Трудности любви

Тишина после его признания висела тяжелее дыма. Слова Чарли повисли в воздухе неуслышанными. Вокс, с трудом поднявшись на шатающиеся ноги, прошел мимо всех. Мимо потрясённой Ви, которая хотела что-то сказать, но не нашла слов. Мимо Чарли и Эмили. Мимо всех. Он шёл, не оборачиваясь, дымящийся остов, оставляющий за собой капли цифровых слёз и чёрного масла на полу. А потом из последних сил растворился, телепортируясь с помощью своей статики. Аластор стоял, не двигаясь. Его трость замерла. Шум в его голове — обычно стройный хор насмешек, планов и статики — превратился в оглушительный рёв. «Бедному мальчику разбили сердце... Мы в Аду, Винсент... жалко...» Его собственные слова отдавались в нём эхом, приобретая новый, ужасающий смысл. Он перебирал воспоминания, как киноплёнку. Не их соперничество, а моменты до. Винсент, молодой, амбициозный, с глазами, полными искреннего восхищения. Его предложение о партнёрстве. «Представь, Ал! Радио и телевидение вместе! Мы будем непобедимы! Мы сможем править адом вместе как партнеры!» А Аластор... Аластор посмеялся. Не просто отказал. Он высмеял саму идею, его энтузиазм, его наивную веру в «мы». Он раздавил это с таким же удовольствием, с каким ломал кости своим врагам. Он видел, как свет в глазах Винсента погас, сменившись обидой, а затем и яростью. И Аластор счёл это забавным. Слабостью, над которой стоит поиздеваться. Он думал, что та боль, что пронзила его грудь при виде слёз Вокса — это раздражение, брезгливость к слабости, обида от того, что всё пошло не по Алекс, что он не смог подчинить себе Аластора. Но это никогда не было про манипуляции и подчинение. Это была любовь, желание быть вместе, разделить власть с партнёром. Щемящее, чуждое, невыносимое чувство. Он смотрел, как тот, кого он считал пустым местом, уходит. Навсегда. И осознание накрыло его, как ледяная волна, смывая все наслоения цинизма и высокомерия. Он не просто был ему не безразличен. Он любил его. Все эти годы. Любил его дерзость, его настырность, тот самый огонь, который пытался задушить. Любил даже в его ненависти, потому что эта ненависть была обратной стороной того самого обожания, которое он когда-то получил и так презрительно отшвырнул. Он наслаждался их игрой, потому что это была единственная связь, которая у него оставалась. Единственный способ быть рядом. И он разрушил его. Своими руками. Своими словами. Своим смехом. --- Вокс не пошёл в свою башню. Башня была частью маски, памятником его боли. Он брел по задворкам Пентаграм-Сити, туда, где шум медиа-гигантов затихал, и оставался только гул безнадёжности. Он забрёл в заброшенную студию, одну из первых, ещё до славы. Пыль, разбитые мониторы. Он опустился на пол, прислонившись к стене. Тишина была оглушительной. Остался только он. И голос Аластора. «Жалко. Идиот. Никогда». Он механически провёл пальцем по запястью. Под гладким корпусом скрывались старые, почти забытые шрамы — не цифровые, а на самой демонической плоти, что скрывалась под металлом. Рубцы от давних времён, когда боль была настолько острой, что физическое рассечение казалось единственным способом дать ей выход. После того смеха. После того отказа. Его экран погас, отключив визуализацию. В темноте, на ощупь, он нашёл на полу осколок разбитого кинескопа. Острый, как бритва. Он не думал о смерти. Он думал о тишине. О том, чтобы заглушить внутренний рёв, который не прекращался семь лет. Он прижал осколок к запястью, поверх старых, едва видных белых линий. Давление. Резкая, чистая, ясная боль. По тёмной оболочке поползла трещина, а из-под неё показалась тонкая струйка чего-то тёмного, не масла, а крови — настоящей, демонической крови, которую он давно забыл. Он провёл осколком ещё раз. Глубже. Боль была ясной. Конкретной. Она затмевала всё остальное. Он закрыл глаза (хотя экран и так был тёмным) и позволил ей накрыть себя, как единственному знакомому чувству, которое он мог контролировать. --- А в отеле Аластор, наконец, сдвинулся с места. Без своей обычной театральности, без улыбки. Он просто исчез в тени, движимый не любопытством, а всепоглощающим, новым для него ужасом — страхом окончательной потери. Он нашёл его быстро. Его тень, всегда шпионившая за Воксом, знала все его убежища. Он материализовался в дверях заброшенной студии. И замер. В тусклом свете, пробивавшемся через разбитое окно, он увидел его. Сидящего в пыли, с потухшим экраном, с рукой, покоящейся на колене. И тёмные, почти чёрные капли, падающие с запястья на пол, сливаясь с пылью в липкие комки. Поверх старых, едва заметных шрамов. Аластор понял всё. Понял, что означали эти старые линии. Понял, что его смех, его отказ породили не империю развлечений, а тихую, ежедневную пытку, длиною в годы. Боль в его собственной груди сжалась в тугой, невыносимый узел. Любовь, которую он только что осознал, смешалась с леденящим ужасом и всесокрушающей виной. Он сделал шаг вперёд. Звук его шага был неестественно громким в тишине. Экран Вокса слабо вспыхнул, загрузив простой, статичный значок «выключено». Он даже не поднял голову. — Уходи, Аластор, — голос из динамика был монотонным, лишённым всего — даже ненависти. — Шоу окончено. Конкурс проигран. Зрителей нет. Аластор стоял, не в силах издать ни звука. Его тень на стене позади него не танцевала, а замерла, повторяя его оцепенение. Все его слова, вся его язвительность испарились, оставив только щемящую пустоту и одно, чудовищное понимание. Он любил его. И он убивал его всё это время. И, возможно, только сейчас, видя эти тёмные капли на пыльном полу, он наконец понял, что сломал самую ценную вещь, которая когда-либо сама собой оказалась в его жизни. И даже его бессмертная, эгоцентричная душа не знала, можно ли что-то склеить из таких осколков.