Любовь оставляет шрамы от клыков

Тишина в особняке после отъезда четырех пар была оглушительной. Шу и Лиана оказались в ловушке собственного персонального рая-ада. Шу, впервые за столетия, испытал… скуку. Настоящую, гнетущую. Не было взрывов Алисы, топота Насти, сарказма Райто и даже мрачного ворчания Субару. Его покой был абсолютен. И невыносим. Лиана от скуки принялась за «ребрендинг» особняка. Она заказала дизайнерские образцы обоев, пыталась заменить мрачные портреты предков на постеры с подиумов Милана и замучила повара требованиями приготовить «что-то с ярким акцентом, например, тапас!». — Это частная резиденция, а не тапас-бар в Барселоне, — парировал Шу, обнаружив в библиотеке подушку кислотно-желтого цвета. — Это акцент! — настаивала она. — Ты увяз в эстетике позавчерашнего дня. Мы должны идти в ногу со временем. Хочешь, я научу тебя современным танцам? Это полезно для осанки, ты всегда такой… застывший. Шу посмотрел на неё взглядом, от которого в прошлом замерзали целые армии. — Одно неосторожное движение в мою сторону с предложением танца, и твои новые обои украсят потолок в подземелье. Но в его угрозе не было прежней силы. Была усталость. И странное понимание: её раздражающее присутствие было… предпочтительнее этой гробовой тишины. Он даже начал слегка прислушиваться к её комментариям об интерьере. Просто из любопытства. Чисто научного. — Злюка. Лиана потом, от скуки, начали двигать шкаф в своей комнате. Она захотела сделать перестановку. Шу зашёл в её комнату, осмотрел весь бардак и вышел, хлопнув дверью. После него зашёл Того. — Лианочка, а где... — начал он, но остановился, глядя на комнату. — Ладно, забудем. Тебе не сидится, да? — Мне очень скучно с Шу, — ответила шатенка устало. — Пошли со мной пить чай. Отец семейства привел невестку к себе в кабинет и налил в две чашки зелёный чай. Лиана принесла вкусняшки из кладовой. Это был запас Канато. Сакамаки усмехнулся. — Ты чем-то похожа на маму Шу и Рейджи, — нарушил молчание белокурый. — Правда? И чем? — изумилась девушка. — Она тоже любила все изящное. У нее был хороший вкус и помню, как Беатрис тоже выбирала интерьер некоторых комнат. — Серьёзно? Тут просто очень мрачно... — Тогда это было модно, — засмеялся Сакамаки. — Не хочешь взглянуть на семейный фотоальбом? — Конечно хочу! Глава семьи достал толстый альбом. Сначала шли его фотографии, далее фотографии его жён – Корделии, Беатрис и Кристы. Того рассказал о каждой из них. Потом были фотографии тройняшек, Шу и Рейджи, Субару. Их общая фотография. Лиана заметила то, что маленький Шу раньше был очень... живым. Радостным, с сияющими глазами. Их было не узнать. Интересно, что же такого приключилось в их детстве, что братья теперь настоящие ублюдки?

***

Алиса высыпалась из машины на Via Veneto, как конфетти из хлопушки. Рим встретил их солнцем, шумом мотороллеров и запахом кофе. — Смотри! Колизей! Фонтан Треви! Пантеон! — тараторила она, размахивая гитарой, которую Аято еле уговорил оставить в отеле. Алиса надела коричневую юбку, белую футболку, и жёлтую рубашку сверху, на ногах были сандали. — Вижу, — бурчал Аято, щурясь от солнечного света (он был в темнейших очках, какие только смог найти). — Камни. Старые камни. Много камней. Мы сами из такого же старого камня. Их первая крупная ссора случилась у входа в Колизей. Алиса захотела непременно спуститься в подземелья, где держали гладиаторов. — Представляешь, какая тут акустика! — восторгалась она. — Представляю, какая тут пыль, — огрызался Аято. — И толпы туристов. И этот солнцерезный свет. Нет. — Ты вечный нытик! Мы в Риме! ЖИВИ! — Великий Я и так вечен, мне не нужно для этого лазить в крысиные норы! В итоге он, скрипя зубами, потащился за ней. И в прохладной, мрачной тишине подтрибунных помещений, где когда-то кипели страсти и готовились к смерти, случилось неожиданное. Алиса прикоснулась к шершавой стене. Аято замер. Он смотрел на неё, на эту рыжую бестию в яркой рубашке. Раздражение появилось само по себе. Красноволосый подошел к девушке и впечатал её спиной к этой же стене. — Думаю, мне пора подкрепиться, — оскалился парень. — Не думай, тебе не идёт! — прошипела Алиса. Вампир наклонился к её шее, опуская горло футболки. — Люди увидят укус и засунут тебе в глотку чеснок! — пыталась оттолкнуть его девушка. — Просто заткнись и подчинись своему Господину. — Придурок! — крикнула она, как только он вонзил свои клыки. Пил он небольшими глотками и очень медленно. Наконец, насытившись, вампир привел свою невесту в порядок, а она надула губы и смотрела на него, будто он разбомбил её дом. Их вечер закончился на Испанской лестнице, где Алиса, наплевав на запреты, всё-таки достала укулеле (гитара не влезла в сумку) и устроила импровизированный концерт для заката и пары бродячих котов. Аято сидел ступенькой выше, делая вид, что не знает эту сумасшедшую, но пальцы его невольно отстукивали ритм по камню. Когда к ним подошёл полицейский, чтобы сделать замечание, Аято просто посмотрел на него. Взглядом. Полицейский что-то пробормотал про «туристов» и ретировался. Алиса рассмеялась. — Видишь? Ты полезен. Ты мой менеджер по безопасности и гроза местных копов. — Я гроза всего, — поправил он, но в его тоне уже не было прежней злобы. Было что-то вроде… удовлетворения. Этот город был хаотичным, шумным и полным жизни. Прямо как она. И против всей логики, ему начало это нравиться.

***

Париж встретил их дождём и изысканным высокомерием отельного консьержа. Рейджи был в своей стихии. Его программа была расписана поминутно: Лувр (только определённые залы), ужин в ресторане на Монмартре, прогулка по ночному Сен-Клу. — Мы должны демонстрировать безупречные манеры, — твердил он Насте, пока они шли по залам Лувра к «Джоконде». — Здесь ценят тонкость, намёк, интеллектуальную беседу. — Ценят, — кивала Настя, разглядывая не картины, а позы и выражения лиц других посетителей, оценивая их потенциальную уязвимость для болевого приёма. Девушка надела черные джинсы и серую кофту-худи, что крайне не нравилось вампиру, который был одет по классике. Вечер в ресторане стал для Рейджи испытанием. Настя, в элегантном, но простом чёрном платье (её выбор), чувствовала себя как рыба на суше. Её ответы на изощрённые вопросы о современном искусстве сводились к «сильно» или «хрупко». Зато, когда один старый маркиз, отличавшийся слишком вольными манерами, «случайно» положил руку ей на талию, произошло следующее. Настя не стала кричать. Она даже не сменила выражения лица. Она просто взяла его запястье двумя пальцами, вроде как нежно, и слегка надавила на определённую точку. Маркиз вдруг побледнел, странно крякнул и отшатнулся, как от раскалённого железа. — Извините, — мило улыбнулась ему блондинка. — У меня рефлекс. Рейджи, наблюдавший за этим, удивился. Позже, уже на смотровой площадке под дождём, он сказал: — Твой метод… неэлегантен, но эффективен. Однако в следующий раз позволь мне вмешаться дипломатично. — А что, было весело смотреть, — призналась Настя, подставляя лицо под холодные капли. — Твои дипломатические методы долгие. Мои — быстрые. — Скорость не всегда главное, — начал он, но она вдруг толкнула его локтем. — Смотри, какая вышка! — Она имела в виду Эйфелеву башню, сиявшую вдалеке. — Я как-то раз была с мамой в Париже, но не подходила так близко к достопримечательностям. Мы были тут по работе и я посетила только Диснейленд. — Люди приезжают в другие страны, чтобы посмотреть именно культуру и наследие, а ты сразу пошла кататься на горки с принцессами. — Ну, да. — Удивительно. Он смотрел на её профиль, освещённый отражённым светом города. На капли дождя в её коротких волосах. На ту самую дерзкую, живую улыбку, которую он пытался (и не мог) втиснуть в рамки протокола. И в этот момент его безупречный контроль дал трещину. — Завтра мы идем на мыльную оперу, — оповестил он невесту. — НЕЕЕЕТ.

***

Лондон встретил их именно так, как и предполагал Райто: скучным серым небом, моросящим дождём и чопорной вежливостью. Отель был безупречен, тих и пах старыми деньгами и хлоркой. — Идеальная среда, — поморщилась Ками, осматривая номер люкс. — Я бы лучше ночевала на вокзале, там хотя бы пахнет не чистотелом. — Зачем спать на вокзале, когда есть удобная кровать на двоих в отеле, — ухмыльнулся рыжеволосый, закидывая свою руку на талию девушки. — Я пойду смотреть на Биг Бен и кататься на колесе обозрения. Не помню как он называется, — оповестила о своих планах и начала собирать сумочку. — А я? — Не знаю, сходи на стриптиз, в клуб, вообще куда захочешь, — махнула она рукой. — Может, ты мне сама устроишь стрипт.. — Райто, — прошипела девушка замученно. — Ты достал меня за сегодня со своими подкатами и приставаниями, в прочем, как обычно. Давай договоримся, что тут будем порознь и насладимся уединением? Сакамаки нахмурился. — Стервочка, — протянул тот, надвигаясь на неё. — Я буду ставить тебе ультиматум, а не наоборот. Захочу, ты не сможешь вообще никуда отсюда выйти. — Угрожаешь? — спросила русоволосая, отходя назад. Парень просто взял её за руку и протянул к себе, оголяя плечо. Вампир резко укусил свою невесту и отстранился спустя пару секунд. — Твоя кровь идеальна, стервочка. — Как же ты меня бесишь, — прошипела девушка и упала в обморок. После того как Ками проснулась, то сразу же начала кричать и кидаться подушками на парня, потом, успокоившись, они гуляли по набережной рядом с часами, тогда начался сильный дождь. Райто, конечно, захватил зонт. Один. Они шли под ним, почти не касаясь друг друга, хотя Сакамаки, прижимал её к себе, за что получал тык в ребро. Тогда промокший бродячий пёс, спасаясь от дождя, случайно бросился под ноги Камилле. Она не упала, конечно, но сделала неловкое движение, и Лайто инстинктивно обхватил её за плечо, чтобы удержать. И… не отпустил. Они замерли. Он чувствовал её холодную, мокрую кожу под тонкой тканью пальто. Она чувствовала его ледяную, но крепкую хватку. — Спасибо, — сухо сказала она, пытаясь высвободиться. Но он не отпускал. Его лицо было совсем близко. В его обычно холодных глазах плескалось что-то тёмное и беспокойное. — Ты всё время так, — прошептал он. — Как? Райто оставил её без ответа, а дальше они шли молча.

***

Москва встретила их морозом, сугробами и широкой, гостеприимной улыбкой отца Саши, который ждал их у выхода из аэропорта в старенькой, но ухоженной «Ладе». — Сашенька! Родная! — обнял её крепкий, бородатый мужчина, а потом устремил на Субару пронзительный, изучающий взгляд. — А это, значит, тот самый… Субару. Здравствуй, молодой человек. Меня зовут Анатолий Васильевич. Анатолий был крепким и высоким мужчиной, на голове уже виднелась лысина. У него были карие глаза и слегка загорелая кожа. Саша совсем на него не похожа. Субару, закутанный в самый тёмный и невзрачный плащ, какой только нашёл, кивнул, издав нечленораздельный звук. Он чувствовал себя инопланетянином. Дорога до квартиры в панельной высотке на окраине прошла в молчании, если не считать бодрый рассказ отца Саши о последних новостях и пробках. Субару смотрел в окно на мелькающие панельные громады и чувствовал, как его древняя, вампирская сущность скукоживается от тоски. А потом была квартира. Тёплая, пахнущая корицей, ванилью и чем-то домашним. И Люди. Много людей. Мама Саши — хрупкая с виду, но с железной хваткой женщина, сразу впилась в Субару взглядом, оценивающим его на предмет «годности». Её зовут Ольга. Вот она была точной копией Саши. Те же черные кудри и небесно-голубые глаза. Бабушка Люда — маленькая, юркая, с глазами-бусинками, сразу потащила на кухню «подкрепиться». Дядя Вася с загадочным блеском в глазах и тяжёлой рукой, похлопывающей по плечу так, что Субару чуть не вбило в пол. И Бимка — огромный, лохматый пёс, который, вместо того чтобы лаять, обнюхал Субару, фыркнул и улёгся у его ног, как будто признав своим. Субару переживал самый глубокий культурный шок в своей бесконечной жизни. Его посадили за стол, ломящийся от еды. Ему подкладывали блины со сметаной, пельмени, салаты. Бабушка спрашивала: «Ты что такой худой, парень? Небось, не ешь ничего путного у себя там, за границей? Кушай!» Он послушно взял вилку. Его движения были скованными, неестественными. Дядя Вася наблюдал за ним, как орёл. — А ты, Субару, каким спортом увлекаешься? — громко спросил он. Субару поднял глаза. Спорт? Он веками учился убивать. — Я хожу на тренировки в зал, — хрипло выдавил он. — Ох эти ваши залы! — возмутился дядя Вася. — Вот я в молодости гирей баловался! Давай-ка, встань, посмотрю на тебя! Субару встал, чувствуя себя лабораторным образцом. Дядя Вася обошел его кругом, пощупал бицепс (Субару едва сдержал рефлекторный удар), покрутил головой. — Худой. Но… костяк широкий. Есть потенциал! Субару смотрел на этого шумного, живого человека, который говорил с ним о «качалке», и в его душе что-то перевернулось. Это было не враждебно. Это было… заботливо. Странно, шумно, но заботливо. Пиком стал вечер. Все уселись смотреть старый советский фильм. Бабушка укрыла Субару пледом. Пёс Бимка положил голову ему на колени. Анатолий протянул ему рюмку чего-то прозрачного со словами «согреться». Субару взял её, не зная, что там. Саша засмеялась. — Не держи во рту, — оповестила его невеста. Он сидел, закутанный в плед, с псом на коленях, с выпитой рюмкой в руке, в окружении этих шумных, тёплых, абсолютно чужих и… почему-то не страшных людей. Он смотрел на Сашу, которая улыбалась, глядя на него, и в её глазах была та самая уверенность. И он, Субару, вечный одиночка, ненавидящий весь мир, понял, что не хочет, чтобы этот вечер кончался. Что это тепло, эта бесхитростная забота, этот бытовой хаос — они не убивали его. Они… оттаивали. По капле. И это было страшнее любой битвы. Перед сном, в тесной комнате Саши (ему выделили раскладушку), он стоял у окна, глядя на заснеженные крыши. — Ну как? — тихо спросила она. Он долго молчал. — Они… не боятся, — наконец выдохнул он. — Чего им бояться? Ты же свой, — просто сказала Саша. Он обернулся и посмотрел на неё. На эту девушку, которая привела его в самое пекло человечности и не дала сгореть. — Я не свой, — сказал он честно. — Для них — да. Спи. Завтра бабушка будет учить тебя печь блины. Говорит, у тебя руки сильные, тесто хорошо вымесишь. Субару закрыл глаза. Блины. Тесто. Дядя Вася. Пёс. Саша. Это был сон. Странный, тёплый, нереальный сон. И он, засыпая под тяжёлое дыхание Бимки за дверью, впервые за много лет не чувствовал тяжести вечности на плечах. Только тяжесть тёплого пледа.

***

Неделя пролетела мгновенно. Возвращение в особняк было похоже на сборище разведгрупп после миссий. Аято и Алиса вернулись загорелыми (она), переполненными впечатлениями (она) и с чемоданом, полным итальянского вина, пасты и разбитой тарелки (он разбил её в пылу спора о футболе с официантом). Алиса не умолкала ни на секунду. Аято… просто слушал, изредка ворча. Он даже привёз ей маленькое кольцо в форме гитары с блошиного рынка. «На, носи. Подарок от Великого Меня». Она засунула его на большой палец и щеголяла им перед всеми. Рейджи и Настя вернулись с достоинством. Он приобрёл редкое издание по истории вампирских родов Франции. Она — набор для сэндвичей с Эйфелевой башней. Их общение стало тише (чуть-чуть ) но насыщеннее. Теперь, когда он делал ей замечание, в его глазах мелькала тень той парижской ночи. А она, вместо того чтобы огрызаться, лишь закатывала глаза. Пока что она перестала называть его Поттером. Райто и Камилла вернулись такими же неразговорчивыми, как и уехали. Но между ними висело нечто новое — тяжёлое, невысказанное напряжение. Иногда их взгляды встречались, и в воздухе будто пробегала молния несостоявшейся битвы. Субару и Саша вернулись последними. Субару вошёл в холл особняка с таким выражением лица, будто вернулся с другой планеты. Он был по-прежнему мрачен, но в его мраке появилась какая-то новая, задумчивая глубина. Он нёс тяжёлый пакет. Из него пахло корицей. — Это… блины. От бабушки, — хрипло бросил он, увидев вопросительные взгляды, и направился к кухне, явно не зная, что с этим пакетом делать. Саша сияла, как солнце. На шее у неё красовался яркий, ручной вязки шарф — подарок мамы. Карлхайнц, наблюдавший за возвращением, отметил перемены. Связи не распались под давлением внешнего мира. Они… закалились. Или искривились. Но стали прочнее. Его сыновья вернулись другими. Не сильно, но достаточно. В их глазах, помимо привычного раздражения, теперь читалось что-то ещё: усталость от впечатлений, недоумение, странная нежность и, в случае Субару, глубокая, экзистенциальная растерянность. Особняк снова наполнился жизнью. Громкой, хаотичной, непредсказуемой. Но теперь это была не чужая жизнь, ворвавшаяся в его стены. Это была их общая жизнь. Со своими войнами, перемириями, взрывами и… бабушкиными блинами. Карлхайнц отхлебнул своего «чая» и позволил себе редкую мысль: возможно, этот безумный эксперимент удался. Несмотря ни на что.