Загадочней только Тайга

Саша проснулась не сразу, сначала был звук. Глухой, неровный, раздражающий. Где-то далеко, на границе сна, что-то гремело, шуршало, звякало. Потом запах — крепкий, резкий, чужой. Кофе. Она поморщилась, перевернулась на другой бок, но тишины это не принесло. Наоборот, шум стал настойчивее, будто кухня жила отдельной, слишком бодрой жизнью. Ночь и без того была рваной. Она несколько раз просыпалась, замирая в темноте, прислушиваясь к дому. А потом и к нему. Его храп пробивался сквозь стены, уверенный, тяжелый, совершенно бесстыдный. Такой, от которого невозможно не проснуться. Каждый раз она злилась, лежала, уставившись в потолок, и напоминала себе, где находится и почему. К утру раздражение осело где-то под кожей ровным, неприятным слоем. Она села на диване, провела ладонью по лицу и нехотя встала. Волосы были растрепаны, резинка потерялась ещё ночью, одежда помялась. Сейчас ей было всё равно. В этом доме она не собиралась никому нравиться. Дом вообще не располагал к утреннему уюту. Всё в нём кричало о холостяцкой, запущенной жизни: скрипучий пол, старые ковры, пережившие лучшие времена, запах табака, кофе и псины, смешавшийся в один устойчивый фон. На стенах ни фотографий, ни безделушек, только календарь с прошлыми месяцами, криво приколотый кнопкой, и выцветший плакат с каким-то давно забытым лозунгом. На тумбочке в коридоре были ключи, мелочь, служебная одежда, брошенная как попало. Дом, в котором не ждали гостей. Дом, в котором жили на автомате. На кухню она вошла медленно, щурясь от света. И сразу увидела его. Тихонов стоял у плиты в домашней майке, растянутой и явно не первой свежести, и старых спортивных штанах с вытянутыми коленями. Волосы были взъерошенные, будто он даже не пытался их пригладить, а щетина — уже заметная, тёмная. Он выглядел… обычным. Слишком обычным. Не лейтенантом, не человеком в форме, не тем, кто держит ситуацию под контролем. Просто мужиком, который проснулся раньше всех и не знал, куда себя деть. И его это мгновенно ударило. Он вдруг остро осознал, как нелепо сейчас выглядит. Как по-деревенски, неаккуратно, неопрятно. Захотелось машинально одёрнуть майку, пригладить волосы, хотя бы сделать вид, что ему не всё равно. Потому что ему было не всё равно! Чёрт возьми, ему хотелось, чтобы она считала его хотя бы… симпатичным. Не героем, не спасителем — просто мужчиной, на которого не против посмотреть без отвращения. Завтрак выглядел ещё хуже. Какие-то поджаренные сосиски, подгоревшие по краям, яйцо, пережаренное до сухости, кусок хлеба, брошенный прямо на край стола. Кружка с треснувшей ручкой, крошки, забытые с вечера, нож, лежащий прямо на клеёнке. Холостяцкая отрава в чистом виде. Пища не для утра, а для выживания. Она скривилась почти автоматически. — Это что? — пробормотала она хрипло, ещё сонно. — Оружие массового поражения? И фыркнула, не сдержавшись. Он обернулся — и в этот момент у него внутри что-то заметно сбилось с ритма. Он видел её такой впервые. Не собранной, не аккуратной, не той учительницей с ровной осанкой и контролируемым взглядом. И не тем эфемерным образом, словно созданным его больным воображением. А живой, домашней, растрепанной и с недовольной моськой, с опухшими от недосыпа глазами, с распущенными волосами, которые падали на плечи беспорядочными прядями. Она выглядела так, будто этот дом — её дом тоже. И от этой мысли у него стало странно тепло и тревожно одновременно по всему телу. Тихонов сразу заметил: ей здесь не нравится. В её взгляде было напряжение, в движениях — осторожная отчуждённость. Она будто проверяла пространство на безопасность, отмечала каждый лишний звук, каждый запах. И это резануло. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя здесь чужой, а тем более запертой среди его неубранной жизни, где всё говорило: «здесь нет места для тебя». — Завтрак, — коротко ответил он, чуть хмыкнув. — Не ресторан, конечно. Он хотел добавить что-то ещё, оправдаться, пошутить, сказать, что может приготовить лучше, если постарается… но не стал. Только крепче сжал кружку с кофе, будто она была последней точкой опоры. И тут между ними протиснулся Байкал. Старый пёс, услышав её шаги, поднялся, завилял хвостом и подошёл к ней почти торжественно, ткнувшись холодным носом в её ладонь. Саша замерла на секунду, а потом неожиданно для себя присела и почесала его за ухом. — Ну, здравствуй, — тихо сказала она. И голос у неё стал другим. Мягче. Байкал довольно фыркнул и прижался к ней боком. Тихонов смотрел на это и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Совсем немного. Но достаточно, чтобы утро перестало казаться совсем уж безнадёжным. В её лице мелькнуло тепло — короткое, почти незаметное, но настоящее. Ради пса. Не ради него. Но сейчас этого оказалось достаточно. — Вы серьезно собираетесь это есть? — выпрямляясь, она снова посмотрела на его тарелку.  Он что-то невнятно пробормотал, понимая, что с её стороны его завтрак выглядит, как каша из всего попавшегося под руку. — Это ужас, а не еда нормального человека, — она покачала головой и вдруг открыла холодильник. Там почти ничего не было. — Не густо, конечно, но можно с этим что-то сделать.  И вот тут он окончательно завис. Потому что видел это не как бытовую сцену, не как «женщина готовит на кухне». Он видел её. Женщину, от которой у него внутри всё давно уже перекошено и сбито с оси. Женщину, которую он любит — глупо, неуместно, опасно. И которая сейчас стоит у его плиты в своей одежде, злая, невыспавшаяся, с растрёпанными волосами… и почему-то кажется ему самой правильной картинкой в его жизни за последние годы. И ведь она готовит не ему. Он это понимал. Она просто не собиралась есть ту дрянь, которую он назвал завтраком. Она готовила себе. Из упрямства, из принципа, потому что иначе нельзя. Но от этого почему-то было ещё больнее и теплее одновременно. — Так. Вы — сели, — коротко сказала она, даже не глядя. — И сидите. Не мешайтесь. Вы слишком много пространства занимаете. Он сел. Послушно. Почти смешно послушно. Саша тем временем уже рылась глубже. Нашла пачку овсянки, прищурилась, проверяя срок, хмыкнула. Потом вытащила банку варенья — вишнёвого, липкого, явно кем-то подаренного и забытого. На секунду задумалась, открыла морозилку, нашла кусок масла. — Ну хоть это у вас есть, — пробормотала себе под нос. Она поставила кастрюльку, засыпала крупу, налила воды, потом замерла, снова полезла в холодильник и вдруг вытащила почти пустую бутылку молока. — Так… — она приподняла её, понюхала. — Ага. Скисло. Отлично. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но она бросила на него быстрый взгляд: — Молча. И он снова замолчал. Сковородка зашипела. Она нашла муку, яйцо, замесила что-то на глаз, очень уверенно, без рецептов, будто делала это тысячу раз. Пошли блины, немного неровные, домашние, приготовленные с душой. Запах кухни изменился окончательно: тепло, молоко, тесто, что-то до боли нормальное. Он смотрел, как она двигается, как хмурится, переворачивая блин, как закусывает губу, когда один рвётся, как раздражённо бормочет: — Мужики… Господи. Как дети. Без женщин вы бы тут просто вымерли. И вдруг ловит себя на мысли, от которой становится почти физически тяжело в груди: он бы хотел, чтобы это было правдой. Чтобы она действительно была той женщиной, без которой он «не может». Она тем временем уже поставила тарелки. Насыпала кашу, сверху ложку варенья, а рядом с некой гордостью стояли блины, масло, хлеб, нормальные бутерброды, а не его утренний позор. — Ешьте. — сказала сухо, словно приказ. Но он таким приказам только рад был. Он смотрел на стол, на неё, на Байкала, который крутился у её ног и явно считал, что она — лучший человек в этом доме, и чувствовал, как его окончательно накрывает. Женщина, которую он любит, готовит завтрак на его кухне. Да, пусть не для него, пусть из злости, пусть временно. Но это всё равно было слишком много для человека, который ещё вчера думал, что хоть что-то в своей жизни контролирует. — Нет, вы бы хоть побрились. А-то выглядите не как милиционер, а безработный алкаш, — Саша не съела много: ей и каши с вареньем хватило. А вот Тихонов закусывал кашу блинами, завернув в них сосиски с бутербродов, и запивал своим уже остывшим кофе.  — Побреюсь, — он не успел проживать всё и сказал.  — Не чавкайте. — Я стараюсь. Просто давно так не завтракал. Вкусно, — чем больше он ел, тем довольнее было его лицо. — А может вы это… ко мне переедете? С утра всегда так готовить будете?  — Не смешная шутка, — она с грохотом поставила кружку на стол. — Извините. — И я ж, вроде, подозреваемая. Детей всех в поселке переубивать хочу. Не забыли? — Александра Федоровна… Вы умная женщина, должны понимать, что никаких зацепок нет, а тут вы и… мне нужно вас проверить, — его голос совершенно не был похож на голос строгого милиционера, как бы он не старался. «Блять, я не могу сейчас спорить с женщиной, которая приготовила мне такой завтрак. Черт бы её побрал…» — он даже злиться не мог, чувствуя на языке приятную нежность блинного теста и привкус овсянки.  — Ну, конечно. Запереть меня у себя дома это поступок настоящего милиционера!  — Это вынужденная мера. — Хорошо, я не спорю! — в её голосе сочилось столько сарказма, что он аж немного покраснел. — Но вы знаете, как это всё выглядит?  — Александра Федоровна, это совсем не то, о чем вы думаете, — оправдания сразу же слетели с его губ. — А о чем я думаю? — Ну… что я решил воспользоваться своим положением и… — И соблазнить меня, да. — Если бы я хотел вас трахнуть, я бы сделал это еще ночью, — вылетело быстрее, чем он подумал. Саша тут же встала из-за стола, глаза у неё были по пять копеек. Она замерла на пару секунд, а потом со злостью и шоком сказала: — Да идите вы… к чёрту, лейтенант, — и быстро ушла в гостевую.  Он остался сидеть, будто его прибили к стулу. Воздух на кухне стал густым, вязким, таким, что его приходилось буквально проглатывать. Сердце билось не просто часто, а оглушающе, отдаваясь в висках, в груди, ниже, там, где тело уже не подчиняется ни логике, ни возрасту, ни званию. Стыд накрыл позже. Сначала пришло другое. Желание. Грубое, горячее, животное. От того, что она была рядом, от того, как встала резко, как в голосе дрогнула злость, как глаза расширились не от страха, а от удара по нервам. Он почувствовал это всем телом, как электрический разряд: от затылка до кончиков пальцев. Чёрт возьми, он хотел её. Не абстрактно, не «когда-нибудь». Сейчас. Тогда. В этот момент. Хотел так, что внутри всё стянуло болезненным узлом. И самое страшное — он не солгал. Он сказал это потому, что это было правдой. Потому что если бы дал себе волю, если бы не сдерживал себя ночами, днями, каждым грёбаным взглядом, то он бы действительно не остановился. Не из-за того, что она слаба или уязвима, а из-за того, что между ними — эта проклятая химия, от которой сносит крышу даже взрослым, умным, осторожным мужикам. «Вот кто меня за язык тянул? Мой вставший хер?» — он резко выдохнул и провёл ладонью по лицу. Она не испугалась. Она взбесилась. Вспыхнула, как искра в сухой траве. И это… это только сильнее его добило, потому что злость ей шла, потому что она была живая, горячая, настоящая — не хрупкая девочка, не эфемерный образ, а женщина с характером, с нервами, с огнём внутри. Его тело не верило в доводы разума. Ему было плевать на возраст, на работу, на то, что нельзя. Всё внутри орало: она моя. Хоть он и ненавидел себя за эту мысль, хоть понимал, что она не принадлежит ему и, возможно, никогда не будет. Когда она ушла, стало только хуже. Напряжение не спало, наоборот, оно осталось, сжало грудь, опустилось тяжестью вниз, превратилось в глухую, злую потребность. Он сидел в одиночестве, с пульсирующими руками, с натянутыми до предела нервами, понимая одну простую и ужасную вещь: он не напугал её, он запустил между ними что-то необратимое. И теперь отступать было поздно, ведь тело уже сделало выбор раньше головы. Но он надеялся, что вскоре забудет об этом, а иначе… «Иначе я реально её трахну. Если она будет не против…»

***

Дом опустел резко, будто вместе с его шагами из него вышло всё напряжение, но тут же вернулось, осев тяжёлым осадком. Щёлкнул замок. Глухо, окончательно. Саша вздрогнула от этого звука сильнее, чем хотела бы признать. Он ушёл в участок. А она осталась. Не пошла в школу — сказала, что заболела. И это была почти правда. Ей не хотелось ловить на себе взгляды, слышать шёпот за спиной, чувствовать, как поселок начинает перемалывать её имя. Здесь это делали быстро, слишком быстро. Сегодня ты учительница, завтра — «та самая приезжая», а послезавтра — уже кто угодно, даже убийца детей. Она не была готова к этому. Внутри было мерзко и тесно. Не из-за дома, дом был обычный, тёплый, чужой, но не враждебный. А из-за ощущения, будто её снова уменьшили, заперли, поставили под контроль, как тогда, в детстве, когда отец «знал лучше». Когда забота выглядела как решётка, пусть и невидимая, но давящая на самое больное — свободу, которую ей всю жизнь приходилось отвоевывать сначала у отца, потом у мужчин, пытающихся её запереть и потушить огонь внутри. И теперь то же самое, хоть и по другой причине. Наверное. Она долго не могла найти себе места. Ходила из комнаты в комнату, останавливалась у окна, потом включила телевизор, просто чтобы был шум. Шло какое-то старое романтическое кино, слишком медленное, слишком сладкое. Она свернулась на диване, сама не заметив, как задремала. Проснулась резко от слишком громкой музыки и слишком очевидного кадра. Герои на экране были слишком близко друг к другу, обнажены и явно занимались любовью. Саша тут же выключила телевизор и закатила глаза. — Ну конечно, — пробормотала она в пустоту. Чтобы хоть как-то сбросить это липкое чувство, она опустилась на пол рядом с Байкалом. Пёс тут же оживился, ткнулся мордой ей в руку, тяжело плюхнулся рядом. Он был спокойный, воспитанный, удивительно чуткий. Саша гладила его по загривку, чесала за ухом, и в этом было что-то заземляющее. Байкал явно её принял, без вопросов и подозрений. Потом она решила почитать. Полки у Тихонова были… ожидаемыми. Советская классика, какие-то потёртые тома, всё строго и без излишеств. Она уже почти взяла очередную книгу, когда взгляд зацепился за тонкое пособие, стоявшее как-то неловко, отдельно. Название заставило её замереть на секунду. Потом перечитать. «Несложные инструкции, как правильно заниматься любовными ласками и доводить женщину до оргазма». Саша тихо, очень искренне прыснула со смеху. — Серьёзно?.. — прошептала она, прижав ладонь ко рту. Это было настолько не вяжущееся с его суровым, собранным образом, что казалось почти сюрреалистичным. Саша ещё пару секунд смотрела на книгу, покачивая головой, потом аккуратно поставила её обратно — как улику, которую лучше не трогать. Смех быстро сошёл на нет. Она вытащила с полки Булгакова, «Собачье сердце», которое она читала ещё в школе, устроилась поудобнее и наконец почувствовала, как внутри становится тише. Слова легли ровно, привычно. Мысли перестали скакать. Дом всё ещё был чужим, а замок — всё ещё заперт. Но хотя бы на время ей удалось вернуть себе ощущение взрослого человека, а не девочки под арестом. Страница за страницей, шелест потертой бумаги и её медленно приходящее спокойствие смешались воедино. Веки снова стали тяжелеть, но она упорно продолжала проходить глазами по строчкам, с каждой буквой все больше вспоминая те времена, когда читала произведение впервые.  Её пробило на легкую ностальгию, образы прошлого вставали между ней и книгой, уже мешая понимать смысл прочитанного. Саша начала моргать медленнее, с каждым разом все сильнее окунаясь в омут мыслей, которые закручивались, словно воронка, затягивающая всю реальность в себя.  «Ну, вот опять…» — она мученически выдохнула и окончательно закрыла глаза, отложив книгу. Она помнила тот день, словно это было вчера. Ей шестнадцать лет, за окном зеленый май и из приоткрытой форточки доноситься запах сирени, посаженной еще очень давно под окнами их многоквартирного дома. Саша в своей комнате, только пришла со школы и легла отдохнуть, даже не сняв форму. И тут в комнату заходит её отец. — Сашунь, ничего мне рассказать не хочешь?  Она вздрогнула, сев прямо, и с удивлением посмотрела на него. — Пап, а ты чего не на работе? — она говорила так, будто её застали за чем-то очень неприличным. — Решил сегодня взять себе выходной. И заодно поговорить с тобой кое о чем, — Фёдор присел на край её кровати, серьезно смотря в глаза дочери, которая в такой ситуации стыдилась держать с ним зрительный контакт, ведь знала, о чём он. — Пап, ну ты же знаешь, что я у тебя уже взрослая. Я могу сама принимать решения… — Саша! Ты зачем с ним связалась? Чего тебе не хватает? Он же тебе не пара. Ты у нас умная, воспитанная и хорошая девочка, а он… хулиган из отвратительно семьи, — он взял её за руку, сжал сильнее, чем рассчитывал и хотел, чтобы она посмотрела на него. Может, хотя бы в её глазах он найдет ответ на свой вопрос. — Пап, я его люблю! И он меня тоже… — Саша начала почти заикаться, не выдерживая слов отца. Она не понимала, почему он так жесток. — Солнце моё, какая там любовь… он тобой воспользуется и бросит! Ты же для него, как трофей: красивая, умная, интересная, добрая и при деньгах! — лицо Федора омрачилось страхом, который готов был помешать всему.  — Это не правда, ты его совсем не знаешь!  — Ты с ним… уже спала? — от этого вопроса Саша залилась краской и вырвала руку из хватки отца. — Нет! Не спала я с ним! — слезы начали катиться друг за другом, оставляя легкое покраснение на коже. — Слава Богу… Сашка, слава Богу, — он не сдержался и обнял её, поцеловав в макушку, — прошу тебя, не водись с ним. Он тебя погубит, а, может, и убьет в порыве ревности. Ты у меня самая прекрасная жемчужинка, тебе не нужен моральный урод. — Но он правда хороший! — Саша стала плакать отцу в грудь, чувствуя его объятия больше как стальную клетку, чем утешение. — Нет, Саша, и ты потом поймешь это. А я не хочу, чтобы это случилось слишком поздно… — он отстранился и поцеловал её в нос, — с этой минуты ты под домашним арестом. Возможно, тебе это совсем не понравится, но я не хочу, чтобы ты связала свою жизнь с таким мужчиной. И ты меня потом поблагодаришь… Федор встал с её кровати и вышел из её комнаты, даже не оглянувшись, ведь не смог бы смотреть на слезы дочери. Его сердце разрывалось от любви и инстинктивного желания защитить её от любого, кто может хоть чуть-чуть ранить её. Но под пеленой своих чувств он совсем не замечал, как ломал её сильнее, чем кто-либо ещё. Она долго плакала, хотела позвонить, рассказать об этом кому-нибудь, но было некому. С таким «заботливым» отцом у неё не осталось никого, кроме младшего брата, который точно не поймет всю её боль. А маме было жаловаться бесполезно: она всё равно не уговорит отца, уже пыталась много раз, что оканчивалось лишь огромной ссорой, влияющей на всю атмосферу в доме.  Саша прижала колени к груди, чувствуя себя самым нелюбимым ребёнком на свете. Контроль и строгость отца совсем не походили на искреннюю любовь…  От воспоминаний было не убежать, особенно в такой обстановке. Она снова чувствовала себя точно так же: загнанной в угол девочкой,  которой не дали шанса хоть что-то доказать, а просто лишили возможности существовать самостоятельно.  Саша знала, что сейчас совсем другая ситуация, что так надо, что она правда подозрительная и не может ничего предъявить в противовес повешенным на неё обвинениям. Но от этого легче совсем не становилось.  «Как же Тихонов всё-таки похож на папу… Вот почему мне одновременно спокойно и страшно,» — эта мысль забралась прямо под ребра и кольнула в самое беззащитное место. Она тут же начала перебирать всё: то, как он побежал за ней в метель, чтобы довезти до дома; то, как он постоянно старался быть рядом, оправдываясь страхом за её безопасность. И даже то, что он закрыл её у себя, пока ничего не выясниться, теперь приобрело совсем другой оттенок. Как он всегда смотрел на неё, словно на самое хрупкое существо, что только встречал, как он  не оставлял ей возможности быть самостоятельной и автономной в его же глазах…  — Как же я это, блять, ненавижу! Ненавижу! — она взялась за голову и почти прокричала, отчего Байкал на ковре заскулил. И с этими словами на губах она погрузилась в глубокий сон.

***

Рабочий день не задался с самого утра,  будто его и не начинали, а просто продолжили ту же бесконечную ночь, только при дневном свете. В участке было душно, пахло бумагой, старым деревом и чем-то кислым, вечным. Тихонов сидел за столом, уткнувшись в папки, но строчки расплывались, буквы теряли смысл. Всё упиралось в одно и то же место — в пустоту. В пропавшего ребёнка, которого будто и не было вовсе: ни следов, ни свидетелей, ни нормальных зацепок. Он обзванивал, уточнял, переспрашивал. Одни и те же имена, одни и те же ответы. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Посёлок жил своей жизнью — глухой, вязкой, будто равнодушной к чужой беде. И от этого внутри поднималась злость, тяжёлая, бессильная. Такая, от которой сжимаются зубы и хочется ударить кулаком по столу, но нельзя: не поможет. Телефонный разговор с начальством был коротким и неприятным. В трубке — сухой голос, требующий конкретики, сроков, результатов. А у него — пустые руки. Тихонов говорил аккуратно, по уставу, подбирая слова, но между строк всё равно читалось главное: у него ничего нет. И это давило сильнее любых криков. Когда разговор закончился, он ещё какое-то время смотрел на телефон, будто тот мог внезапно зазвонить снова и принести спасение. Не принёс. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. И, как назло, вместо картотеки, ориентировок и схем: Саша, утро, кухня. Её растрёпанные волосы, недовольное лицо, тёплые движения, когда она готовила завтрак. И его собственные слова, грубые, прямые, слишком честные. Он вспомнил тот момент с болезненной ясностью: как внутри всё сжалось, как тело откликнулось мгновенно, как на секунду ему показалось, что он сейчас просто встанет, подойдёт и… сорвётся. Как набросится на неё, как на самое сладкое, самое запретное угощение. И как не сделал этого. Лейтенант резко выдохнул и потер лицо ладонями. Подумал, что это правильно, конечно. Так и должно было быть. Он взрослый, он милиционер, он отвечает не только за себя. Но от этого правильного решения было почему-то не легче, а только обиднее. Будто он снова что-то упустил, снова не успел, снова выбрал долг и снова остался с пустотой. Работа тянулась медленно. Бумаги перекладывались с места на место, подписи ставились машинально. Он выходил покурить, стоял на холоде, глядя в серое небо, и всё равно возвращался мыслями туда, где быть не имел права: к ней, к утру, к её злости, к той химии, от которой до сих пор ломило под кожей. А где-то в этом же дне, параллельно всему, продолжала жить главная боль — ребёнок, которого нужно было найти. Ради которого он вообще всё это делал, ради которого нельзя было позволить себе слабость, чувства, желания. Но они всё равно лезли, путались под ногами, мешали дышать. К вечеру он был выжат, как тряпка. Злой, уставший и пустой. И с этим ему предстояло как-то жить дальше. Перед его выходом из кабинета на очередной перекур — курить в кабинете не хотелось, хотелось ощутить мороз, который придавал хоть какую-то трезвость мыслям, — вдруг зазвонил телефон. Тихонов сразу же взял трубку, надеясь, что кто-то звонит сообщить важную информацию. Но потом он услышал знакомый женский голос: — Любимый, как ты? — это была Марина. Тихонов сжал зубы, пропуская воздух через них. Он молился, что ему звонят по делу!  — Марина, ты не вовремя… — это прозвучало больше устало, чем грубо. — Почему? Не рад меня слышать?  — Не в этом дело…  — Я слышу, что ты устал. Я могу приехать и тебя расслабить. Как тебе идея? — она продолжала гнуть свою линию: видимо, очень по нему соскучилась.  — Марина, у меня ребенок пропал, а ты тут со своим сексом! — лейтенант сам не ожидал, что сорвется на крик, после которого повиснет неприятная тишина. — Я поняла… но я уверена, ты справишься. Как такой мужчина может не справиться? — она попыталась его подбодрить, совсем не обижаясь на его слова. — Я человек, Марин, а не идеальная машина. Ничего у меня не сходится. Ни зацепок, ни свидетелей. Даже сама мама девочки ничего не видела, — он провел рукой по волосам, взъерошив немного вспотевшие пряди.  — Давай я все-таки приеду. Я слышу, тебе тяжело, хоть отвлечешься. Адрес твой я до сих пор помню…  В голове сразу же заорала мысль: Саша сейчас у него дома.  — Нет! Не надо! — Тихонов резко запротестовал и почти зло повесил трубку.  «Блять, этого мне еще не хватало! Домой ко мне приедет… Ни за что. Саша если её увидит, узнает… она ж мне не простит. Подумает, что я блядун последний, трахаюсь со всеми подряд. И тогда точно меня не захочет. Кому нужен неверный мужик? — его размышления прервал еще один звонок, — Марина решила перезвонить?» Он нехотя взял трубку, но услышал другой голос. Сердце остановилось на секунду, когда женщина на обратном конце провода заплакала.  Пропал ещё один ребёнок.