Загадочней только Тайга

— Пятифанов, я ж тебя предупреждал. Постоянно попадаешь в какие-то заварушки. Думал бы перед тем, как что-то делать.  Тихонов и Ромка остались вдвоём. Кирилла лейтенант отпустил: это было его первое попадание в милицейский участок, поэтому он отделался часовой нотацией.  — Я вопросы по-мужски решаю, ничего вы не понимаете, — Ромка фыркнул, отводя взгляд от лейтенанта. — По-мужски — не лезть в драку, а тебе лишь бы кулаками помахать. — А чё я должен был сделать? Он сам хотел со мной подраться. Если бы я первым не полез, то огрёб по полной. А так — парой синяков отделался, — Пятифан чувствовал, как болит левое плечо, коленка, а под глазом у него красовался огромный фингал.  — Ты отделался парой синяков, потому что Александра Федоровна побежала за помощью. Так бы от вас мокрого места не осталось, — Тихонов смотрел на него очень грозно, но не от злости, а от беспокойства.  — А вы по ней сохнете, да? — вдруг перевёл тему Ромка, не желая слушать то, как он его отчитывает. — Пятифан… — Не, признайтесь. Обещаю, я ей не скажу. — Что за глупые вопросы. Всё, Пятифанов, я звоню твоей матери, чтобы тебя забрала, — лейтенант со строгостью в голосе решил закончить эту тему.  «Не с Пятифановым же мне такое обсуждать… Да и я разве… сохну по ней? Что за бредятина. Она просто очень привлекательная женщина. А то, что она снилась мне… Всё, к чёрту это.» — Тихонов не мог сейчас об этом думать. Это было неправильно со всех ракурсов: она намного моложе, она из Петербурга, у неё другие ценности, он ей не подходит. Нельзя влюбиться в человека, с которым нет никаких шансов построить хорошее и стабильное будущее. Ему нужны серьезные отношения, а не коротенький роман с девушкой, которая потом уедет и построит семью с равным по духу и жизни.  — Отвезите меня к Саше. Не хочу домой, — вдруг серьезно сказал Ромка. — Что, батька твой опять злой?  Но Ромка ничего не ответил.  Тихонов знал о Пятифанове намного больше, чем казалось. Именно поэтому не стал наседать с вопросами, пытаясь выбить честный ответ. Он и так был в глазах Ромки, который, как бы не пытался скрыть все эмоции, выдавал всё своим видом. — Ну, поехали, оболтус. Рабочий день у меня всё равно закончен.

***

В её квартире было тихо, даже слишком тихо для того состояния, в котором она вернулась. Саша разулась, не включая свет в прихожей, прошла на кухню и села за стол, не подумав переодеться. В голове всё ещё всплывали обрывки случившегося: резкие движения, чужие голоса, перекошенное лицо Ромки. От этого внутри было неспокойно, будто что-то осталось недосказанным и опасным. Она думала о нём снова и снова. О том, как он не испугался, как полез вперёд, хотя был младше и слабее. Эта детская упрямость, смешанная с отчаянной попыткой защитить себя, пугала её больше самой драки. Она знала, что такие вещи редко заканчиваются одной стычкой, и от этой мысли сердце неприятно сжималось. Саша встала, открыла шкафчик, достала небольшую бутылку, которая стояла ещё с её приезда сюда, но она о ней совсем забыла. Налила совсем немного, ровно столько, чтобы не задумываться. Руки дрогнули, когда она поднесла стопку к губам, не ища удовольствия — ей нужно было притупить это чувство, приглушить тревогу хотя бы на короткое время. Алкоголь обжёг горло, оставив после себя тепло, которое медленно разлилось внутри. Она выдохнула и опёрлась локтями о стол, закрыв глаза. На секунду стало легче — не хорошо, но тише. Мысли всё ещё были с ней, но уже не так остро резали по ней. Саша сидела так несколько минут, слушая, как за стенами живёт вечерний дом, и понимала: переживания никуда не денутся. Она всё равно будет думать о Ромке весь вечер, до тех пор, пока лично с ним не поговорит об этом.  Но тишина, полная её чуть успокоившихся чувств и беспокойств, прервалась стуком в дверь. Сердце девушки подпрыгнуло, забившись сильнее, а она сама невольно закрыла глаза и протяжно выдохнула.  Чуть скользя по деревянному паркету в тонких колготках, она дошла до двери. Посмотрела в глазок, но голос за дверью оказался быстрее, чем её взгляд. — Саша! Это я, — голос Ромки она узнала мгновенно.  Но Ромка был не один. С ним был Тихонов.  «Он его довёз до меня? Очень мило с его стороны.» — отпирая дверь, думала она. Пятифан сразу же перешагнул порог, хотя Саша ещё не успела открыть дверь полностью. А Тихонов стоял перед ней, не заходя и ожидая её разрешения, будто она могла прогнать его, как самого нежеланного гостя. — Пятифан захотел к вам, я его решил отвезти, — словно оправдываясь, неловко промычал лейтенант. — Спасибо, — Саша кивнула благодарно, слыша, как Ромка уже расстегивает куртку и шлёпает на кухню. — А пожрать че-нибудь будет, Саш? — он остановился на кухне и задержал взгляд на пустой рюмке. — Да, могу щи разогреть. Будешь? — она повернулась к Пятифанову. — Конечно! Я ж мужик, мне хорошо питаться надо.  Саша снова обратила всё своё внимание на Тихонова, у которого от слова «щи» заурчал живот, так еще и предательски громко. И она заметила его взгляд, как у щенка, что услышал шорох упаковки от сосисок. — А вы, лейтенант, будете ужинать? — спросила она с легкой лукавостью в голосе, зная его ответ. — Ну… если можно. — Всё, проходите, раздевайтесь. Я сейчас поставлю щи разогреваться. Только дверь закройте, — и Саша ушла на кухню, чувствуя, как тревога почти вся ушла.  Ромка продолжал стоять, смотря на рюмку. — Это чё такое? — почти издевательски спросил он. — Ну, выпила рюмочку. Ты знаешь, как я за тебя испугалась?  — За меня не надо бояться, — он, пытаясь сохранить остатки своего мужественного вида, отвел взгляд. — Но мне приятно, что ты переживаешь. Саша усмехнулась, потрепав его по волосам.  На кухне было тепло и тесно. Так, как бывает, когда в небольшом пространстве вдруг становится больше людей, чем обычно. Саша поставила кастрюлю со щами на плиту и повернула ручку, прислушиваясь к знакомому, тихому звуку. Запах капусты и лавра быстро начал расползаться по комнате, смешиваясь с холодом, который Ромка принёс с улицы. Она хлопотала молча, привычно. Поставила чайник, достала из шкафа тарелки, аккуратно разложила ложки, отрезала несколько ломтиков хлеба и накрыла их полотенцем. Всё это в том же свитере, в котором она вела уроки, в юбке, стягивающей колени, в колготках, которые к вечеру слегка тянули кожу. Волосы были собраны в пучок, чуть растрепавшийся за день, и она то и дело поправляла выбившуюся прядь тыльной стороной ладони. Ромка сидел за столом, не ерзая, будто боялся что-нибудь нарушить. Он смотрел на неё открыто, не скрываясь: именно так смотрят дети, когда им просто хорошо от того, что взрослый рядом, что он занят чем-то простым и понятным. В его взгляде не было тревоги, только тихое доверие и ожидание. Домашнее, почти родное. А Тихонов стоял у стены, чуть в стороне. Он не садился, словно не до конца верил, что ему здесь место. Его взгляд всё время возвращался к ней, но не резко, не откровенно, а настойчиво, будто сам собой. Он видел, как она двигается по кухне, как тянется к полке, как наклоняется к плите, и в этом не было ничего показного. Обычные движения, обычная женщина — хотя в этом он был не до конца уверен. Но от этого внутри у него неприятно и голодно сжималось. Он вдруг ясно понял, как давно не видел ничего подобного: не аккуратности даже, а заботы, не направленной на него, но всё равно согревающей: домашняя еда, чайник, женщина, которая просто делает своё дело, не пытаясь понравиться. Его желудок отозвался глухо и честно, напоминая, что последний раз он ел что-то подобное давно: у Доронина, наспех, без этого спокойствия. Саша разлила суп по тарелкам, поставила их на стол и только тогда сняла куртку, словно вспомнила о себе. — Всё, ешьте, — сказала она просто и села на табурет рядом с плитой, даже не налив себе тарелку: есть совсем не хотелось, ничего в горло не лезло. Ромка потянулся к ложке сразу. Тихонов сел чуть позже, всё ещё ощущая, что смотрит на неё дольше, чем следовало. И в этом было что-то неправильное, но что-то до странного живое. — А я могу потом в приставку поиграть? — пережевывая капусту и закусывая хлебом, спросил Ромка. — Да, конечно. Только тихо. Я буду тетради проверять, — Саша улыбнулась, крутя в руках стопку, из которой недавно пила.  Дальше они ели молча. Ложки тихо стучали о края тарелок, пар поднимался лёгкими облачками и тут же рассеивался, исчезал в тёплом воздухе кухни. Ромка ел сосредоточенно, хоть и немного неаккуратно: он знал, что здесь он, как дома, поэтому он может быть не идеальным. Саша видела, что он голоден по-настоящему, по-детски. Особенно, после такого дня. Лейтенант ел медленнее. Не спеша, с той привычной сдержанностью, которая появляется у людей, давно отвыкших от домашней еды. Он делал паузы между глотками, будто не хотел торопить это ощущение: тепло, вкус, сытость, приходящую не сразу. Иногда он поднимал взгляд, но тут же опускал его обратно в тарелку. Саша сидела расслабленно, подперев щёку ладонью. Она не чувствовала голода — ни телом, ни мыслями. Всё, что ей было нужно, она уже сделала: накормила, усадила, убедилась, что им тепло. Этого оказалось достаточно. Она наблюдала, как они едят, и в этом было что-то странно успокаивающее, домашнее, простое. За окном уже давно стемнело, кухня жила своим маленьким, замкнутым миром, и Саша позволила себе просто посидеть рядом, не прокручивая в голове сотни мыслей, обычно отдающих неприятным и тревожным спазмом во всём теле. Но Ромка быстро доел тарелку и попросил добавки: — Ну, я сегодня геройствовал. Мне можно и ещё одну порцию. Саша посмеялась и налила ему ещё, с теплотой наблюдая, как он осиливает ещё одну такую же тарелку. А Тихонов, когда Пятифан попросил ещё, стиснул зубы. «Вот гадёныш мелкий… Я, может, тоже хочу добавки. Сто лет такого супа не ел. Это ж не женщина его готовила, а богиня какая-то! — хоть внешне он и не показывал ничего, внутри него бурлила сильная зависть. Такая мерзкая, тягучая и булькающая. Она своими разбрызгивающимися каплями попадала по всем внутренним стенкам, распределялась по костям, но большей своей частью поселилась именно в мозгу, — пусть доедает и чапает играть в приставку, дуралей малолетний.» Ромка быстро доел и с ободряющего взгляда Саши пошёл в другую комнату. — Ну, что, вкусно, лейтенант? — с легкой улыбкой девушка перевела на него взгляд, замечая, как он пытался съесть всё, до последнего куска капусты. — Очень. Давно такого не ел. — Добавки? — она повернула голову набок, словно хитрая кошка, и потянулась к его тарелке. — Александра Федоровна… я сюда не за щами приехал… — он тоже протянул руку к тарелке, будто защищаяся от её рук. И вдруг их руки соприкоснулись. Коротко, почти случайно, кончиками пальцев. Но этого оказалось достаточно, чтобы он на мгновение перестал дышать. Тепло от её ладони ударило резко, неуместно, словно кто-то плеснул кипятком под кожу. В голове тут же, помимо воли, поднялась мутная, вязкая волна — не мысль даже, а телесная реакция: как она выглядит сейчас сбоку, как мягко ложится свитер на талию, как её бедра обтягивает ткань юбки, которая слегка задралась. Эти совсем неуместные образы, слишком живые, слишком плотские для этой кухни, сразу же стукнули ему туда, ниже живота, заставляя всё тело пульсировать от резко нахлынувшего желания. Тихонов тут же прижал тарелку к столу сильнее, будто это могло вернуть контроль. Но контроль ускользал, как и давно отточенный до идеальности внутренний стержень, не позволяющий ему раньше такого. Мысли становились грубее, приземлённее, стыдно-человеческими: представление о тепле её тела, о близости, которой быть не должно, о том, как легко воображение перескакивает границы, если дать ему хотя бы секунду свободы. Его собственное тело отзывалось предательски честно, и от этого хотелось отвернуться от себя самого.  В голове, против воли, вспыхнуло чуждое и грязное. Совсем не то, что имело право возникать здесь, на её кухне, рядом со смехом Ромки из соседней комнаты, среди тарелок и домашнего запаха. Мысли были тяжёлыми, приземлёнными, лишёнными того света, который искрился вокруг неё всегда. И от этого контраста становилось ещё хуже. Лейтенант почувствовал, как становится жарко, как тело предаёт раньше мысли, и от этого внутри поднялась злость на самого себя. Саша руку убрала почти сразу. Даже не вздрогнула, а просто отдёрнула, будто задела что-то случайное, не стоящее внимания.   И всё же внутри у неё что-то неприятно кольнуло. Не от прикосновения — от мысли. От странного, внезапного стыда, которому не находилось логичного объяснения. Она вдруг испугалась, что это могло выглядеть двусмысленно:  он — взрослый мужчина, может подумать не то, может прочитать её действия, как посягательство на что-то слишком интимное, чего она совсем не имела ввиду. Саша тут же нашла себе дело: поправила полотенце, взяла пустую кружку, отвернулась к плите, вся спряталась в движениях. Тихонов сидел молча, всё ещё держа ладонь на тарелке, и смотрел в одну точку — на её спину. А потом, сам того не контролируя, начал следить за её бедрами, которые под влиянием его возбужденных тела и разума, казалось, просили, даже умоляли, чтобы он на них положил свои руки, погладил, опустился ниже, задрал юбку… Саша об этом не догадывалась, не чувствовала его взгляда, который, обычно, был плотным и тяжелым. И это было для него спасением. Он бы не выдержал, если бы она заметила, как сильно такое невинное прикосновение повлияло на него. «Господи, она что, меня приворожила?» — Тихонов не знал, чего ему хотелось больше: просто встать и уйти, чтобы больше никогда её не видеть, или положить ей руки на талию, прижаться сзади и зацеловать её всю от макушки до кончиков пальцев на ногах.  В конечном итоге он не выбрал ни то, ни другое. — Вообще, кхм, я приехал, чтобы узнать, всё ли у вас в порядке. Вы были так потеряны после сегодняшней драки… — его разумная сторона взяла вверх, и лейтенант попытался сгладить углы произошедшего, успокоить её и себя.  — Уже всё хорошо, — она обернулась, начиная немного прибираться на кухне. Тихонов был к этому не готов: увидев её профиль, он почувствовал, как в теле снова зашевелился только начинающий утихать огонь.  — Я рад, — он даже попытался улыбнуться, но не вышло. Ему было страшно от того, что она может заметить его чувства, идущие в разрез с атмосферой и ситуацией. — И… все-таки я с удовольствием съел бы ещё одну тарелку…

***

Услышав шаги хозяина, пёс радостно залаял, махая хвостом и ожидая хорошей порции внимания после целого дня одиночества. Тихонов вошёл в дом, сразу устало выдохнув и наклонившись к своему любимцу — единственному существу, которое держало его на плаву последние пару лет. Но сейчас у пса появился хороший конкурент. — Ну что, Байкал, теперь я не только о тебе думаю весь день, — Тихонов присел на корточки, позволяя Байкалу довольно облизать его, но пёс будто обиделся из-за этих слов и просто стоял, смотря голодными и недовольными глазами. — Ну-ну, не обижайся. Ты ж должен понимать, что с женщиной ты никогда не сравнишься: ужина мне не приготовишь, постель не согреешь…  Байкал оскалился, тихо рыча. — Нет, пойми меня правильно. Я тебя очень ценю и колбасу тебе купил, но она… Она ведьма какая-то! Щами меня накормила, возбудила, но вот только ничего у меня с ней не было… Он глупо улыбнулся, проходя на кухню, чтобы покормить пса. Внутри всё ещё держалось странное, глупое чувство, почти эйфория, после такого долгого и домашнего нахождения рядом с ней. Тихонов до сих пор слышал в тишине её нежный голос, пытаясь вспомнить короткие звуки её дыхания и вставить их в разного рода фантазии о ней: они были и похотливыми, полными горячих поцелуев, грязных перешептываний, звуков бьющейся кожи о кожу, и нежными, включающими в себя  долгие объятья, разговоры без доли осуждения, постоянные поиски взгляда её серых глаз. Тихонов зашёл на кухню, сел за стол, потянув руки к Байкалу и начиная трепать его за ухом, опёрся локтями о холодную поверхность. В голове снова всплывали обрывки вечера рядом с ней: её голос, её спина, её спокойствие. Мысль о том, что она красивая, пришла почти автоматически, а за ней другая, более тяжёлая, вязкая. Он поймал себя на этом и тут же почувствовал, как внутри что-то обрывается. Стыд накрыл резко, без предупреждения: он вспомнил об их огромной разнице в возрасте… Эта разница вдруг стала не цифрой, а пропастью. Он представил себя со стороны: уставшего, прожитого, с чужими годами за плечами, а потом — её, молодую, тонкую, почти невесомую. От этого стало физически неприятно, как будто он позволил себе лишнее, даже не сделав ничего. Как будто сам факт его мыслей уже был чем-то грязным. Лейтенант встал, прошёлся по комнате, раздражённо провёл рукой по лицу. Байкал уже успокоился и с каким-то человеческим беспокойством наблюдал за хозяином. Мужчину мутило не от желания, а от себя, от того, что он вообще способен так смотреть, так чувствовать. Что внутри него живет это: отвратительная мечта о девушке, что даже ни о чём не подозревает. Он чувствовал себя мелким, жалким, недостойным даже этих мыслей. Но если быть честным, то дело было не в совести, и далеко не в морали. Он знал: Саша никогда не посмотрит на него так же. В этом он был уверен до болезненной ясности. Он видел себя её глазами: взрослый мужчина, чужой, не из её мира. Смешной, если вдруг осмелится подумать иначе. Он не её уровень, не её жизнь, не её будущее. Эта уверенность резала сильнее всего. Он ненавидел себя не за то, что чувствует, а за то, что заранее проиграл. За то, что даже в одиночестве не имел права надеяться, за страх выглядеть жалким, за понимание собственной неуместности. — Надо тебя покормить, дружок, — вырываясь из ада, который люди называют самыми глубокими мыслями, почти прошептал Тихонов. Он взял колбасу, нож и порезал её на несколько кусков, отдавая Байкалу. Под довольные звуки жевания проголодавшегося пса, Тихонов пошел в спальню. «Нет, так продолжаться не может. Не ровня я ей. Она потом уедет, а я что, как дурак останусь тут и буду по ней страдать? Не должно быть такого. Надо найти себе обычную бабу и всё. А она не для меня, и я не для неё…» — он, не включая свет, лёг на кровать и уставился в потолок. В темноте стало тише, но легче не стало. Он лежал, прислушиваясь к биению своего сердца, и чувствовал только одно — тяжёлое, липкое ощущение собственной ненужности. И это ощущение казалось ему самым честным из всех.