Стеклянные сердца и нежные руки

Было холодно. В этом оба столпа могли согласиться. С каждым шагом под их ногами хрустел снег, а ветер с впечатляющей решимостью трепал их волосы. Цель этой миссии, похоже, не была настолько сильной, чтобы для её уничтожения потребовались два столпа. Ни в одном из отчётов не было ничего необычного: ни продвинутых демонических искусств, ни экстраординарных физических способностей, ни даже предполагаемой низшей луны. На самом деле единственным, что представляло сложность для предыдущих истребителей, была окружающая среда. Каждая миссия заканчивалась тем, что демон скрывался в беспощадной ночи. Нападения были сосредоточены на небольшой северной деревне на склоне заснеженной горы. Густые ряды деревьев, мороз и отражающая свет поверхность снега — всё это было на руку демону, ведь ему не нужно было беспокоиться об обморожении и переохлаждении в дополнение к другим травмам, которым подвержены истребители. Неудачная попытка, предпринятая ранее убийцами, вызвала у мастера достаточно беспокойства, чтобы отправить двух хашира следить за тем, чтобы хрупкое равновесие в маленьком городке не было нарушено. Если бы мир был идеальным, возможно, Тенген и Гёмэй ушли бы. Оба мужчины достаточно сильны, чтобы постоять за себя и не замёрзнуть насмерть. Может быть, Тенген мог бы купить несколько безделушек для своих жён, пока Гёмэй искал бы бездомных кошек, чтобы забрать их с холода и прижать к себе. Однако мир несовершенен, и эти двое были заняты. Вот почему Обанаи отстаёт от Санеми, который безуспешно пытается вести себя так, будто его не смущает то, что он в одной форме с остальными. «Мне не холодно!» — кричит он в ответ Обанаю, бросая на него вопросительные взгляды и прислушиваясь к стуку зубов, который явно исходит не от него. Конечно, Обанаи не из тех, кто судит. Он ненавидит холод. Из-за него он становится вялым, мышцы становятся твёрдыми, как мрамор, а раздражающе болезненные ледяные осколки, попадающие ему в лицо, мешают видеть. Санеми уже достаточно громко сравнил его со змеёй, спросив, сможет ли «хладнокровный ублюдок» Обанай справиться с заданием. Обанай не нашёл это таким же забавным, как Санеми, как и Кабурамару, который спрятался в форме своего хозяина, уютно устроившись у него на руке и защищённый от холода. Санеми определённо издал очень неловкий смешок, увидев недовольное лицо Обанаи, когда его спутник проскользнул в форменную одежду и тут же замолчал. Прежняя перебранка со временем сошла на нет. Они во многом очень разные, но именно в этом и находит утешение Обанай. Часто он сидит напротив Санеми с чашкой тёплого чая и слушает его долгие, практически нескончаемые разглагольствования, просто кивая головой, когда кажется, что у ветряного столба особенно твёрдое мнение. Он и сам тщательно подбирает слова. В юном возрасте он понял, как легко можно обернуть слова против человека, и, как бы ему ни было стыдно в этом признаваться, иногда он пользуется этим знанием. Однако Санеми совсем не похож на него. Санеми говорит так прямо и по существу, что это иногда застаёт змеепоклонника врасплох. Он до боли честен, и это его забавляет. Санеми, похоже, не волнует, что скажет или подумает другой человек, не говоря уже о том, как он отреагирует. Обанаю это нравится. Он презирает лжецов, поэтому ему было легко сблизиться с Санеми, который не боялся высказывать свои претензии прямо в лицо. Конечно, иногда из-за этой прямолинейности у них возникают проблемы, из которых Обанаю часто приходится выпутываться. В таких редких случаях Обанаю хочется придушить этого человека. С другой стороны, Санеми просто нашёл в Обанаи достаточно уравновешенного человека, с которым можно было поговорить. Ему нравится, когда рядом с ним кто-то более основательный и серьёзный, но при этом энергичный. В его глазах это всесторонне развитый человек. Он умнее, чем многие думают, но никогда этим не хвастается. Санеми считает его серьёзным и зачастую молчаливым, несмотря на то, как быстро он отпускает колкости в адрес других людей. Он ценит его способность слушать в те дни, когда ему просто хочется плюнуть и накричать на любого, кто встанет у него на пути. Иногда единственное, что удерживает его в реальности, — это переменчивое отражение света в больших разноцветных глазах и постукивание бледных тонких пальцев по столу. Поэтому они просто наслаждаются тишиной, как и привыкли делать. С каждой минутой солнечный свет становится всё слабее, а небо темнее. Сейчас не время для шутливых подколов, ведь любой неслышный звук или незамеченное движение могут привести к травме или смерти. Санеми бесшумно занимает позицию рядом с Обанаем, прикрывая его слепую зону. Обанаи никогда не говорил ему об этом. Кабурамару всегда был достаточно внимателен, чтобы понимать, что в этом нет необходимости, но всё же что-то внутри него изменилось. Мало кто знал, насколько сильно он страдает от проблем со зрением, и уж тем более он не позволял другим баловать себя из-за этого, но Санеми не стал высказывать свою жалость, а просто сделал так, как считал нужным. В густых зарослях раздаётся шорох. Санеми реагирует первым. Почти машинально он выхватывает клинок, и не проходит и секунды, как снег покрывается алыми каплями. Голова демона с глухим стуком падает на землю и начинает превращаться в пепел прямо на глазах у двух мужчин. В головах мужчин тут же зазвучали предупреждающие сирены. Да, это был демон, но не такой, который мог бы постоянно перехитрить отряды истребителей и убить множество жителей деревни. Санеми резко оборачивается и смотрит на Обанаи. Он видит, как тот напряжённо размышляет, пытаясь понять, как это отразится на отчётах. Они оба достаточно долго убивали демонов, чтобы знать, что этот демон едва ли достоин финального отбора. Обанай скрежещет зубами. Может, это проверка? Простой способ для демона определить, представляют ли они серьёзную угрозу. Было поистине отвратительно с их стороны проявить такую глупость. Одного того, как он косит своим здоровым глазом из стороны в сторону, стоя спиной к спине с Санеми, седовласому мужчине достаточно, чтобы понять, о чём догадался Обанай. Теперь им нужно быть осторожными во всём, что их окружает, по крайней мере до тех пор, пока они не выяснят, где находится демон. Лёгкие снежинки, падающие с неба, только мешают мужчинам. Так проходят минуты, одна за другой, в беспощадном холоде. Звук тихий, как треск ветки, для большинства он незаметен, но Санеми успевает отпрыгнуть в сторону, а Обанаи — забраться на дерево, прежде чем на то место, где они только что были, обрушивается хлыст, похожий на виноградную лозу. Лозы засохли и превратились в колючие структуры, концы которых странно светятся. Какая приятная миссия. Обанай спрыгивает с насеста, на который забрался, и пытается перегруппироваться с Санеми. Разлука в такой ситуации — не лучший вариант. Однако его планы рушатся, когда он вынужден отпрыгнуть назад, чтобы увернуться от лианы, которая оплетает место, где он только что был. Шипение у него над ухом — единственное предупреждение, которое он получает перед тем, как на него обрушивается шквал лиан. Главного противника по-прежнему нигде не было видно. Лианы доставляли неудобства, но не были слишком опасными, по крайней мере для него. Один взгляд на Санеми говорит об обратном. Обанаи был стройным, а его рефлексы были как у кошки. В сочетании с его стилем дыхания, основанным на поворотах и изгибах, он довольно хорошо уклонялся от атак и лавировал между ними. Санеми, хоть и был быстрее в теории, был крупным и высоким. Он был не только более крупной мишенью, но и его формы делали упор на использование грубой силы. При выборе форм нужно учитывать такие вещи, как скручивание, поворот и переплетение, а это непросто, когда решения приходится принимать в мгновение ока. Он ещё раз рубанул по лианам, воспользовавшись долей секунды, которая у него была до того, как его снова поглотила тьма, чтобы броситься вперёд и применить свою пятую форму, оказавшись теперь плечом к плечу с Санеми. «Чёрт возьми, мне не нужна твоя помощь!» Змеиный столб закатывает глаза. Это начало долгой, изнурительной битвы. Лозы продолжают расти. От этого у них обоих сводит зубы. Внезапно между вспышками приближающихся лоз Санеми замечает что-то ещё, мелькающее между деревьями по бокам от них. Он сосредотачивается на этом движении. Затем он всё понимает. Вокруг гуманоидной фигуры собирается толпа с густыми длинными чёрными волосами. Он запрокидывает голову и бросается на них, не обращая внимания на ругательства, которые выкрикивает Обанай. Он подходит к ней так близко. Он может разглядеть несколько участков болезненно бледной кожи, скрытых под копной её волос. Он практически чувствует, как его лезвие рассекает плоть, которая сопротивляется. Почти. Не успевает он насладиться свежепролитой кровью другого демона, как его подбрасывает в воздух. Его тело ударяется о дерево, из лёгких выбивает весь воздух, и он с трудом сохраняет полную концентрацию. Он едва успевает прийти в себя, как его накрывает новая волна лиан, на этот раз ещё более свирепых, чем предыдущие. В момент замешательства он даже не понимает, что приземлился на что-то вроде пня, сплетённого из лиан. Пытаясь найти выход, он слышит странный звук. Лозы под ним излучают тошнотворное зелёное свечение и смыкаются вокруг него, как плотоядное растение. В лесу раздаётся отчётливый звук захлопывающейся челюсти. В тесном пространстве трудно двигаться, катана прижата к телу, и ему не хватает места, чтобы выполнить большинство приёмов. Зелёное свечение меняется, перемещаясь на кончики шипов и на нижнюю часть, где из искривлённых стеблей начинает сочиться жидкость. В груди Санеми нарастает паника: он не знает, как выбраться без настоящего функционального оружия, а стены, как он теперь понимает, смыкаются вокруг него. Стены, которые затем становятся жертвой изогнутого лезвия, издающего режущий звук в морозном воздухе. Санеми спотыкается, привыкая к снегу после того, как его на мгновение дезориентировала тюрьма. А, теперь я понимаю. — Игуро, — начинает Санеми, рассекая лозу, которая каким-то чудом пережила шквал атак. — Иди к главному телу. Я продолжу играть в догонялки и прикрою тебя. Обанай резко оборачивается, чтобы возразить, но вместо Санеми видит пустое место, которое позволяет ему смотреть прямо в просвет между деревьями, где он видит блеск чёрных волос. Чёрт бы его побрал. — думает он, бросаясь вперёд, не обращая внимания на лианы, которые Санеми с лёгкостью срезает одну за другой. Он добирается до поляны, ловко прячась на ветке ничем не примечательного дерева, и наконец видит демона во всей красе. Она была одета в рваное тёмно-фиолетовое кимоно и, похоже, не имела никакой другой защиты или аксессуаров. Неудачное решение для такой погоды. В мгновение ока он оказывается почти у её горла, готовый спрыгнуть с дерева, которое нависает над ней. Он думает, что она слишком занята, восстанавливая лианы, которые Санеми, похоже, безжалостно срезал, чтобы заметить его. Затем она поднимает на него взгляд, от которого он замирает. Эта отвратительно широкая улыбка, с которой на него всегда смотрела его мать. Кристально-голубые глаза встречаются с его глазами, и он слышит тот же звук, который предупредил его о том, что Санеми попал в ловушку. Он совершил ошибку. Ему было слишком комфортно в привычной обстановке, и то, что противник мог манипулировать ею, стало серьёзной проблемой. Его должны были поглотить лианы, как ранее демон пытался сделать с Санеми. От этого он мог защититься, если бы знал заранее. Он приготовился выполнить пятую форму, но не успел даже принять правильную стойку, как понял, что его подставили. Ветвь, на которую он приземлился, была оплетена более тонкими лианами, которые удерживали его на месте. Кабурамару с опозданием на секунду издал бесполезное предупреждение. Теперь он был окружён со всех сторон и не мог сдвинуться с места. Он едва различает справа от себя большую виноградную лозу. Будь проклята его слепота. Затем то же самое зелёное свечение озаряет лианы. Это заставляет его отчаянно пытаться высвободиться. Он видел, как жидкость, скопившаяся на дне временного ограждения Санеми, просачивалась сквозь снег и шипела на недавно проросшей траве. Это было не совсем то же самое, что шипы, но даже тогда он понял, что устрашающие шипы пробьют не только его форму, но и плоть. Он наклоняется вперёд, молясь о том, чтобы по какой-то нелепой случайности лозы разжались и дали ему возможность нанести идеальный удар. Затем он действительно делает выпад вперёд, и его клинок оказывается на уровне бледной кожи на её шее. Звук отрубаемой головы демона заглушается лишь скрипом дерева и треском разрывающейся плоти. Именно Санеми подкрался к Обанаю сзади, нанеся ему несколько неглубоких порезов, чтобы тот потерял равновесие, и попал прямо в ловушку, расставленную для Обероя. Голова демона упала на землю, как и голова Санеми. Его колени громко хрустнули, ударившись о снег. Обанай резко оборачивается, и на его лице отражается ужас. Обанай быстро приближается, и его окутывает тошнотворный запах крови, крови маречи. Она окрашивает снег в какой-то болезненно прекрасный цвет. Так должны выглядеть волосы Санеми, забрызганные кровью демона, а не его собственной. В этом не было ничего нового. Санеми часто получал травмы и причинял себе вред ради выполнения заданий. Обанаи это не особо нравилось — наблюдать за тем, как Санеми использует себя в качестве приманки для демонов, — но он понял, что Санеми довольно сложно чему-то научить, не говоря уже о том, чтобы критиковать его действия. Поэтому он держал своё мнение при себе и заходил лишь настолько далеко, чтобы предложить Санеми промыть и перевязать его раны. Было рискованно предполагать, примет ли Санеми это предложение. Но, что бы он ни говорил, лицо Санеми определённо краснеет, когда Обанаи протягивает ему последнюю из своих повязок. Они мягче тех, что входят в стандартную аптечку, которую предоставляет корпус. Когда проворные пальцы Обанаи обёртывают мягкую ткань вокруг его ран, это почти щекочет. Несмотря на свою мягкость, Санеми не был беспомощным ребёнком. Он прошёл много миль с зияющими ранами и такой кровопотерей, что некоторые люди отправились бы прямиком в могилу. Вот почему Обанаи беспокоился. Его тревожило то, что Санеми зажмурился и стиснул зубы. Обанаи протянул руку, чтобы потрогать его лоб. Санеми приоткрывает глаза, чтобы посмотреть на него сквозь длинные густые ресницы. — Ну что, док, — он вздрогнул, — думаешь, я выживу? Хриплый смех в конце, похоже, не позабавил Обаная. Тепло. Ему было слишком тепло, несмотря на почти морозную погоду. Он слегка запрокинул голову Санеми, и отсутствие сопротивления с его стороны встревожило его. Его глаза были похожи на пустые глазницы, лишённые привычного фиолетового оттенка. Если бы Обанаи пришлось угадывать, он бы сказал, что это яд, причём очень эффективный. Санеми, в отличие от Обанаи, был крупным мужчиной, поэтому то, что что-то так быстро подействовало на его организм, вызывало беспокойство. Он прикусил нижнюю губу и опустился на колени, чтобы перевязать рану и остановить кровотечение с помощью тех скудных средств, что у него были. Из-за полученных травм и возможного отравления Санеми был не в состоянии вернуться в деревню. Даже если бы погода была лучше, маловероятно, что деревенский врач знал бы, кто такие демоны, не говоря уже о том, что у него было бы какое-то противоядие. Это означало, что им придётся отправиться в ближайший дом Вистерии и молиться, чтобы там нашлось какое-нибудь универсальное противоядие, пока они не свяжутся с Кочо. По крайней мере, так решил Обанай, закончив перевязывать Санеми. — Синадзугава, — мужчина, о котором идёт речь, приоткрывает расфокусированный взгляд, — ты можешь идти? Пристальный взгляд. «Я спас твою задницу, а ты всё равно хочешь, чтобы я шёл обратно?» Он намеренно растягивал слова, изображая раздражение, и запрокинул голову, но тут же напрягся, когда мир вокруг поплыл и закружился. Это было непреднамеренно, но эти слова вызвали у Обаная непреодолимое чувство вины. Это правда, если бы Санеми не был таким дерзким (и глупым), чтобы броситься перед Обанаем, то удар пришёлся бы на него. У Санеми было более доброе сердце, чем он показывал, но мысль о том, что Санеми сделал это ради такого, как он, вызвала у Игуро приступ тошноты. Однако он понял, что у него нет времени предаваться этим чувствам, когда увидел, как Санеми с трудом поднимается на ноги. Он едва держался на ногах и дрожал, как осиновый лист. Игуро пришлось взять себя в руки, ему нужно было внимательно следить за Синадзугавой. Ветер шумел в кронах деревьев и трепал волосы Обаная. В темноте и под падающим снегом было ещё сложнее ориентироваться на местности, к тому же ему приходилось отвлекаться на неустойчивую Санеми. Он с трудом переводил дыхание, оно вырывалось из его груди тяжёлыми вздохами, а тело отяжелело от усталости. Они шли уже около 10 минут, когда Обанай услышал, как что-то упало на землю позади него. Он резко развернулся, нервы были на пределе, пальцы дрожали. И увидел Санеми, который поджал ноги и пытался подняться на руках. Он резко поднял голову с раздражённым выражением лица. — Даже не думай об этом, — прорычал он. Обанай нахмурил брови: «Синадзугава...» Его прерывает мучительный кашель, от которого тело Санеми сотрясается при каждом приступе. Кровь. Она окрашивает его ладонь в рубиново-красный цвет, стекая по уголкам рта. Санеми сжимает челюсти, а мир вокруг периодически расплывается и меркнет. Он разводит пальцы и позволяет крови стекать между ними, сильно дрожащей рукой. Он потерялся. Он то ли не может, то ли просто не хочет двигаться. Ни одна мысль не приходит в голову, пока он тупо смотрит на свою руку. Возможно, он так и умрёт здесь. Тело застыло на месте, а разум застилает туман. Затем он чувствует, как его поднимают. Он не может подняться сам. Его ноги ему не подчиняются. Вместо этого его грудь щекочут мягкие волосы цвета воронова крыла, а голову кладут на плечо. Наконец-то он замечает плечо Игуро. Он чувствует, как грудная клетка Игуро расширяется с каждым вдохом, как двигаются его бёдра, когда он снова встаёт на ноги. «Игуро», — ему с трудом удаётся сформулировать свои мысли, и они всё равно звучат невнятно. «Что, чёрт возьми, ты делаешь?» «Я изо всех сил стараюсь не дать тебе умереть». Таков ответ. Обанай поднимает Санеми так, что его бёдра оказываются на его бёдрах, а остальная часть тела неуклюже повисает на его более хрупком теле. Санеми слишком обессилен, чтобы спорить, и вместо этого лениво встречается взглядом с красными глазами Кабурамару. По правде говоря, Санеми никогда не был большим любителем змей. Большую часть детства он твердил своим братьям и сёстрам, чтобы они даже близко к ним не подходили. Несколько раз, когда они сталкивались со змеями, Санеми без раздумий убивал их. Но Кабурамару был другим. Он привязался к этому хладнокровному существу настолько, насколько это вообще возможно для такого человека, как он. Он никогда бы не зашёл так далеко, как Игуро, который берёт в руки любую змею, невзирая на яд, и сюсюкает с ней, как со щенком, но Кабурамару всегда казался ему другим. Санеми должен отдать ему должное: несмотря на условия и опасность, он ни разу не видел, чтобы Обанай или Кабурамару вышли из странного синхронизированного состояния, в которое они, кажется, погружаются во время боя. На самом деле они были неразлучны, возможно, даже в некоторой степени это вызывало беспокойство. Теперь, когда он смотрит в рубиново-красные глаза змеи, ему одновременно и не по себе, и спокойно. Он не похож на собак, о которых Санеми заботился. Его глаза не смотрят на него из-за стеклянных чёрных зрачков, но в них есть что-то вроде понимания. На этом его мысли обрываются, и он теряет сознание. Обанай чувствует, как Санеми обмякает, и это задевает его за живое. Он нёс на спине множество трупов. Он возвращал бесчисленное количество мёртвых тел семьям, которые не смог спасти. Но это было намного хуже. Санеми ещё жив, но Обанай не знает, как он сможет жить с собой, если потеряет друга из-за своих безрассудных поступков. У него нет времени на то, чтобы ёрзать и ёрзать, как он обычно делает. Он проклинает своё слабое тело. Годы голода нанесли непоправимый ущерб его организму. Он никогда не был полноценным, ему не хватало чего-то во всех аспектах. Он всегда был слабее, медленнее, ниже ростом, ему всегда чего-то не хватало. Холод обжигает его кожу, когда он выдыхает. Его нервирует то, как тихо ведёт себя Санеми. В такие моменты он предпочитает грубый звук своего голоса. В его глазах читается жалость, когда он видит жертв, оставленных демонами. Санеми действительно такой сострадательный и ранимый, когда теряет бдительность. Его действия часто бывают плохо продуманными, но в глубине души у него чистое и доброе сердце. Обанай бежит уже, кажется, несколько часов. Юуан парит над ним. Сораю было поручено сообщить дому Глицинии и Кочо о сложившейся ситуации. Ноги болят от усталости, адреналин давно выветрился, но у него нет другого выбора, кроме как продолжать идти. Каждый поверхностный вдох человека, лежащего у него на спине, напоминает ему об этом. Затем он видит, что густые заросли начинают редеть. Юуан резко пикирует вниз, и наконец в поле зрения появляется герб семьи Вистерия. Обанай восхваляет всех богов, которые могут существовать, даже если его молитвы всегда оставались неуслышанными. Ворота со скрипом открываются, и молодая пара приглашает его войти. Мужчина пытается снять Санеми со спины Обаная. Акцент на слове «пытается». Обанай отскакивает от мужчины, прежде чем тот успевает это сделать. «Где противоядие?» — это первые слова, которые он может выдавить из себя. Кочо всегда хорошо справлялся с базовыми процедурами на основе глицинии в большинстве убежищ. Мужчина вскидывает руки, как будто Обанай собирается его укусить. Женщина вклинивается между ними, хватает Обаная за запястье и тащит его по коридору. Санеми всё ещё безвольно лежит на спине. Их затаскивают в комнату, где на полу аккуратно разложены два футона. Мужчина наконец-то приносит пользу, стягивая Санеми со спины Обаная и укладывая его на футон, в то время как женщина, предположительно его жена или невеста, дрожащими пальцами набирает шприц. Обанай переводит взгляд с одного лица на другое, пока не останавливается на приоткрытой деревянной коробке, из которой выпала игла. При виде плюшевой фиолетовой подкладки и резного корпуса коробки Обанай вздыхает с облегчением. Кочо всегда хорошо справлялась с обеспечением вистерийских домов основными противоядиями. Он не понимал, почему усомнился в ней. По возвращении он был бы ей очень обязан. Сейчас Обанаи мало что может сделать. Он наблюдает за тем, как вводят противоядие и осматривают раны Санеми. Он всё ещё не приходит в себя. Они пытаются осмотреть его, но Змеиный столб категорически отказывается, а у них нет рычагов давления, чтобы заставить его, тем более что он не получил серьёзных ранений, кроме нескольких мелких царапин. В конце концов они устают умолять его и оставляют Обанаи и Санеми без сознания наедине. Обанай смотрит на лежащее перед ним тело. К его коже постепенно возвращается цвет, но во внешности всё ещё есть что-то болезненное. Впервые за несколько часов у него есть время подумать, но мысли продолжают возвращаться к мужчине, лежащему перед ним без сознания. Он задаётся вопросом, носили ли Санеми на руках до сегодняшнего дня. Будучи старшим, он с самого рождения взвалил на себя столько ответственности, что Обанай задавался вопросом, испытывал ли он когда-нибудь те же детские чувства, которые он дарил своим братьям и сёстрам. Он рассказывал, как его братья и сёстры смеялись, забираясь ему на спину и плечи, но никогда не упоминал, позволяли ли ему самому вести себя по-детски. Позволял ли себе старший брат когда-нибудь почувствовать себя в безопасности под защитой другого человека? Санеми просыпается от тихого звука — рукоять меча звенит, ударяясь о пол. В это время ночи, перед тем как солнце взойдёт и согреет мир своим теплом, царит тишина. Луна освещает комнату, и её свет льётся через открытую дверь. Санеми чувствует, что присутствие его товарищей в комнате — это уже перебор, но они всё равно ему приятны. Он сидит рядом с ним в идеальной позе сэйдза, как обычно, ведь он всегда держится с царственной строгостью. Бледный свет освещает его фигуру сзади. В такой позе он выглядит почти как ангел, а его тело окутано сияющим ореолом. Кабурамару, похоже, замечает, что Санеми проснулся раньше Обаная, и поворачивает к нему голову, высовывая язык, чтобы обнюхать воздух. Должно быть, его хозяин каким-то образом понимает этот жест без слов, потому что он лениво открывает глаза и смотрит на своего коллегу. «Синадзугава». Санеми смотрит на него тяжёлым взглядом. — Полагаю, тебе уже немного лучше, — говорит Обанай, слегка наклонив голову. Санеми игнорирует предыдущие слова и вскакивает с футона. — Где мы, чёрт возьми? — спрашивает он, поворачиваясь к собеседнику. «Дом с глицинией». В ответ Санеми лишь моргает и оглядывает комнату. «Как мы здесь оказались? Что произошло?» Он ничего не помнил об их предыдущей попытке. Он помнит лицо и голос запаниковавшего Обанаи, но на этом его воспоминания обрываются. Слова путались в его гудящей голове, но даже в полубессознательном состоянии он видел отчаяние в его глазах. Обанаи поднимает руку и указывает тонким пальцем на Санеми. Это была странная привычка, которая приводила Санеми в замешательство. «Ты отравился и потерял сознание по пути вниз с горы, — он слегка нахмурил брови, выражая лёгкое раздражение. — Я принёс тебя сюда. Это было ближайшее место, где можно было найти противоядие». «А?» — отвечает Санеми, слегка смутившись из-за того, что не помнит, как его несли, словно ребёнка. Он проводит рукой по седым волосам и откашливается, пытаясь выбросить из головы преследующие его глаза, которые он больше никогда не хотел бы видеть такими растерянными. То ли из страха, что с владельцем что-то случится, то ли из-за того, что он позволил себе поверить в проблеск заботы в этих глазах, заботы о нём. — Ты ведь убил демона, верно? — За кого ты меня принимаешь, Шинадзугава? — шипит в ответ Обанай, отшатываясь. Высокий мужчина закатывает глаза и устраивается поудобнее, опираясь на руки. «Хозяину уже сообщили. Кочо осмотрит тебя по возвращении, но мы отправимся в путь не раньше полудня». «Просьба господина». Он добавляет это, увидев недовольное выражение лица ветряной хаширы, и в ответ слышит раздражённое фырканье. Обанаи рассеянно постукивает пальцами по татами, лежащему рядом с ним, а затем проводит рукой по чашке, аккуратно поставленной рядом. Он слегка сдвигается. «Они приготовили для тебя еду», — он бросает взгляд на своего коллегу и быстро оценивает его состояние. — «Я могу принести её тебе, если у тебя есть аппетит». Санеми на мгновение закусил нижнюю губу. Ему не очень нравилось, когда о нём заботились, и он уже собирался сказать об этом, когда Обанаи поднялся на ноги. Похоже, он был твёрдо намерен осуществить свой план. Ветроногий опускается на колени и оттаскивает другого назад за хоари. «Я не ребёнок, — рычит он. — Я сам могу достать себе чёртову еду». Обанай резко разворачивается на каблуках, и полосатая ткань выскальзывает из рук Санемиса. «Я делаю это не из жалости», — тёмные волосы, обрамляющие его лицо, колышутся от резкого движения. «Ты ранен, и я не собираюсь тащить тебя обратно в поместье Кочо». Он не даёт Санеми времени ответить и резко захлопывает сёдзи, уходя. Санеми снова смущается, вспоминая о том, что произошло раньше, но в итоге скрещивает руки на груди и, за неимением лучших слов, дуется, не видя реальной причины преследовать Обанаи. Вскоре он возвращается с едой и ставит её перед Санеми. Он бросает усталый взгляд на колонну со змеями и направляется к энгаве, прежде чем приступить к трапезе. Он лениво размышляет о том, поел ли уже Обанай. В глубине души он знает ответ, ведь он провёл с ним достаточно времени, чтобы изучить его непредсказуемые пищевые привычки, но то, что осталось невысказанным, так и не получило ответа. Он уже наполовину съел свою порцию, когда неловкое молчание было нарушено. — Синадзугава, — говорит Обанай, свесив ноги с энгавы, — тебе нравится луна? Он перестаёт есть и смотрит на своего товарища, нахмурив тонкие брови. Луна бросает бледный свет на Обаная, который смотрит на неё в ответ. «Нравится ли мне... луна?» “Да” «Я никогда об этом не задумывался, — он ставит пустую тарелку на поднос перед собой. — Не вижу причин, почему бы и нет». «Даже когда демоны могут выходить только ночью? В то же время, когда светит луна?» Санеми смотрит мимо Обанаи на луну. Он смутно помнит, что раньше считал её голубой оттенок очень красивым. Он на мгновение задумывается. Обанаи мог бы заткнуть его за пояс в умении подбирать слова, но этот вопрос казался скорее искренним, чем попыткой подшутить над интеллектом человека со шрамами. «Луна не виновата в том, что светит не так ярко, как Солнце». Кажется, эти слова привлекли внимание Обаная, и он посмотрел на Санеми. Он несколько раз моргнул, а затем опустил голову. «Я никогда не думал об этом в таком ключе», — вот и весь ответ, который даёт Обанай, склонив голову набок и снова взглянув на луну. «Тебе не нравится луна?» — отвечает Санем. Он понимает, почему тот может так думать, но, судя по его реакции, в вопросе был скрытый смысл, который ускользнул от его внимания. «Он просто ничем не примечателен. Как мне сказали, он маленький, тусклый и весь в кратерах». Он был уничтожен слишком быстро, но не это привлекло внимание Санеми. — Как вам и сказали? — спрашивает Санеми и видит, как мужчина хмурит брови. — Я могу разглядеть её по большей части, но не очень хорошо, — он тихо вздыхает и опускает взгляд на колени. — Наверное, я просто завидую тем, кто прожил свою жизнь, не зная, как им повезло видеть луну так ясно. Его взгляд смягчается, в нём мелькает что-то среднее между удивлением и грустью. — Я уверен, что она прекрасна, если не брать в расчёт вендетту. Санеми не знает, что сказать. Что можно сказать в такой ситуации? Обанай поворачивается к Санеми с жалобным выражением лица. — Прошу прощения, Синадзугава. Это возвращает его внимание, которое он ранее рассеянно уделял — За что? Санеми иногда бывает трудно уследить за словами Обанаи. Он часто говорит не то, что хочет. «Моё безрассудство. Из-за меня мы оба могли погибнуть». Санеми застигнут врасплох. Обанай встаёт, не сводя глаз с Санеми, заворожённого плавностью его размеренных движений и тем, как хаори струится по его гибкому телу. На ходу он хватает рулон бинтов. Он садится напротив высокого мужчины, аккуратно поджав под себя ноги, и смотрит на него с решительным выражением лица. Он поднимает тонкую руку и указывает на бинты, которыми обмотано запястье Санеми. В некоторых местах виднеется лёгкий красноватый оттенок. «Позволь мне перевязать твои раны. От тебя не будет толку в бою, если ты подхватишь инфекцию». От внезапной смены темы у него перехватило дыхание. Он хочет возразить. Он собирается это сделать и прижимает руку к груди. «Думаешь, я не могу сделать это сам? Думаешь, я неспособный ребёнок?» — прорычал он сквозь стиснутые зубы. На самом деле он не против. Он наслаждается моментами, когда может заглушить все свои претензии и пороки, связанные с миром, и абстрагироваться от всего, кроме ровного биения сердца змеиного хашира. Именно поэтому он так быстро огрызается в ответ. Он так отчаянно хочет восстановить стены, которые позволил себе разрушить, свою последнюю линию обороны, которая каким-то образом пришла в упадок. Он прищуривается и крепче сжимает рулон бинтов. «Инфекция — это некрасиво». Вот это замечание его точно разозлило. Он выпрямляется и делает шаг вперёд, упираясь руками в футон под собой. Теперь он находится в некомфортной близости от лица Обанаи. «Думаешь, я жил припеваючи? Что мне всё давалось легко?» — он с трудом выговаривает слова и, резко вскинув глаза, смотрит прямо на собеседника. — «Я не хочу слышать от тебя всякую чушь. Что ты знаешь о шрамах? Ты прячешься за множеством масок, и ни один демон не смог бы тебя тронуть, будь у тебя хоть капля смекалки, чтобы проявить инициативу в бою!» Он видит, как глаза Обанаи загораются гневом. Он хватает собеседника за запястье и отталкивает его. «Я попал в корпус не по воле случая», — слова слетают с его губ, как яд. Санеми ненавидит себя за то, что они так глубоко ранят его. «Если ты думаешь, что ты особенный из-за своей невезучести, то ты ошибаешься». Возможно, это было спонтанное решение, вызванное внезапным наплывом эмоций, которые захлестнули его всего за несколько минут, а может, дело в том, что он годами хранил невыносимое молчание по этому поводу. Как бы то ни было, приняв неприятное решение в последнюю минуту, Обанаи резко протягивает руку за спину и умелыми пальцами развязывает узел из мягкой белой ткани. Санеми никак не реагирует на падающую ткань, пока не замечает то, что они столько лет скрывали от всего мира. Искалеченная, вздувшаяся плоть неровными линиями покрывала обе щеки Обаная, окрашивая кожу в сияющие розовые и белые тона. Они начинаются в уголках его губ и, кажется, растягивают его улыбку, как у чеширского кота. Это резко контрастирует с остальной частью его лица, похожей на лицо фарфоровой куклы: бледная кожа, высокие скулы и пухлые губы. Он тут же инстинктивно опускает взгляд, как будто наблюдает за тем, как тренер отчитывает другого ученика. Он словно застыл, впившись ногтями в ткань под собой, и слегка приоткрыл рот, не находя слов. Он чувствует на себе этот обжигающий взгляд. Он никогда не был силён в словах, поэтому расслабляет запястье и протягивает перевязанную руку Обанаи. Когда он наконец пересиливает свою гордость и снова смотрит на старшего мужчину, то видит на его лице лишь замешательство и угасающий гнев. Он неуклюже шарит другой рукой по карманам, пока наконец не находит то, что искал. Протянув другую руку, он вкладывает в неё ранее выброшенный свёрток. Он извиняющимся тоном откашливается, и этого, похоже, достаточно для Обанаи, который осторожно забирает свёрток из рук Санеми и начинает разворачивать, промывать и перевязывать раны на его руке и груди, пока Санеми неловко смотрит на футон. Он решает, что закончил, когда убирает руки, позволяя им изящно сложиться на коленях. Санеми не решается поднять на него взгляд, пока не видит, как Кабурамару изящным движением соскальзывает с руки Обаная и, вероятно, устраивается на мягкой ткани стандартной одежды, в которую Обанай, похоже, отказался переодеваться. Наконец он набирается смелости и снова поднимает взгляд, но от увиденного у него пересыхает во рту. Он смотрит на него блестящими, как стекло, глазами, слегка приоткрыв губы. Его фигура так прекрасна, если смотреть на неё сквозь густые ресницы. Выражение его лица манит, оно притягивает Санеми всё ближе, он медленно приближается к мужчине, стоящему перед ним, и кладёт руки на крепкие бёдра, чтобы поддержать своё почти дрожащее тело. Тот не останавливает его, а просто следит за ним, как лев за своей добычей, его зрачки сужены и насторожены. Он так смущённо любуется пухлыми губами другого мужчины, а также шрамами, которые расходятся от уголков его рта, едва заметно окрашивая его щёки в розовый и белый цвета. Он смотрит на них так, словно они скоро исчезнут, как цветы сакуры, которые распускаются только в середине весны и увядают к лету. Обанай проворно заводит руку ему за шею и проводит пальцами по седым волосам, а затем резко тянет его вниз. Обанай откидывается на футон под ними, и его волосы рассыпаются по полу, словно чернила, угольно-чёрные на фоне белой ткани. «Вот оно», — понимает Санеми. Это была уже не мимолетная мысль, а огонек в его глазах — отчаянный и нетерпеливый. Они — противоположности, которых связывает несчастье, омрачившее их жизни. Обанай родился в богатой семье и был окружён роскошью. Его кожа блестит в лунном свете, мягкая, как и тени, в которых он провёл всю свою жизнь. Его черты лица достойны поклонения, они тщательно прорисованы, но их невозможно запечатлеть. В полуприкрытых разных по цвету глазах отражается нечто среднее между обожанием и жадностью, что, казалось, было для него до боли естественно. «Совершенство недостижимо», — говорила мать Санеми, вытирая грязь с его лица после рабочего дня. Это было неправдой: люди не могут создать что-то совершенное, но бог, который вылепил Обанаи из фарфора и стекла, определённо мог. Санеми одновременно находит красоту и боль в словах Обанаи о том, что он так мало стоит, что он просто ужасное существо, которое держится на плаву лишь благодаря надежде на конец. Он так увлечён достижением чистоты, к которой так рьяно стремится, что не замечает сочувствия и справедливости, которые для него так же естественны, как дыхание. Кожа Санеми грубая и загорелая по сравнению с кожей Обанаи. Он родился в нищете, из которой, казалось, невозможно выбраться. Грех в том, что ты просто родился не таким, как все. Если бы они встретились много лет назад, мальчик, одетый в дорогие шелка и пахнущий дорогим мылом и духами, и мальчик в лохмотьях, в рваном кимоно и с перепачканным грязью лицом, они бы презирали друг друга. Санеми возненавидел бы его за то, что шёлк, защищавший бледную кожу мальчика от солнца, от которого богатые люди так старательно прячутся, стоил больше, чем месяц его тяжёлой работы. Он злился на него за то, что тот жил в таком блаженном неведении. Обанаи презирал бы грубые загорелые руки, которые касались его самого, привыкшего к нежным женским рукам членов своей семьи, которые за всю жизнь не проработали и дня. Но в глубине души он хотел бы жить так же просто, как другой мальчик. Однако теперь всё по-другому. Санеми не считает ткань, покрывающую его кожу, признаком высокого класса. Для него тело Змеиного Столпа — это действительно то, чему можно поклоняться. Он хочет склониться перед этим человеком, как перед богом. Он хочет пасть ниц перед ним, как нуждающийся крестьянин перед императором. Его кожа сияет в ночи, маня, как песня сирены, а ткань мундира лишь защищает его от бесконечной жестокости мира по отношению к таким, как он. Обанаи просто хочет вцепиться руками в спину Ветрокрыла и никогда не выпускать его из своих порочных объятий. Любить больно, но эта боль восхитительна по сравнению с пульсирующим ужасом, который всегда живёт в нём. Мозоли и грубая кожа стали для него привлекательными. Он хочет чувствовать прикосновение того, кто может крепко обнять его своими закалёнными в боях руками. Быть в объятиях того, кто знает боль не понаслышке. Это даёт ему ощущение защищённости, даже безопасности. На самом деле это печально, но он чувствует себя в большей безопасности в объятиях мужчины, который прожил жизнь, полную кровопролития и насилия, чем в нежных объятиях женщин, от которых у него мурашки по коже и волосы встают дыбом. Шрамы, покрывающие тело Санеми, напоминают Обанаи о кинцуги. Как и трещины на фарфоре, его недостатки выставлены на всеобщее обозрение. Им решать, может ли разбитое быть прекрасным или же неизбежная жестокость мира обесценивает работу художника. Он решил находить очарование в таких открытых проявлениях слабости. Каждое уязвимое место и каждая неудача выставлены на всеобщее обозрение. Это так не похоже на него самого, который скрывает все свои недостатки, боясь разочаровать тех, кто ищет у него поддержки. С его стороны это эгоистичный шаг — скрывать свои недостатки, когда они диктуют ему каждое движение. Обанай поворачивает голову в сторону и протягивает руку к руке Санеми, проводя пальцами по каждому сантиметру доступной кожи. Его пальцы скользят по каждому шраму и пятну, пока он подносит руку Санеми к своим губам. Он нежно поворачивает запястье, обнажая мозолистую, закалённую в боях ладонь. Он нежно целует грубую кожу, а Санеми наблюдает за ним широко раскрытыми глазами. Только сейчас, в тусклом свете дома Вистерии, все их неуверенность и сомнения могут быть утолены голодными поцелуями. Они хотят поглотить друг друга, съесть друг друга заживо, чтобы никто не трогал то, что принадлежит им. Следы прошлого скрываются во мраке ночи, который защищает их от мира, всегда бывшего таким жестоким по отношению к ним. Взгляд Санеми скользит по губам Обанаи, таким пухлым и манящим. Вполне естественно желать того, чего у тебя никогда не будет, но, возможно, сегодня вечером его жажда будет утолена. В данный момент они эгоистичны. Санеми позволяет себе проникнуться сочувствием к ещё одному человеку, чья жизнь не всегда гарантирована ему с восходом солнца. Обанай принимает любовь, которой ему ещё предстоит стать достойным. Обанаи просто не в силах отказать, когда сухие губы Санеми касаются его пульса, а длинные ресницы трепещут у его подбородка. Санеми просто не может не отдаляться от реального мира, когда видит взъерошенные волосы и изуродованную плоть других людей, которые выглядят такими неземными с нахмуренными бровями и едва приоткрытыми губами. Ни один из них не видит мир во всей его красоте. Обанай родился с тем, что не мог видеть одним глазом, и мир для него оставался наполовину слепым на протяжении всей его жизни. Он жил, не видя пути праведности, по которому можно идти в жизни, поглощённый собственной ненавистью и сожалением. Санеми больше не видит ярких красок, которые когда-то приносили ему столько радости. Всё вокруг стало однообразным и безжизненным. Он перестал жить яркой жизнью, жизнью вне неумолимого цикла, в который превратились его будни. Они сами по себе монстры, они знают о каждом безнаказанном преступлении и проступке друг друга, но ещё труднее ненавидеть чьи-то действия, когда этот человек проводит руками по твоей коже и находит красоту в бесчеловечности, которую ты презирал годами. И именно это они и делают. Они прижимаются друг к другу, согревая друг друга теплом своих тел, чтобы защититься от беспощадного холода окружающего мира. Вместе они не составляют единое целое, но им и не нужно быть единым целым, лишь бы они никогда не позволяли забирать себя, даже друг у друга. В глубине души Санеми знает, чем это закончится. Завтра он проснётся, а рядом с ним будет пустое место и лишь отголосок тепла от исчезнувшего тела. В конце концов, он делал это столько раз, но с Обанаи всё по-другому. Возможно, потому, что, как и он, Обанаи стал монстром, чтобы выжить. Они видят истинную подоплёку действий друг друга, потому что видят самые сокровенные стороны друг друга, те, существование которых они оба отрицают. Уродство собак, которые кусаются из страха получить удар. Санеми понял, что в глубине души он мечтает о более простой жизни. Если бы у него был выбор, он бы в ту же секунду вернулся к прежней жизни. Он много работал, больше, чем следовало бы в его возрасте, но возвращение домой в тёплые объятия и сияющие глаза всех тех, кто ценил его труд, того стоило. Ему не хочется зацикливаться на этой мысли, ведь иногда он мечтает о другом подарке, о том, чтобы в конце каждого дня его встречали нежные прикосновения и сияющие глаза Обанаи. Санеми так сильно жаждет любви, но не понимает, как такое возможно для такого, как он. У Санеми нет времени на любовь. Он отверг многих людей за то, что они пытались помешать ему достичь цели, но, похоже, те, кого он впускает в свою жизнь, те, кто действительно занял в ней своё место, никогда не остаются. Он отдавал своё сердце разными способами, и каждый из них ранил его не меньше, чем предыдущий. Его руки с юных лет были мозолистыми и грубыми, словно созданными для насилия и кровопролития, а не для таких непостоянных вещей, как чувства. Обанай чувствует любовь, он чувствует её так глубоко, что ему больно, но он отрицает это чувство. Тот, кто никогда не испытывал любви, не сможет почувствовать её к кому-то другому. Признания будут искажёнными и лживыми на устах, которые произносят только правду, но он так сильно влюбился в человека, который видит эту ложь насквозь и не обращает на неё внимания. Ему хочется содрать с себя кожу, впиться когтями в плоть и кости, чтобы доказать, что у него красная кровь. Кровь, которая течёт мучительно-красным потоком, запятнанная грехом и жадностью. Он хочет лишь одного — доказать свою бесчеловечность, избавившись от нежной плоти, которая делает его человеком. Это жестокая игра, в которую он играет сам с собой, отрицая основные жизненные ценности и проверяя, как далеко он может зайти. Возможно, дело не в том, что он не способен выстраивать значимые отношения, а в том, что, держа их на расстоянии вытянутой руки, он подпитывает ту извращённую игру в своём нутре, которая заставляет его постоянно испытывать голод и боль: он жаждет большего, ещё больше ненависти, чтобы заточить свой клинок и прижечь рану, в которой пылает эгоизм. Они покрываются стыдом. Пальцы танцуют по их коже, оставляя следы раскалённого докрасна цвета, которые видят только они. Красный — того же оттенка, что и кровь, которая окрашивает их усталые, мозолистые руки. Пальцы, в которых столько разрушительной силы, нежно перебирают шелковистые чёрные волосы. Он не понимает, как боги могли отвернуться от такого прекрасного создания. Если творение не хочет его видеть, что ж, так тому и быть, он заберёт его. Он дрожащими руками восстановит его из оставшегося осколка, будет поклоняться его телу, как храму, ведь он — истинное воплощение совершенства творения. Возможно, он никогда этого не примет. Он будет продолжать играть с ним в кошки-мышки, то притягивать к себе, то отталкивать: ведь это взаимно, не так ли? В такие моменты он будет обнимать Обаная так, словно тот свят, а потом держать его на расстоянии, когда ночная тьма больше не скрывает грех, который так отчаянно цепляется за него. Не то чтобы он боялся тьмы внутри себя, просто он знает, что в этом нет смысла. Жалкая ткань, из которой они сшиты, лишена чистоты, необходимой для любви. Они могут делать вид, что всё в порядке, но это всего лишь видимость. Их сердца всегда будут болеть от пустоты, которую другой человек никогда не заполнит.