Загадочней только Тайга

Саша почти выбежала из спортзала. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и остаться где-нибудь на холодном полу школы, лишь бы не держать все эти эмоции в себе дальше. В ушах ещё гудела музыка, тело помнило его руки, его тепло, его дыхание слишком близко. И эти воспоминания, особенно, о его руках, которые, как ей казалось, готовы были поднять её и унести подальше от чужих глаз, чтобы больше не сдерживаться… «Если бы мы с ним были одни, он бы точно меня трахнул. Но была ли я против? Господи, нет…» — перед ней стали всплывать четкие образы, разгулявшиеся от алкоголя в организме в абсолютно развратную сторону.  Она четко видела, как он хватает её за ягодицы, как целует её в шею, как прижимает к стене и встает между её раздвинутых ног, что дрожат и прижимаются сильнее, как бы прося его ни за что не останавливаться. Саша была уверена: он бы просто положил её на пол, поднял ей платье до талии, снял бы с неё колготки и бельё, а потом, закинув её ноги себе на плечи, проник бы внутрь, еще долго мучая быстрыми толчками, пока она не потеряет способность кричать.  «Что за бред лезет мне в голову? Он же старше! Он мне в отцы годится! — она почти споткнулась на ровном месте, почувствовав ужасный стыд, но вместе с ним горячую тяжесть внизу живота. — Наверняка, он без всяких мыслей предложил мне потанцевать. А я — просто дура и всё себе надумала…» Она свернула в коридор к туалетам, почти машинально, спасаясь по привычке: вода, зеркало, закрытая дверь, а, значит, можно собраться. Значит, можно снова стать нормальной, спокойной, уравновешенной. Но ещё не дойдя, она услышала голоса. Девчонки. И даже несколько сразу. Всхлипы, сдавленный смех сквозь слёзы, кто-то ругался, кто-то жаловался, кто-то вслух прокручивал одну и ту же фразу: «Ну почему он не меня?..» Дверь хлопнула, заскрипел замок, кто-то уронил сумку. Саша остановилась, понимая, что встать рядом с ними сейчас, почти равно окончательно развалиться, позволить себе заплакать, признать, что её трясёт не от вина и не от музыки. Что это не просто нервы или волнение из-за большого количества людей рядом. Поэтому она развернулась резко и почти бегом пошла к лестнице, на которой никого не было, ведь все бродили по первому этажу. Саша поднялась на второй этаж, к своему кабинету, который должен был сейчас спасти её. Иначе она может сделать то, о чем пожалеет. Там было темно, тихо, почти стерильно по сравнению с тем хаосом, который творился у неё внутри. Она закрыла дверь, повернула ключ — щелчок прозвучал слишком громко, но будто обещал ей быть единственным островком спокойствия сейчас — и прислонилась к ней спиной, сползая вниз, пока ноги не перестали держать. Руки дрожали так сильно, что ей не с первого раза удалось снять туфли. Дыхание сбивалось, как после бега, хотя она всего лишь танцевала. Всего лишь танцевала. Всего лишь с Тихоновым, который, как ей казалось, готов был заняться с ней любовью в любой момент. Перед глазами снова и снова всплывал момент, словно до конца решив её замучать: его взгляд, когда музыка замедлилась, его рука у неё на спине, то, как он держал — не осторожно, не формально, а так, будто боялся отпустить, будто правда… влюблён. — Сука… — выдохнула она почти беззвучно. Голова гудела, мысли путались, накладывались друг на друга, превращаясь в липкую, тревожную муть. Она перешла грань. Это било в висках, пульсировало вместе с кровью, разгоняя последние остатки здравого смысла. Резкое возбуждение, не проходившее даже вдали от лейтенанта, и перманентное чувство вины за свои действия создавали безумную смесь, мешая ей успокоиться, подумать холоднокровно и прекратить вспоминать, как же хорошо было в его руках. «Я не должна была соглашаться. Не должна была так прижиматься. Не должна была закрывать глаза… — Саша вновь повторяла это про себя, хотя это ничего уже не изменит. — Он же милиционер. Дети в поселке пропадают, у него столько проблем, дел. И я тут. Мои чувства — просто обуза для него. Не нужно это ему сейчас. Да и никогда не надо будет. Я же просто девчонка, просто молодая училка, избалованная городская девочка. Ему нужна хорошая женщина. Тихая, покладистая, верная. И, самое главное, взрослая, устоявшаяся в жизни.»  Но он же сам позвал, он же сам держал так, как будто это было важно, так, как будто это значило намного больше, чем простое желание. От этого становилось ещё хуже, ведь, если он правда небезразличен к ней, то это его погубит. Время не то, и она — не тот человек, который ему нужен. Саша была уверена в этом настолько хорошо, что больно становилось. Она поднялась, прошла к окну, оперлась ладонями о подоконник. За стеклом: темнота, снег, редкие фонари. Всё такое привычное, спокойное, а у неё внутри полная каша из чувств, на которые она не имела право, и переживаний. Её тянуло обратно к нему и одновременно хотелось бежать как можно дальше, лишь бы уберечь и себя, и его от глупостей, что они могут совершить. «Если я сейчас позволю этому продолжаться…» — мысль оборвалась, не желая оформляться до конца. Она медленно провела ладонями по лицу, стараясь стереть следы паники, румянца, покрывающего всё её лицо пятнами, следы его присутствия. Села за стол, на своё место, туда, где всё всегда было под контролем. Где она взрослая, собранная и максимально рациональная. Но руки дрожь по всему телу не проходила, а сердце всё ещё билось слишком быстро. И больше всего её пугало не то, что она ушла, а то, что часть её — самая упрямая, самая честная, самая чувственная, — очень хотела, чтобы он пошёл за ней. Прошло минут двадцать. Может, больше. Время здесь тянулось вязко и неровно, будто специально издеваясь над ней. Музыка снизу доносилась приглушённо, как из-под воды: басы, смех, крики, но всё это было уже не про неё. Она сидела за своим столом, опустив голову на сложенные руки, глядя в тёмную поверхность дерева. Дыхание выровнялось, руки перестали дрожать. Мысли — нет, но хотя бы перестали рваться в разные стороны. Она почти убедила себя, что всё прошло,  что это был просто медляк, просто вечер, просто вино. И, возможно, ничего такого правда не произошло. Это только в её голове всё выглядело настолько гиперболизировано и ярко. И именно в этот момент в дверь неуверенно постучали. Один раз. Потом ещё. Саша вздрогнула всем телом, будто по позвоночнику прошёл разряд. Сердце подскочило мгновенно, предательски, как будто всё это время просто ждало сигнала. Она даже не сразу подняла голову, будто надеялась, что если не откликнется, всё исчезнет само. — Александра Федоровна? Вы там? — это был Тихонов. Он будто знал, как будто чувствовал, куда она побежит, где спрячется, где будет пытаться собрать себя по кусочкам. И внутри неё всё разделилась напополам. С одной стороны, она совсем не хотела его видеть, чтобы не усугублять эту ситуацию между ними. Но с другой, с самой чувственной и скрытой — Саша чуть не задохнулась от какого-то детского восторга, что он пошёл за ней, что он нашёл её, что он волнуется, а, значит, она не придумала себе ничего. Всё было именно так, как она это и видела. Саша встала со стула и на носочках, чувствуя через тонкую ткань колготок — туфли она же сняла у входа, — холодный пол класса. Её рука задержалась на ключе. Она обдумывала в последний раз: впускать его или нет? Откликаться или нет? И открыла дверь. Он стоял слишком близко. Не потому, что шагнул вперёд,  просто коридор был узкий, а он весь был натянут, как струна, и это чувствовалось даже в воздухе между ними. Тихонов замер на секунду, когда дверь открылась, будто боялся спугнуть её этим движением, этим дыханием, этим взглядом, который тут же зацепился за всё сразу: за её растрёпанные волосы, за покрасневшие щёки, за слишком живые, слишком настоящие и осознанные глаза. Его накрыло, словно он увидел её в первый раз. Словно она перед ним сейчас голая стояла. Двадцать минут он метался по спортзалу, делая вид, что следит за порядком, а сам ловил каждый силуэт, каждое движение, каждый проблеск черного платья и красной помады. Двадцать минут он убеждал себя, что она просто вышла на воздух, что сейчас вернётся, что не мог он вот так взять и напугать её. И всё это время внутри сидел тупой, липкий страх, который нагнетал и настаивал, что она сбежала от него, от его напора и чувств. Но вот она здесь, не попыталась скрыться окончательно, а просто решила сохранить дистанцию после резкого доверия.  Он выдохнул так тяжело, будто до этого не дышал вовсе. — Я испугался, что… — начал он и тут же замолчал. Все заготовленные фразы рассыпались к чёрту. Не было ни служебного тона, ни привычной уверенности, ни той маски, за которой он привык прятаться. Был только он — взрослый мужик, который стоит около школьного кабинета и смотрит на женщину, от которой у него подкашиваются колени. Ему хотелось шагнуть ближе, закрыть за собой дверь на ключ, тем самым отгородив её ото всех и оставить её только себе, прижать её к груди не грубо, не жадно, а так, как прячут что-то очень ценное от мира, чтобы она наконец перестала дрожать, убегать и прятаться от него. Он видел, что она на грани. Видел, как напряжены плечи, как она держит себя усилием воли, как будто любое неверное слово прозвучит и всё посыпется. И от этого внутри его что-то окончательно щёлкнуло. «Блять, хватит, — Тихонов уже не мог сдерживать этот поток в голове. — Просто возьми и скажи ей всё! Ты мужик, а не сопливая нюня. Если продолжишь бояться, у тебя её из-под носа уведут, и будешь потом дрочить по ночам, зная, что она с каким-нибудь уродом.» Он боялся по-настоящему, потому что понимал: если сейчас скажет — дороги назад не будет. Он не сможет потом сделать вид, что ничего не было. Не сможет снова смотреть на неё как на «Александру Фёдоровну», не сможет быть наполовину. Но ещё больше он боялся другого: что если не скажет, то потеряет её. — Я ждал вас, — наконец выдавил он, и голос оказался ниже, хриплее, чем обычно. — Думал… что вы ушли. Из-за меня. Он не отводил взгляда, смотрел прямо, открыто, слишком честно и влюбленно — и уже даже не пытался это скрывать. В этот момент он отчётливо понял: ему плевать, как это выглядит со стороны, плевать на школу, на поселок, на разговоры. На всё. Он чувствовал только одно: если он сейчас не будет мужиком, если снова спрячется за формальностями, он себе этого не простит. Ему нужно было сказать всё прямо сейчас или не пытаться больше никогда. И где-то глубоко внутри, среди страха и безумной нежности, родилась простая, пугающе ясная мысль: она должна быть моей. Лейтенант закрыл дверь за собой слишком тихо — и от этого стало только напряжённее. Несколько секунд просто стоял, глядя на неё, словно боялся спугнуть. Его лицо было напряжённым, челюсть сжата, плечи слишком ровные — он держал себя из последних сил. — Я просто… переволновалась. Столько людей было рядом. Я уже отвыкла от этого, — Саша нервно улыбнулась, оперевшись на свой стол. — Вашей вины тут нет.  Но они оба знали, что это враньё. Наглое и совсем неуместное. — Тогда я рад, Александра Федоровна. Он сказал это слишком официально и сам это понял. Слова прозвучали неуместно, как подобранный костыль, которым пытаются подпереть рушащуюся стену. В кабинете повисла пауза, такая густая, тягучая, почти осязаемая. Та самая, в которой каждое движение слышно слишком громко, а каждый вдох — будто чужой. Тихонов сделал шаг вперёд. Не резко, а осторожно, будто проверяя, не отпрянет ли она. Саша не отступила, только выпрямилась сильнее, словно собралась в тонкую, но упрямую струну. Он это заметил и от этого внутри него самого собрался огромный комок неуверенности и стыда.  Она старалась держаться. Это было видно во всём: в том, как она отвела взгляд к окну, где за тёмным стеклом маячила заснеженная школьная территория; в том, как провела пальцами по краю стола, будто искала там опору; в том, как слишком быстро заговорила снова. — И много кто из учеников сегодня… алкоголь принёс…? — она запнулась, явно хватаясь за первое, что прийдет на ум.  — Пару старшеклассников. Видимо испугались, когда узнали, что я прийду и проконтролирую, — он поддержал этот бессмысленный диалог, зная, что, в любом случае, они рано или поздно заговорят о том, что между ними. — Или влили в себя всё до начала дискотеки, — Саша попыталась пошутить, но не вышло. Хотя все равно вызвала у лейтенанта улыбку. — Мы в школе так и делали. Помню, как все учителя ходили и разнюхивали нас. — По вам и не скажешь. Я думал, вы в школе были тихой отличницей. — Отличницей я была, но совсем не тихой. Я в старших классах была хуже Ромки. Сбегала из дома, бухала у подружек и прогуливала больше половины уроков, — она усмехнулась, замечая, с каким удивлением Тихонов на неё посмотрел. — Я удивлен, — он даже не нашёл, что сказать, на секунду забыв, о чем изначально хотел с ней поговорить. — Почему? Потому что я не похожа на раздолбайку?  — Совсем не похожи. — Ну, теперь вы знаете.  Он не знал, что ответить и подошёл ещё ближе. Теперь между ними оставалось совсем немного, именно то расстояние, которое уже нельзя было назвать безопасным, но ещё можно было оправдать случайностью. Он чувствовал её легкий, неуловимый, совсем не резкий запах, который так подходил её натуре — вечно исчезающей, эфемерной и свободной. Чувствовал тепло, исходящее от неё, будто она была единственным живым источником в этом холодном классе. Саша это тоже чувствовала. И потому снова заговорила  быстрее, чуть нервнее: — Дети сегодня, конечно… перевозбудились. Я еле последний урок довела. Все только и думают о праздниках. — Да, — кивнул он. — Я заметил. Каждый второй сегодня пытался проверить границы дозволенного. Он поймал себя на том, что смотрит не туда, куда нужно. Не в окно, не на парту, не на дверь, а только на неё. На то, как она стоит, чуть наклонив голову, как её ресницы отбрасывают тень, как она старается выглядеть спокойной, хотя внутри у неё, он был уверен, всё так же ходит ходуном. Она говорила, а он почти не слышал слов, слушал только интонации, паузы, срывы дыхания. «Она тоже боится, — понял он вдруг с какой-то болезненной ясностью. — Она тоже чувствует… Блять, я её сейчас просто за руку возьму и потащу в ЗАГС. Доиграется ведь.» Тихонов сжал пальцы в кулак, чтобы не сделать глупость: не потянуться, не коснуться, не разрушить то хрупкое равновесие, на котором они сейчас держались. Он чувствовал, как внутри него медленно, неотвратимо выстраивается решение. Как будто всё, что было до этого — сомнения, страхи, попытки быть «правильным» — уже не имело значения. Он готовился, не к словам даже, а к шагу. К тому моменту, когда придётся перестать говорить о погоде, школе и детях и сказать то, что давно горело где-то под рёбрами. А Саша тем временем продолжала цепляться за эту бытовую, ни к чему не обязывающую болтовню, как за спасательный круг. — Музыка сегодня громкая была, — сказала она вдруг. — Я думала, в спортзале стены треснут. — Ага, — отозвался он. — Молодёжь любит погромче. — Я тоже любила, — неожиданно призналась она и тут же осеклась, словно сказала лишнее. — Раньше. Он посмотрел на неё внимательнее. И в этом взгляде уже не было ни служебной дистанции, ни осторожной вежливости. Только неизбежность, готовность к тому, что может разрушить всё, либо же, наоборот, сделать его самым счастливым мужчиной на свете. Он вдохнул глубже, понимая, что больше не может ждать. Ему нужно рассказать ей всё прямо сейчас, иначе он никогда не подберет момента лучше.  — Александра Федоровна… — начал он тихо. И в этот момент девушка подняла на него глаза. — Да…? — она знала, к чему это всё ведет, но до конца надеялась, что ей удастся избежать этого разговора. Хотя бы сегодня, сейчас. — Что между нами?  Вопрос повис в воздухе, как тонкая трещина в стекле. Ещё не раскол, но уже предчувствие того, что назад ничего не склеится. Саша не ответила сразу, и не потому, что не услышала. Наоборот, услышала слишком хорошо, но все слова застряли в горле.  В её груди резко стало тесно, будто туда запустили холодный воздух. Паника подкрадывалась медленно, почти ласково, обволакивая изнутри. Не резкая, не истеричная, а та самая, от которой немеют пальцы и хочется просто исчезнуть, не оставляя после себя следов. Она вдруг остро поняла, что не знает ответа. Ни правильного, ни удобного, ни честного. Она знала, что чувствует, но не знала, что с этим делать. Молчание затянулось. Секунды капали гулко, как вода из крана в пустой квартире. Саша смотрела на него, но взгляд будто скользил мимо, цеплялся за воротник формы, за тень на стене, за что угодно, лишь бы не утонуть в его карих глазах, которые сейчас могли за один миг лишить её всякого рассудка. Тихонов не торопил. Он стоял неподвижно, но внутри всё было натянуто до предела. Он уже понял: если сейчас сделать шаг назад — он потеряет её. Если шаг вперёд — может получить болезненный отказ. Но он всё равно выбрал вперёд. Медленно, почти неслышно он подошёл ближе. Так, что между ними остался только воздух, нагретый дыханием. Его рука поднялась неуверенно, словно он и сам до последнего сомневался, имеет ли право. Пальцы едва коснулись её щеки, но не чтобы притянуть, не чтобы заявить о себе. Чтобы успокоить чтобы спросить без слов, ведь язык её тело может сказать больше, чем голос, контролируемый до последнего здравым рассудком. Саша не отпрянула. Она замерла, будто её прибили к полу. Только губы дрогнули, и она машинально прикусила нижнюю — жест, слишком знакомый, слишком говорящий. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она чувствовала тепло его ладони, чувствовала, как от этого прикосновения по спине пробегает дрожь, как ощущение неизбежного, обволакивающего её чувства. Чувства, что она теряет здравый смысл рядом с ним. Тихонов смотрел на неё так, будто в этот момент решалась вся его жизнь. В этом взгляде не было ни давления, ни требования. Только огромная, почти наивная надежда, такая, какую страшно показывать взрослому мужчине. Будто ему было достаточно одного крошечного знака, одного слабого «да» между строк, и он бы пошёл за ней куда угодно. Хоть под венец, хоть в пропасть. Она молчала, но не отталкивала. И для него это значило больше, чем любые слова. — Я ненавижу неопределенность. Мне нужно четко знать, что происходит, — он прошептал это с еле слышимой болью, пытаясь её скрыть как можно лучше. От этого у Саши подкосились колени. — Я… Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — щёки сразу покраснели, ведь она прекрасно всё знала, но тянула до последнего. — Саша, — он резко назвал её по имени, отчего она аж вздрогнула. — Я вам хоть чуть-чуть нравлюсь…?  И в этот момент в дверь постучали и послышался голос Ромки: — Саша, что случилось? Ты тут? Голос Ромки ударил по классу, как резкий свет в глаза после уже привычной темноты. Саша вздрогнула так, будто её поймали на чём-то запретном. Реальность ворвалась слишком резко, слишком громко и в то же время спасительно. Тихонов замер. На долю секунды его лицо стало совершенно другим: тёмным, жёстким, опасным. Взгляд метнулся к двери, челюсть сжалась так, что на скулах проступили желваки. Внутри у него что-то рвалось с цепи. Он был в шаге, в одном слове, в одном её вдохе. И его просто выдернули, просто лишили ответа, который морочил ему голову на протяжении короткого, но для него очень значимого времени. — Долбанный Пятифанов…— процедил он почти беззвучно, так тихо, что это было скорее дыхание, чем слово. Потом, ещё тише, сквозь зубы, — нужно его уже в обезьянник посадить, чтобы под ногами вечно не путался… Он нехотя сделал шаг назад. Этот шаг дался ему тяжелее, чем если бы Саша его оттолкнула. Но прежде чем отойти окончательно, он посмотрел на неё пристально, жёстко, предупреждающе. В этом взгляде было всё сразу: злость, обида, желание и, самое главное, обещание. Мы к этому вернёмся. Не думай, что всё закончилось. И только тогда он отвернулся. Саша же почувствовала облегчение настолько сильное, что у неё на мгновение закружилась голова. Будто с груди сняли тяжёлый камень. Будто её вытащили из воды в последний момент, когда лёгкие уже начинали гореть. Ромка действительно её спас. Вроде бы. Но это чувство длилось недолго, а лишь как первая реакция, которая сменилась болезненным осознанием. На неё накатилась пустота. Та самая, глухая и тянущая. Разочарование тихое, болезненное, неожиданное даже для неё самой. Она вдруг отчётливо поняла: если бы в дверь не постучали… если бы он договорил… если бы она ответила… было бы лучше.  Она посмотрела на Тихонова, на его спину, на напряжённые плечи, и вдруг ясно осознала то, от чего до последнего пыталась убежать: он ей правда нравится. Не как фигура, не как иллюзия, не как случайное волнение, а по- настоящему, глубоко и опасно, ведь здравый смысл орал внутри, что так не должно быть, так нельзя. И ей стало страшно. Она не готова ни к его прямоте, ни к его чувствам, ни к тому, что может быть между ними. Она уже четко представляла эти отношения: созависимые, слишком сложные, вечно непонятные, но спасающие два глубоко одиноких сердца.  — Я здесь, — крикнула она Ромке через дверь, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Всё нормально. Я просто… ушла наверх. Она сделала шаг к двери. Потом ещё один. И каждый давался трудно, будто она уходила не из кабинета, а от чего-то важного, почти решающего. Перед тем как открыть дверь, она на секунду остановилась спиной к Тихонову. Не обернулась, ведь если бы сделала это, то могла бы не уйти. И дверь открылась. А их разговор так и остался незавершённым. От этого было больно уже им обоим. — А ты чего босиком? — осмотрел Пятифан её, догадываясь, что же произошло. Но эти догадки были далеки от правды. — Плохо что-то стало. То вино от Лилии Павловны подействовало не совсем так, как я планировала, — Саша попыталась расслабиться. Не удавалось. — Ну, я так и подумал, — Ромка усмехнулся, замечая глазами Тихонова, что стоял, не зная, куда себя деть: уйти или остаться. — А ты чего Полинку бросил?  — Не бросил, а пошел тебя искать. Испугался, вдруг что-то случилось. Полина в туалет ушла, прихорашиваться, — Ромка сразу при упоминании Полины засветился ярче новогодней гирлянды, повешенной в спортзале. — Случилось, но ты… считай, меня спас от этого, — она сказала это тихо, чтобы Тихонов не услышал.  — Я понял…  Она наконец надела туфли, неловко, на весу, будто руки всё ещё дрожали. Сердце никак не хотело успокаиваться, колотилось где-то в горле, мешало дышать. Она чувствовала спиной взгляд Тихонова. Он всё ещё был здесь. Стоял слишком близко и слишком далеко одновременно. — Александра Фёдоровна, — произнёс он наконец, официально, как будто этим словом можно было вернуть себе контроль. — Я пойду. Мне… нужно дальше следить за дискотекой. Он сделал паузу, короткую, но в ней было слишком много несказанного. — Если вам вдруг снова станет плохо — сразу скажите кому-нибудь. Хорошо? Он смотрел только на неё. Даже не на Ромку, будто того вовсе не существовало, хотя минуту назад он проклинал его за вмешательство. В голосе лейтенанта не было строгости, только усталость и глухая тоска, которую он не смог спрятать. Он прощался, но не отпускал. — Хорошо. Спасибо, — Саша кивнула. И вот в этом «спасибо» было всё: и благодарность, и извинение, и просьба больше не продолжать. По крайней мере, сегодня. Тихонов ещё секунду постоял, словно надеялся, что она передумает, что скажет что-то ещё. Хоть что-нибудь. Но она молчала. Он развернулся и ушёл по коридору — быстро, почти резко. Так уходят, когда иначе не получается. Саша проводила его взглядом и вдруг отчётливо поняла: в следующий раз она не убежит. Он добьется своего.  Ромка вошёл в класс, и Саша закрыла за ним дверь на ключ. — Вы че тут, трахались? — теперь, когда они были наедине, Пятифанов мог позволить себе так выражаться.  — Нет! Но лучше бы так! — девушка протяжно застонала, не скрывая эмоций.  — Он к тебе приставал? — Нет… Или да… Я не знаю как это назвать, Ром! Это… полный пиздец! — Саша просто села на пол, наплевав на платье, на каблуки, на всё. — Он че, тебя замуж позвал? — Ромка не понимал, что произошло и почему она настолько встревожена. — Что?! — Ну, видно же, что он по тебе сохнет.  — Мы знакомы с ним меньше месяца!  — И че? Он же мужик не тупой. Видит хорошую женщину и всё, — Рома сел рядом с ней. Хотел положить руку ей на плечо, но сдержался. — А я почему? Почему мне он нравится!? — Саша почти закричала, сама себя не понимая. — Ну, нахуй… Саш, ты шутишь, да? — он придвинулся к ней ближе, теперь они сидели в паре сантиметров друг от друга. — Нет, это вообще не шутка… — Тогда, это реально пиздец. И Саша закрыла лицо руками. Слёзы резко подступили к глазам, и Рома, заметив это, обнял её, как она обнимала его тогда, когда ему было совсем плохо. Они сидели так долго. Музыка снизу несколько раз менялась, кто-то бегал по коридору, хлопали двери, а в классе было тихо и тепло. Саша рассказывала всё: как Тихонов подошёл, как держал, как ей было хорошо и страшно одновременно. Как хотелось исчезнуть и остаться в ту же секунду. Ромка слушал, иногда матерился, иногда просто кивал и крепче сжимал её плечи.  Она успокоилась только через полчаса, но внутри дрожал остаток того, что нельзя было выплеснуть Роме. Это нужно было сказать Тихонову. Нужно было решить это с ним, пока всё не стало хуже. Только после этого она смогла бы успокоиться до конца.