробрались до меня. Во мне все ещё есть это гадкое, но такое тянущее тепло злого летнего светила). А окна в низких, но живых, а не серых и мутных, домиках светились тусклым золотым или мягким серебряным светом. Даже мути, что покрывает окошки, которые в домах городка моей юности, нету, "глаза" жилищ светлые и чистые, лишь мягкие шелковые шторки видно, а перед ними всякие разные цветочки: от лилий в вазе до мышиного горошка. Не очень-то люблю я цветы, но эти смотрятся уж слишком гармонично и прекрасно на фоне прелестного чистого городка, живущего за счёт рыболовли, которой мы промышляем, и туризма, которым мы тоже погрешили. Конечно, городишко этот не настолько великолепен, как Петроград, в котором живёт людоедская элитара и моя любимая и одновременно ненавистная Елена. Но и это местечко не такое гадкое, как город, откуда я приехала. У последнего, вроде бы, даже названия попросту нету. Насколько я слышала, его основал кто-то из моих предков или из семьи Кроновых.. Хотя, о чем это я думаю, когда надо отдыхать и наслаждаться Югом? Именно, что даже любая мысль какая-нибудь не лезет в голову. Совсем пусто в голове, да так, что я совсем упустила моменты, когда мы зашли в парки для влюблёнышей: темное и тихое, особенно ночью, место. Даже бездомные его обходят стороной, даже собака лишний раз не гавкает в этот раз, да даже маленькие противные насекомые не трещали, но чего уж там: фонарики не светят! Будто перебиты все, но увидеть это пока сложно: "человеческие" глаза ещё не привыкли к этой тьме, насмотревшись огней, а "звериные" материализовывать неохота из-за усталости и расплавленности всего и без того разжиженного от гниения организма. Все видимо поджидало что-то, что-то очень страшное и явно не созданное местной природой, нечто откуда-то издалека. И подходя все ближе к родному, но сейчас такому чужому (а кому он принадлежал? Уж точно не нам) Старому домику-особняку, все сильнее усиливался... страх? Мы, людоеды, испытываем страх весьма редко, даже при хорошо вооруженных смутьянами: благая весть, что их силы пока не сильно нас бьют. Хотя, в первые их появления, много кто погиб. К примеру, почти вся Семья Кроновых (ох, и зачем они мне уже второй раз в голову лезут?), интересно, что мы, Велесовы, обошлись без потерь. Если, конечно, не считать шрамик на лице Петровича. Но то нечто было явно лучше, сильнее и страшнее любого смутьяна. Вдвойне оно пугало тем, что оно было неизвестно, кем. Это человек? Это зверь? Это что.? Мда уж, не факт, что в этот раз мы отделается одним лишь шрамиком. Не факт, что мы вообще вернемся с этого рокового отпуска, тем более, я. В эту роковую ночь все было как-то особо тихо и темно, что в парке, что в Старом доме. И чем сильнее мы близились к этому полу-разрушенному особняку, тем сильнее нарастала эта дрянь под названием "Страх". Ещё и неизвестно, где она росла: в желудочной ли полости, в голове, или вовсе где-то на конечностях, заставляя те дрожать, как осиновые листики... А может, страх уже везде разросся, как раковая опухоль? Неизвестно, но сравнение очень точно и умно. Что не менее странно, так это то, что Ирина и Александр, судя по всему, даже в ус не дуют от того, что в нашем особняке поселилось что-то злое, злее нас троих, даже вместе взятых.. По-белому им завидую. Во всю думая об этом зле, я, погрузившись в размышления о непонятном бесформенном и почти бестелесном зле, совсем не заметила, как мы уже минули этот страшный темный парк и, как тройка змей, доползли до своего Старого жилища. В окнах света не горит, стены - посерели, заплесневели и покрылись красивыми ветвящимися растениям. Последние на щупальца очень вкусного осьминога похожи, что во мне чуть было не проснулся голодок. Благо, не благо, но его быстренько заглушил страх. Древние ступеньки противно звенят и скрипят под нашими ногами, вход все ближе. Кажется, я чую запах зла! Он там! Шевелит своими некрасивыми страшными усиками, крутит выступом-головой, постоянно хлюпает слюной, левым углом псевдо-ротовой полости постоянно цыкает.. Это существо - просто воплощение мерзости. Что-то более отвратительное, чем эта пакость, представить тяжело, почти невероятно, а увидеть - ещё хуже... Хотя, мысль о том, что эти страшности сейчас прямо в нашем, пускай и уже ветхом и гадком жилище, меня ещё сильнее отвращает. Это как длинная жирная аскарида, поселившаяся в материнской плаценте. Чем ближе к этой злосчастным, тяжёлыс дубововым воротам (назвать эту огромную дверь, что выше меня где-то газа в полтора никак нельзя) тем сильнее нарастала страх: это Чудовище там! Свернулось себе в клубок, головой крутит, слюной брызжет, пачкает старый пыльный коврик. Простого человека бы от этого зрелища сразу стошнит. Благо, людоедам такие напасти не страшны, нас тошнить нечем. От того и чуть менее противно, но не сильно. Лампа, включенная тетей Ириной, слега озарила ветвистые лианы, укутавшие Старый дом. Кажется, сейчас это - единственный нормальный источник света в ближайший метрах сорока, а то и пятидесяти.