За гранью добра, зла и школьных шуток

«Promise me this: Professor Anaxa's vision of the "New World" is absolute»

— Phainon. «For the Sun is Set to Die: Hero, Honor That Crimson Call»

Актовый зал университета тонет в гуле голосов, напоминая Анаксе школьную столовую перед большой переменой. Разговоры перекатываются от ряда к ряду, создавая фон, от которого гудит в висках. Анакса сидит в первом ряду, и спинка стула могла бы быть для него излишней, ведь каждая напряженная клетка в твердой осанке напоминает о привычке быть в радиусе чужого внимания. Неважно даже, смотрят ли сейчас – он и так знает, что могут, пока пальцы непроизвольно сжимают ручку той самой марки, что он использовал еще в старших классах. Черная, дорогая, подарок от отца за победу на олимпиаде. «Настоящий ученый ценит свои инструменты», — говорил отец тогда. Анакса так и не признался, что через неделю Фаенон «случайно» уронил ее в унитаз. Пальцы привычно касаются запястья, где под манжетой рубашки тянется бледная полоска шрама – напоминание о детском эксперименте, закончившемся не по плану. Не катастрофой, конечно, но так, чтобы остаться надолго. Как и все в его жизни. Экран за спиной ректора вспыхивает синей вызывающей надписью: XXI МЕЖДИСЦИПЛИНАРНЫЕ ДЕБАТЫ. «ПРОГРЕСС ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ: ГДЕ ГРАНИЦА?» — В этом году тема «Прогресс любой ценой: когда наука перестает быть благом?», — голос ректора гремит под сводами, но Анакса уже не слушает. Витает где-то в своих раздумьях, делая короткие заметки, пока улавливает происходящее зрением. Ректор поправляет очки, и Анакса ловит себя на мысли, что эти стекла гораздо толще, чем год назад. Стареет. Поворот головы – в дальнем ряду замечает движение. Белые волосы, легкий наклон плеча в сторону собеседника. Профиль, который не нужно рассматривать, чтобы узнать. Фаенон. Тот вальяжно развалился на сиденье, болтает с соседом, и вдруг, будто почувствовав взгляд, – оборачивается в ответ. Глаза встречаются почти через весь зал. Анакса резко отворачивается, но уже поздно – в груди разливается то странное тепло, которое он так ненавидит. Рядом ерзает Кенида, ее ладони, обведенные старческими пятнами, перебирают брошюру с тезисами. Анакса даже не заглядывает, потому что знает – там аргументы десятилетней давности. «Двигатель без этических рамок нарушает базовые принципы оценки рисков». Как будто они все еще жили в эпоху, когда ученые верили в объективность данных. Слова, которые застряли в чужой голове и не изменились, сколько бы мир ни падал вперед. Не было ни пандемии, ни климатического коллапса, ни восстаний алгоритмов. Две сотни лет назад «риском» считали вакцинацию, пятьдесят лет назад – генную инженерию. Если бы мир продолжал их слушать, то люди до сих пор лечились бы кровопусканием. Этика остается всего лишь голосом большинства, а большинство всегда боится того, что не понимает. Прогресс никогда не бывает безопасным. «Опять эти показушные турниры», — проносится в голове, пока наблюдает, как Кенида наклоняется к своему фавориту с кафедры. Высохшие пальцы с дорогими перстнями, что были явно подарком какого-то фонда.. или, быть может, бывшего мужа, театрально прикрывают рот, но Анакса знает и этот жест – так она шепчет сплетни. Теперь шепчет о нем. Всегда о нем. Поведение уж слишком знакомо, ведь так она говорит то, что не должно попадать в протокол. Когда-то это были «опасные методы», потом – «нестабильный характер». Слухи, в которые не нужно верить, чтобы они работали. Эта женщина умела бросать их так, дабы зацепить, а потом отступить, оставив тень на репутации. В памяти вспыхивает вечер: конференц-зал, аромат кофе и мебели, старые микрофоны, и как Кенида, едва улыбаясь, на прямой вопрос одного из профессоров отвечает «человек с таким уровнем напряжения может допустить ошибку, которую потом не исправить». И все, дальше можно было говорить о результатах его работы сколько угодно, но в зале уже шевелились головы и перешептывались. Анакса ловит взгляд ее «любимчика», розовощекого мальчишки в очках с синими линзами. То мода или защита от экранного излучения – разбираться особо не хочется. Паренек быстро отводит глаза, но не раньше, чем Анакса видит в них знакомый блеск. Смесь любопытства, страха и… восторга? Ну конечно, она уже нашептала ему, что Анаксагор – «опасный радикал». На коленях перед Кенидой лежит ее фирменная термокружка с надписью «Publish or perish». В прошлом году она громила в этом же зале исследования CRISPR, а теперь делает вид, что всегда поддерживала генное редактирование. Этические категории, как и все прочее, подчинены локальному вектору целесообразности: в текущей конфигурации выгод Кениды этика тождественна ее интересам. Ректор кашляет в микрофон, Анакса механически кладет руки на подлокотники. Эти дебаты – такая же игра, как и все в университете, где фигуры переставляют не ради истины, а ради победы на бумаге. Но если уж играть, то так, чтобы сожгли заживо на костре из их собственных регламентов. — От кафедры когнитивных исследований… Бас ректора доносится словно сквозь воду. Высокие частоты гаснут быстрее из-за дешевых динамиков, купленных университетом в рамках оптимизации бюджета. Анакса уже открывает рот, чтобы назвать фамилию тихой и безотказной Кастории, одной из своих лучших студенток, когда с галерки, оттуда, где обычно кучкуются безразличные студенты, перешептываясь и листая соцсети, раздается: — Меня. Голос. Тот самый. С выраженными признаками избыточной выразительной артикуляции. Грубый, с хрипотцой от постоянного смеха, но сейчас намеренно четкий. Анакса не реагирует сразу. Сначала он замечает, как замирает силуэт Кениды, как на соседнем ряду вздрагивает девушка с кафедры биоэтики, – та самая, что год назад доказывала необходимость моратория на генетические эксперименты, – будто ее ударили током. Как ректор неуверенно прикрывает рот ладонью. И только тогда, когда уже невозможно было не обернуться, ресницы трепещут, пока зрачки находят нужный вектор. Зал взрывается каскадной реакцией шепота. Волна возмущения катится от первых рядов до самых последних, сбивая дыхание, заставляя людей переглядываться, перешептываться, перебирать бумажки. Анакса наконец видит Фаенона, все так же развалившегося на сиденье, но теперь с поднятой рукой. Его белые волосы торчат в разные стороны, будто он секунду назад встал с постели, а под глазами красуются свежие синяки. Вероятно, поспать ему не удалось. Только вот во взгляде не привычное баловство, не дерзкий огонек, а вызов, четкий, холодный, осознанный, как скальпель, поднесенный к горлу. — Это… шутка? — Кенида поднимается, и ее пиджак почти трещит по швам. Слишком резкое движение для такой дорогой ткани. Фаенон щелкает языком, будто издеваясь над неотесанным ребенком, – звук, от которого Анакса непроизвольно сжимает кулаки. — Нет, — медленно встает, вытягиваясь во весь рост. — Я серьезен. Ну, почти. И если вдруг я шучу, то почему никто не смеется? Осматривает аудиторию для доказательства собственных слов. Окружающие внезапно замирают, пытаясь стать практически невидимыми, а десятки глаз тупятся. Кто-то нервно кашляет, кто-то перекладывает бумаги, кто-то увлекается изучением собственных ногтей. Вокруг слышатся сдержанные смешки. Анакса чувствует, как по спине бегут мурашки – знакомое ощущение, когда Фаенон начинает свою идиотскую игру. И только тогда Анаксагор поднимается на ноги. — Вы даже не с этого факультета, — шипит Кенида сквозь зубы. — Профессор права, — голос Анаксы звучит ровно, но внутри все сжимается. Он видит, как сужаются голубые глаза Фаенона. Однако, тот уже улыбается, что есть ничто иное, как «а ты попробуй меня остановить». — Зато я единственный, кто добровольно согласился, — Фаенон раскидывает руки. — Разве не в этом суть демократии? Или у вас, ученых, свои правила? И гогочет. Каков тупица… Так. Именно так он смеялся, когда выливал мне клей в портфель. Тишина. Ректор прочищает горло, явно не зная, как реагировать, и Анакса закрывает глаза в момент всплывающего образа.. Воспоминание, отпечатанное на губах вкусом железа, что невольно хочется провести кончиком языка, стирая запекшуюся кровь. Ресницы соприкасаются, и в памяти без разрешения, всплывает картинка. Школьный двор. Летний свет. Он идет вдоль футбольного поля, держа подмышкой журнал, который попросили отнести учителю физкультуры. Шум игры доносится сбоку, но это просто фон. Не его мир от слова «совсем». Толпа, которая живет скоростью, выбросом, синхронным криком. А он лично всегда считал, что те, кто бегает за мячом, гонятся не столько за победой, сколько за тем, чтобы не оставаться с самим собой. Умственная тишина для них невыносима. Мяч ходит по кругу. Старшеклассники орут что-то друг дружке. На противоположном конце поля светлая макушка Фаенона. Слишком далеко, чтобы это имело значение. Да и при учителе никто не будет… — Эй, пасуй мне! — голос, к которому он тогда не прислушался. Черт. И все. Резкий, тяжелый, чужой глухой звук… А потом мир сразу взрывается вспышкой боли. Что-то твердое, с упругой злобой, впечатывается в переносицу. Воздух вылетает из легких, ноги спотыкаются о собственный шаг, колени подкашиваются. Перед глазами мелькающая темнота, в ушах звон. Анакса пытается успеть выставить руку, но уже чувствует, как меж пальцев течет кровь. Где-то сбоку раздается смех, а за ним выкрик: — О-о-о! В яблочко! Он моргает, пытаясь сфокусировать взгляд, и видит, как из толпы выходит Фаенон. Легкая улыбка, показная непринужденность, это же шутка для своих. — Сорян, мяч выскользнул. Но пас принял четко. Слова звучат так, будто он щедро делится частью своей популярности. У Анаксы сжимается челюсть, даже не от боли, а от того, как этот человек умел развернуть все в шутку, даже когда на самом деле целился. Сука. Кровь уже стекает по губе, смешиваясь с пылью. Рубашку можно выбрасывать. — Ой-ей, кровищи… — чей-то голос, но Анакса уже хочет только уйти. — Вы двое, на поле, — вмешивается тренер. — А ты, помоги ему до медпункта. И опять смех, на этот раз громче, на прощание: — Ты слишком серьезный, Анакса! Расслабься! Он так и не ответил тогда. Стоял, чуть согнувшись, чувствуя, как капли падают с подбородка на землю, оставляя темные точки на земле. И если футбольная площадка представляла в тот раз открытую местность и чужое поле битвы, то в актовом зале, в котором главенствующая роль отдана Анаксагору. Мяч в лицо был внезапным ударом; поднятая рука и дерзкое «меня» – та же гадкая подача, только обернутая в академическую вежливость. Такой же прилюдно брошенный вызов исподтишка, который можно ощутить почти на физическом уровне. Медленно взмахнув ресницами, Фаенон все так же смотрит на него. Смотрит, будто в зале они вдвоем и никто больше. Ни ректора, ни шумной толпы, ни этих стен, увешанных баннерами о «границах прогресса». — Ты… — Анакса делает шаг вперед, но тут же останавливается от странной, колкой смеси воспоминания и настоящего. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти врезаются в ладони, чтобы боль удержала равновесие. Ведь на школьном дворе он тоже пытался не вытирать кровь при всех, дабы не дать никому удовольствия видеть слабость. Фаенон уже не ухмыляется – смотрит прямо и серьезно. — Я хочу участвовать. Добровольно. Разве не этого хотел бы любой преподаватель? Вопрос звучит как издевка, но упакован в безупречную форму. Анакса не слышит просьбу, а лишь постановку условия: либо твои принципы работают и для неудобных, либо они декоративны. Он берет паузу, дает мыслям встать в строчку. Если исключить его, то получится «отбор по удобству»: подмена исследования комфортом. Любое обсуждение, претендующее на честность, обязано выдерживать присутствие тех, кто способен разладить привычный ход. Иначе это не процесс, а имитация. Подлинное участие – это когда в систему допускают не потому что приятно, а потому что необходимо для полноты картины; когда несогласие не помеха, а инструмент проверки. Исключение по личным основаниям превращает критерии в частные санкции. Это не метод. «Прогресс любой ценой: где граница?». Иронично, но граница начинается здесь, в этом решении. Прогресс – это не комфортное движение внутри соглашающейся группы; это столкновение позиций, риск провокаций, проверка устойчивости системы. Если метод не выдерживает возмущений, он плох. Риск контролируют не запретами, а рамками: четкой формулировкой задач, одинаковыми требованиями к аргументации, фиксацией выводов. Тогда участие не подарок и не амнистия, а нагрузка на систему – тест на ее несгибаемость. Анакса поднимает взгляд. Боль от ногтей в ладонях собирает внимание в точку, но решение сложилось раньше этой боли, как формула. — Хорошо, — слово срывается с губ прежде, чем Анакса успевает подумать. Разрешить. Допустить. Дать Фаенону мяч, который тот обязательно попробует отправить в лицо, но теперь на его поле. — Пусть участвует. Зал ахает одним единым вздохом, Кенида дергается первой, прижав папку к груди, но тут же начинает размахивать ею, словно тревожным флагом. — Вы с ума сошли?! Он же даже... он... — задыхаясь от возмущения. — ...Он же… Какие у него могут быть аргументы? Анакса поворачивается к ней с такой плавной, хищной грацией, что Кениде инстинктивно приходится отпрянуть. В глазах горит холодный огонь, который видели лишь немногие. Обычно он предвещал чье-то публичное научное самоубийство, где после его вопросов на защитах диссертаций авторы сами переставали верить в свои выводы. — Если он проиграет, — Анакса обводит взглядом зал, — это будет мое личное поражение. Пауза. Губы вздрагивают в намеке на то, что знал только один человек в зале. — А если выиграет... Тем хуже для ваших представлений о гениях. Он вновь переводит взгляд к Фаенону. Мгновение, и тот хлопает ресницами, с этой нарочитой, издевательской простотой, повторяя старую, добрую роль «невинного». А потом слишком медленно улыбается. Гул зала постепенно спадает. Кенида что-то шипит, ректор разводит руками, а Анакса уже думает, о том, что теперь ему придется готовить этого идиота так, будто от его речи действительно зависит результат. Пусть бы лучше снова врезали мячом. Было бы проще. И следующий день начинается с какофонии. Сквозь стены доносятся голоса, чей-то смех, а внутри – глухие удары от первокурсников с его кафедры, которые вытаскивают из лаборантской дубовый стол, противно скребя ножками по паркету. А может университет и сам против того, чтобы он думал спокойно. На диванчике у окна Фаенон, развалившийся, словно пришел не на подготовку к публичной интеллектуальной дуэли, а на беседу с друзьями в баре. Анакса возвращает к нему взгляд и в который раз повторяет: — Этика – страх поколения, что не успевает за прогрессом, — и тыкает в верхнюю строчку на странице, пока светлая голова тяжело вздыхает, пытаясь вспомнить, почему эта чудо-идея «доказать и исправиться» вообще пришла ему в голову. Может она была не результатом глубокой рефлексии, а импульсом, примерно таким же, каким он когда-то кинул мяч. — Ты хочешь, чтобы Кенида сожрала меня заживо, профессор? — Фаенон приподнимает бровь, и уголок губ тянется в кривую ухмылку, которую Анакса предпочел бы забыть, особенно вспоминая, что ее переносное значение: «Ну давай, умник, выручай». — Читай, — Анакса неожиданно ловит себя на том, что дольше обычного держит взгляд на лице напротив. А это опасно, ведь любое замешательство может стать оружием в руках Фаенона. — Ах, я так и знал... Ай! — Фаенон глупо жмурится от неожиданности, когда его хлопают свернутыми листами бумаги по голове. Чтобы не развивать эту сцену в очередной обмен репликами, Анакса сразу же отодвигается в сторону. Закатывает глаза, откидываясь в кресле, берет карандаш и начинает методично помечать тезисы в своем экземпляре. — Мы не отменяем этику, а лишь показываем, что ее границы иллюзорны. Лучше сохранять дистанцию. — Начни с вопроса «Что считалось этичным сто лет назад?» — Ну… — Фаенон трет лоб тыльной стороной ладони, ощущая это театральное затягивание момента, как в те разы, когда он приходил на олимпиаду по физике без ручки и ждал, пока кто-то из младших, включая Анаксу, вынужден будет протянуть запасную. — Опыты на людях без согласия, лоботомия… — Именно. Анакса кивает и указывает на один из тезисов, плавно наводя на верную мысль. — А теперь скажи, если бы тогдашние этики запретили любые рискованные практики, что в итоге было бы с медициной? — Хз, мылись бы мочой и молились на подорожник, — лениво тянет Фаенон. — Но теперь-то другое время. Анакса только на секунду позволяет себе едва заметную усмешку. Это «теперь» он собирается развернуть против Кениды, а Фаенон – инструмент, который можно направить в должную сторону. Даже если он шумный, самонадеянный и слишком хорошо знает, как выбить из него реакцию. Тем лучше. — Ошибаешься. Сейчас ты услышишь все те же аргументы, что это неестественно, что мы не боги и что последствия неизвестны. В девятнадцатом веке так же говорили про вакцины. Фаенон заливается смехом, от которого в аудитории обычно поворачиваются головы, но Анакса встречает его прищуром, не имеющим прямого вопроса, однако с отчетливо заметным недовольством. — Считаешь, что Кенида, как те бабки, крестится на паровозы? Либо так, либо куда было бы забавнее при таком раскладе, если Кенида из той категории людей, которая не то, что крестится, а молится на паровозы. Когда едет поезд, как обычно, как в любой другой день, и она бы: «Ах, это ДТКППТК…..10,20,15.. А-а-а-а-а!» Ладно, все утрировано, персонажи вымышлены. На секунду в памяти вспыхивает случайный кадр. Не ясно, почему сейчас и зачем. Школьная библиотека, пахнущая пылью и старой бумагой, и Фаенон, вытаскивающий с верхней полки учебник, который Анакса, будучи на год младше, уже прочел от корки до корки. А также почти безразличное: «Знаешь, умник, иногда твои ответы бесят сильнее, чем молчание». Но то в прошлом, а теперь Анакса готов говорить, даже если это будет раздражать всех вокруг. — Нет. Не просто «нет». Абсолютно точно нет. Кенида не из тех, кто боится нового. Она другой породы – хитрой, изворотливой, той, что может завести прогресс в тупик не потому, что не понимает его, а потому, что понимает слишком хорошо. — Хуже. Она знает, что прогресс неизбежен, но выбирает намеренно тормозить его, чтобы доказать собственную власть. Фаенон молчит, не находя, что ответить, вертит в пальцах ручку, перебрасывая ее между, точно зная, что это раздражает. И раздражает сейчас. Да, у них здесь серьезная подготовка. Да, Кенида – опасный противник. Но Анакса слишком хорошо знает Фаенона, чтобы не понимать, что тот всегда будет искать способ добавить в любое взаимодействие каплю личного. А тот же жест, что и в школьном кабинете, когда их усадили за одну парту «для совместной подготовки». Фаенон уже собирался выскользнуть из школьного двора, когда его остановил голос учителя биологии: — Фаенон, у тебя неделя до конференции, а черновика доклада я так и не видел! — Я сделаю к завтрашнему дню, — машинально бросает, уже думая, как сбежать. — Сделаешь сегодня. В кабинете тебя ждет Анаксагор, — прежде, чем добавить последнее. — Это не просьба. Только внутри, у дальнего окна, где стеллажи глушили любой звук, Фаенон понимает масштаб катастрофы. Анакса уже сидит за столом, листая папку с материалами и выглядит так, будто предпочел бы сейчас быть в любом месте, кроме этого. Даже не поднимает головы, когда Фаенон садится. — Тебя тоже заставили? — Разве это не очевидно? — коротко отзывается Анакса, переворачивая страницу. Вроде и ровно, без эмоций, но внутри уже собирается тяжелый ком раздражения. Не на Фаенона лично, а скорее на сам факт, что его вечер, который можно было бы потратить на чтение, заставили обменять на подобное. На чужое, шумное, слишком живое присутствие. И на необходимость внятно проговаривать то, что и так очевидно. Из-за этого, кажется, Фаенона тянет цеплять его еще больше. Он откидывается на спинку стула, закинув ногу на ногу и делая вид, что он здесь ради любезности, а не по приказу. Но увы и ах, Анакса даже не поднимает взгляда, хоть и чувствует этот нарочито расслабленный жест так же ясно, как слышит капли дождя за окном. Если кто-то из его друзей, знакомых или просто наблюдателей узнал бы… Обоим этот урок был одинаково не выгоден, пусть причины разные. — Давай просто быстро закончим, — произносит, разложив на столе схемы и вырезки, стараясь, чтобы листы лежали идеально ровно по краям. Фаенон лениво перелистывает страницы, скользя взглядом по тексту и даже не читая, но вскоре ловит себя на наблюдении за чужой рукой. Как кончик ручки оставляет ровные штрихи, как пальцы держат ее чуть дальше от наконечника, чем он привык. Каждое движение рассчитано — никакой лишней паузы, никакого бесполезного росчерка. Слишком… правильно. Почти раздражающе. — Ты всегда так пишешь, будто от этого жизнь зависит? — Иногда зависит, — звучит простой ответ. — От того, насколько быстро и чисто ты успеешь записать мысль, зависит, забудется она или нет. — Очень экстремально. Надеюсь, беременные дети и особо впечатлительные животные не будут повторять это в домашних условиях. — Только они? — В их ситуации просто критический уровень опасности. Что-то около десяти баллов по шкале землетрясений. — Поразительное сходство чрезвычайных ситуаций. Минуты становятся невыносимо растянутыми. Анакса объясняет короткими фразами, вымеряя слова, чтобы не тратить ни секунды лишнего, и даже иногда ловит на себе оценивающий взгляд. Почему-то не враждебный, а скорее любопытный, но тем не менее бесячий. И каждый раз, когда Фаенон пытается отшутиться, он спокойно, без нажима возвращает его в тему внимательным, но не давящим взглядом. И от этого у Фаенона появляется странное чувство, будто он сидит не на дополнительной подготовке, а на каком-то экзамене на способность держать удар, отвечать быстро и не расплываться в шутках, где оценка не ставится в журнал, а прячется глубже. Это чувство одновременно вымораживает и… Тьфу. Бесит, потому что младшеклассник, еще и заучка, смотрит на него так, будто реально проверяет на прочность. Но какого-то черта в этом взгляде нет открытого презрения, к которому Фаенон привык, а только безмятежное ожидание. Может, Анаксе и правда интересно, что он скажет. Хотя в белобрысой голове вообще не укладывается ответ, кроме банального «с хуя ли». И да! Вот! Еще бесит это неожиданно осознанное желание держать взгляд, не опуская.. Смотреть и смотреть, не слыша… — Завтра в это же время. А? Анакса ждет возражения. Он готов к нему, даже нет – надеется услышать. Но Фаенон только выдыхает, возвращаясь в реальность. — Ладно. На самом деле ничего не ладно. Сплошные нарушения – от мажора до минора. — А если это будет тейк из разряда «но мы же не можем позволить ученым творить, что угодно»? — с эдакой наигранной задумчивостью произносит Фаенон, словно не понимает чрезмерную примитивность вопроса для уровня дебатов. Анакса вновь щурится. — Стоит спросить: кто эти «мы». Те, кто не отличает ДНК от РНК? Рамки этики должны определять не моралисты, а итоговые результаты. — Ну да, это действительно ужасно. Даже незаконно. — Что именно? — Не отличать ДНК от РНК. Ну, это полный пиздец. Кстати, ты мне скажи. Я, конечно, знаю. Но вдруг мы во мнениях отличаемся. Клетки там, хуетки, я, естественно, разбираюсь в вопросе. Ты просто мне скажи, чтобы я прям наверняка удостоверился. А то мало ли, мне в суде надо будет кричать: «Сука, я запрашиваю тест ДНК!» — А окажется, что понадобится РНК, и все, пиши пропало, ползарплаты на алименты. Анакса… Анакса глубоко вздыхает. На этот вздох работали, кажется, деревьев тридцать. — Что, прости? — Шучу-шучу. Я же не долбоеб. Анакса только кивает, сдерживая внутри себя смерть всему сущему. — А как насчет ценности человеческой жизни? — возвращается к теме Фаенон. Попозже там как-нибудь удостоверится в РНК и ДНК. — Постарайся в принципе не испытывать судьбу и увиливать от подобных столкновений. Но в крайнем случае напомни им про клинические испытания, что без рискованных шагов не было бы химиотерапии. Жертвы, конечно присутствовали, но альтернативой была лишь смерть. Время незаметно ползет вперед, как ртуть в узкой колбе. Медленно и, блять, неумолимо. Минуты растворяются в перемежающемся ритме. Вот Фаенон в очередной раз отвлекается, Анакса возвращает его в тему, кто-то за дверью грохочет пустыми бутылками, дождь за окном лениво бьет по стеклу. В какой-то момент они оба перестают отслеживать, сколько прошло – час, полтора или больше. Лаборантская тонет в мягком свете настольной лампы, верхний Анакса так и не включил, чтоб канонично лишиться зрения в одном глазу, и теперь тени от стопок бумаг и чашек растягиваются по поверхности стола. Фаенон пересел с диванчика на край столешницы, похожей скорее на старую лекционную парту. Она тихо постанывает под весом, но держит, пока он, раскачивая ногами, жестикулирует пустой банкой из-под энергетика, как будто это влияет на полемику. — Осторожнее, — лениво бросает Анакса, не поднимая глаз от бумаг. — Эта парта, возможно, старше тебя самого. — Да ладно, профессор, — Фаенон ухмыляется. — Я знаю, как работать с тем, что постанывает подо мной. — Лучше б ты знал, как работать с возражениями. — По данной теме пока никто не возражал. — Позволь мне быть первым. И более диалог не имеет смысла. На столешнице лежат распечатки: графики смертности, таблицы осложнений, статьи с пестрыми заголовками, которые Анакса давно читает, как рентген. — Так, м… Ты хочешь, чтобы я сказал, что риск — это круто? Кенида ж сразу взвоет, что мы игнорируем вопрос безопасности, — в голосе Фаенона чувствуется открытая недоверчивость. — Безопасность – это иллюзия, просто спроси о том, сколько людей умрет, пока ученые будут осторожничать. — Мгм, — Фаенон внезапно перестает болтать ногами, будто бы вот прям все-все осознал. — Типа, допустим, CRISPR? Мол, если его запретить, то дети с мускоцивидозом так и будут задыхаться? Как и я, произнеся это слово с первого раза. Если б не удивительные сравнения, прогресс мысли был бы более очевиден. — Именно. А теперь смотри на это, — Анакса весьма резко двигает очередную распечатку в его сторону. «Смертность от наследственных заболеваний против осложнений от генной терапии». — Оу, — Фаенон присвистывает, загибая уголок листа, чтобы взглянуть таблицы на следующем. — Цифры вообще не в их пользу, но ведь CRISPR — это же «игра в бога». Попытка на гнусавую пародию Кениды на последних словах выходит так себе. — А антибиотики — это не игра? Раньше люди умирали даже от царапин. Теперь – нет, и прогресс требует соответствующих жертв. Фаенон уже откровенно устал. День близится к вечеру, а количество информации, что он усвоил и что ему только предстоит усвоить, превосходит все возможности его мозга, рассчитанного исключительно на часовой просмотр записей футбола на телефоне Мидеймоса. И все же, если это значит провести еще пару часов в компании Анаксы, то остатки его усидчивости можно выжать досуха. — Может, я просто назову Кениду продажной? Где-то там, на столе, прибавляются сверху документы с отчетами о скандалах фармкомпаний, спонсорские контракты, скриншоты прошлых выступлений. И фотка той самой кружки «Publish or Perish». Кажется, это их самое ценное оружие. — Нет. Ты должен заставить ее это сказать. Вот тут, прямо в пальцах, где ручкой и корявым почерком Фаенона выведено на уголке «ФАРМАГЕДДОН :)». — Это же те самые таблетки, что вызывали инфаркты, но их одобрил этический комитет? — Да, а теперь посмотри, кто именно финансировал исследования. Очередной свист, за которым следует громкий раскатистый смех, когда Фаенон сравнивает два листа, с фамилией Кениды и такой же, стоящей возле мужского имени. — Мда... То есть комитет просто… подмахнул? — Так же, как и всегда. Этику использовали, чтобы замедлить одних и пропустить других, — Анакса фыркает, отворачиваясь и делая коротенький глоток из кружки с чаем. — Ее выступление два года назад гласило, что генная инженерия – это злодеяние против природы. А в посте месяц назад красовалось уже что-то вроде: «Ответственное редактирование генома – это будущее медицины». Что, резко передумала? Фаенон лениво тянется, чтобы размять затекшие конечности: — Принципы следуют за деньгами, — пробует он, а потом, чуть прищурившись, добавляет с тем самым видом, от которого Анаксе хочется оборвать разговор. — А тебя, профессор, я бы попробовал все же купить не деньгами. Анакса медленно поднимает взгляд от бумаг. — Даже не начинай. — Почему? — Фаенон беззаботно облокачивается на стол, приближаясь чуть дальше, чем нужно. — Потому что с таким товаром, как ты, я бы точно ушел в минус? Или ты бесценен? Анакса не отвечает, но резче, чем требуется, забирает у него из рук лист с пометкой «ФАРМАГЕДДОН :)». — Нет, — к делу, им нужно вернуться к делу.. — Запомни, ты вступаешь на поле, где за обвинение в продажности ты сразу получишь заявление о клевете, попробуй иначе. — М? — Иначе. Фаенон театрально трет подбородок, глядит то в потолок, то в окно, явно ждет, что там в облаках ему пропишут готовую реплику. Даже жалобно строит моську в адрес Анаксы, от которой у первокурсниц сразу мякнут коленки, а у Анаксы только крепнет подозрение, что перед ним абсолютный тактический ноль. — Профессор, возможно, я не так гениален, как ты думаешь. — Я так и не думаю. Скорее только размышляет о том, что чужая наивность и неспособность в агрессивные атакующие подколы, скрытые под маской любезности, даже вызывают некоторую степень идиотского умиления. Умиления? Фу. — О, мне определенно стало легче, — Фаенон ухмыляется и, опираясь рукой о стол, склоняется над бумагами. Голос звучит прямо над макушкой, дыхание чуть цепляет кожу, но на лице Анаксы ни один мускул так и не дергается. — Груз ответственности снят. В итоге «иначе» – это как? — Так – это без попытки постоянно идти в лоб, — вздыхает, смахивая челку с глаз. — «Как вы объясните, что этические нормы меняются после крупных инвестиций?» Секунда на то, чтобы до Фаенона дошла более изящная формулировка его же слов ранее. — О.. О-о! А можно добавить что-то, вроде: «Вы действительно верите в свои принципы или они у вас по подписке»? Анакса впервые за вечер коротко смеется, спрятав улыбку за краем фарфоровой кружки: — Если ты только хочешь, чтобы ее хватил удар. Неизвестно что там с Кенидой, но зато от реакции Анаксы Фаенона вполне мог бы хватить удар ничуть не меньше. После долгого игнорирования этот вечер своеобразной идиллии и короткий смешок – верх любых мечтаний. Фаенон даже замирает на секунду, потупив взгляд в одну точку, пока над головой мысленно загорается лампочка. Славься Эдисон. — Сходим в кино, если я выиграю на дебатах? — Кхе… кхе! — Анакса неожиданно всхлипывает и давится собственным чаем, словно один совершенно неуместный и внезапный вопрос бьет точнее, чем все неуклюжие аргументы для дебатов за вечер. — Ой! Ой, прости! — с трудом сдерживая смешки, тянется к Анаксе и хлопает по спине. — Ты… — Анакса, все еще откашливаясь, бросает на него взгляд, который в нормальной ситуации мог бы испепелить. — Это даже не смешно. — А я и не шучу, — легко отвечает Фаенон, расправляя плечи, мысленно представляя афишу. — Кинотеатр, попкорн, ты объясняешь мне, что там все неправильно с точки зрения этики… Или не этики, короче, романтика. Анакса морщится, но, к своему раздражению, не сразу находит, что возразить. И это делает его еще злее. — Готовься к дебатам, — отрезает Анакса, заставляя голос звучать сухо и ровно. Он снова утыкается в бумаги, но уже знает, что поздно, ибо разговор, с его идиотским «а давай в кино», застревает где-то под кожей, как крошечная металлическая щепка. Вот не болит жеж, даже не мешает двигаться, но стоит только за что-то зацепиться – и тут же напомнит о себе, когда механически делаешь пометки, а каждая вторая мысль идет вразнобой. И вытащить ее не проще, чем выбить из головы образ Фаенона, ухмыляющегося над стопкой распечаток.