Причина, по которой я тебя люблю

      День свадьбы приблизился неумолимо быстро, оставив позади прошедший месяц знакомства и притирок друг к другу, знаменуя это яркими лучами солнца, попавшими в спальню, начало новой жизни, которая начнëтся именно сегодня. Яна неожиданно открывает глаза, так резко, с испуганным вздохом, будто увидела страшный сон, и медленно приподнимается на постели, ощущая мелкую дрожь где-то внутри своего тела, необъяснимую, странную, тревожную. Ничего ей не приснилось... Это волнение. Волнение перед важным событием, вот уже долгое время терзающее еë сердце и именно сейчас оно достигает своего пика и настолько сильно обволакивает еë сознание, что девушка даже ловит себя на мысли, что боится выходить замуж. Сегодня она станет женой Фëдора Достоевского... Не верится... Ненароком Яна бросает взгляд на висящий на стене календарь, затем на часы, а после, для подтверждения всего увиденного и предчувствовавшегося, взглянула в телефон. И правда... Это сегодня...       С лица сошëл здоровый румянец от испуга, когда в комнату неожиданно постучались. Юница, словно пойманная с поличными за каким-то постыдной занятием, тут же вскакивает с постели и с молниеносной скоростью заправляет постель и одевает приготовленную к приходу работников салона одежду. – Яна?! Ты не спишь?! Вот-вот приедут из салона, нужно успеть привести тебя в порядок к одиннадцати часам! Ты же помнишь, что сегодня за день?! – Доносится из-за двери необычайно певучий и ласковый голос мачехи. Вдох-выдох. Яна расслабляет плечи. Если бы это был Фëдор, она бы точно забилась в панике. Но вспомнив, что сегодня ночевала дома, девушка быстро приводит чувства и мысли в порядок, чтобы здраво и без волнения ответить. – Да! Дай мне полчаса, я приоденусь! В зеркале отражается бледная, но сияющая невеста. Визажисты и стилисты колдуют над образом, превращая Яну в воплощение невинности и красоты, хотя куда ещё больше, если сама по себе девушка и является воплощением всего этого, , если только прибавить сюда немного наивности. Хотя, с другой стороны девушке свой образ кажется немного обманчивым... Это платье... Она выбрала его в тот день, когда Иван Гончаров устроил в доме Фëдора чуть ли не базар... Не глазами, а сердцем и почему-то сейчас боится показаться в нëм перед гостями и перед ним. Ковалевская механически улыбается, позволяя им делать свою работу и коротко отвечая наигранно счастливым голосом, как рада, в то время как мысли её заняты лишь одним человеком. – Яна... – Вошла мачеха, властная и элегантная по своему обыкновению, но всë же, в еë виде было что-то тяжëлое, печальное, словно она о чëм-то искренне переживает. – Знаю, это никакой не праздник - замужество по расчëту, но хочу всë равно поздравить тебя. Всë-таки свадьба, по какой причине она ни устроена, большое событие в жизни человека. – Ковалевская удивлëнно проморгалась, не веря своим ушам. Впервые она слышит столь мягкое обращение от женщины, что в открытую недолюбливала её всë время их совместного – Даже я, когда выходила второй раз замуж, это за твоего отца, считала свадьбу не просто церемонией оформления документов, а целым важным волнующим душу событием, пусть, по сути, от моей первой свадьбы вторая практически не отличалась. – О чëм вы? Конечно, это волнительно. – Девушка качает головой. Она волнуется, сильно. Одновременно боится предстать перед Фëдором в этом свадебном образе и обменяться кольцами, расписаться в документах, и в то же время желает, чтобы это скорее случилось. – Будь сильной, Яна... Любовь обязательно придëт... – Невеста молчит. Любовь уже пришла два года назад к ней, пленив ещë детское и наивное сердечко шестнадцатилетней девочки. И сейчас, спустя два года, не прошла и даже хоть чуть-чуть не разочаровала. Лишь усилилась после того, как она, пусть немного, лучше узнала Фëдора. Женщина прекрасно знает, что она выходит замуж за того, кого любит. Тогда... – Спасибо. Я тоже надеюсь, что не буду ему безразлична. – Дорогая, ты готова? – В комнату заглядывает отец, весь осунувшийся и кажущийся даже каким-то маленьким. Обычно он не так сильно тускнеет когда волнуется, однако сегодня он почти неузнаваем, пусть и одет в свой лучший костюм, который надевает крайне редко, лишь на торжественные случаи. – Нам пора ехать. Скоро церемония.       Он переглядывается с женой, когда Яна, услышав его слова, вдруг громко всхлипывает, ещë больше тускнеет и теряется, не зная, какие подобрать слова, чтобы утешить еë. Она плачет? От печали, от радости, от волнения? Пожалуйста, если бы задали этот вопрос самой девушке, она ответила бы, что от всего сразу. А ещё от жалости. Но не к самой себе. А к отцу, что всем сердцем любя еë вынужден отдать замуж, хотя всегда мечтал о том, как дочь приведëт в дом знакомиться мальчика, в которого влюбится, которого выберет сама. – Яночка... – Он подходит ближе и ласково гладит ладонью по щеке, стерев с неё непрошенную слезу. – Это не то, что бы ты хотела, но... Я рад хотя бы тому, что человек, за которого ты выходишь замуж тебе не противен. – Морщинки возле его глаз разглаживаются, он мягко улыбается и кажется сейчас даже моложе своих лет. И она улыбается. – Он не противен, папочка. Он мною любим...

***

      После фуршета в забронированном ресторане прозвучал мелодичный звон колокольчика, оповещающий, что время перейти к важной части мероприятия. Резко вернув назад на стол только что взятый бокал с красным вином, Пушкин глазами разыскивает Достоевского, а потом, с каверзой во взгляде, пихает локтем под бок, достаточно сильно и болезненно, что в любой другой обстановке ему, как подчинëнному, было бы непозволительно. – А где же ваша прекрасная невеста? Надеюсь не сбежала? – Спрашивает он, внимательно разглядывая непроницательное лицо Фëдора, чуть склониа на бок голову. Обычно весëлый и задорный, несмотря на грубый шаловливый жест он выглядит обеспокоенно, словно это он женился и его невеста сейчас не рядом с ним. – Надеюсь, она не сбежала? – О нет. – Усмехается Достоевский, наконец расслабиться напряжëнное лицо и со смешанной в аметистовых глазах оглядываясь Александра. – Всë точно по плану. А ты не пытайся строить из себя Николая. Смотреть смешно. – Кстати о нëм... – Не время обсуждать Гоголя и его монологи о свободе птиц. Моя невеста вот-вот войдëт в зал, а я не на своëм месте. – Отмахивается Фëдор, уходя в сторону арки, украшенной живыми цветами: белыми лилиями и розовыми розами. – Он выглядит куда более воодушевлëнным, чем обычно... – Слегка растерянно звучит сердцу милый и любимый голос для Пушкина. Развернувшись на всё сто восемьдесят на каблуках своих классических туфель, он лучезарно улыбается поглаживающей заметно округлившийся живот женщине, что обеспокоенно озирается по сторонам и старается держаться подальше от толпы, чтобы невзначай никто не толкнул и не навредил ребенку. – Он… какой-то не такой. – Ага. Будто его подменили. Обычно он даже на собственных собраниях выглядит так, будто размышляет, как бы втихую организовать третью мировую! А здесь даже никаких скрытых намëков! – Наталья смеётся, но тут же еë лицо обволакивает тонкая пелена задумчивости и серьëзности. – Ты не думаешь, что это из-за свадьбы? Всё-таки сегодня его бракосочетание… – Александр довольно ухмыляется, наблюдая, как с дрожью в пальцах Фëдор поправляет воротник, стоя ото всех в отдалении, приготавливаясь к тому, чтобы вот-вот встретить свою невесту, которая войдëт под руку вместе со своим отцом. – Ты права. Он и правда выглядит так, будто ждёт не просто невесту по договору, а… – Словно влюблëнный мальчишка? – Наташа поднимает бровь, скептически оглядывает мужа и поправляет на его костюме галстук. Александр же смеëтся, отводя взгляд в сторону. – Ну, не скажи. Влюблённый Фёдор — это звучит как оксюморон. Но что-то в этом духе. – Он замечает Маяковского и его спутницу, указывает на них подбородком. – Вот, кстати, ещё один пример. Смотри на нашего Владимира! Рядом со «своей» Лилечкой словно другой человек! – Маяковский, обычно грубоватый и резкий, в этот момент и правда что-то тихо говорит своей сопровождающей, и его лицо смягчается, а в глазах — непривычная нежность и детская привязанность. Пушкин даже немного кривится. – Она конечно хороша, но для меня чересчур... М-м-м... Не могу сказать, отталкивает. – Он ласково прикладывает свою ладонь к животу жены и тихо, в своей шутливой манере произносит вполголоса, смотря ей прямо в глаза: – Ну, я-то хоть не скрываю, что таю, как мороженое на солнцепёке, когда ты рядом. – Наташа начинает вдруг пыхтеть как самовар от накатившего жара смущения и даже возмущения. Выглядит она забавно, чем привлекает мужа ещё больше напирать. – Поэтому... Что на счëт пятого, когда родится четвëртый? – Прекрати, а то ребёнок услышит твои глупости, Саша! – Пусть привыкает! В нашей организации романтики — редкость, но уж если кто влюбляется, то по-настоящему. – Он снова смотрит на Фёдора. – Интересно, осознаёт ли он сам, что происходит? – Если нет, то это будет… забавно.       Яна входит... Все гости почти сразу перестают говорить, когда замечают в дверях две фигуры отца и дочери, идущие держась под ручку. Довольный прибытием невесты как раз а нужное время, Фëдор медленно кивает регистратору, пару раз переступив с ноги на ногу, и затем, когда под команду дирижёра начинает играть торжественная живая музыка, поднимает на Ковалевскую взгляд.       Она идëт тихо и медленно, делая размеренные шаги в такт своему отцу, что с особой нежностью придерживая под руку, ведëт еë к жениху, испытывая сильное отцовское волнение и переживание. Его маленькая девочка кажется совсем взрослой сейчас, когда выходит замуж представая перед всеми в действительно прекрасном образе. Вокруг поднимаются шепотки и возникают переглядки. Яна задерживает дыхание, когда замечает, как смотрит на неë Фëдор. Этот его взгляд очень сильно отличается от всех тех, что были раньше. Он нечитаем, он остекленевший, застывший в одной точке, словно весь мир сошëлся лишь на ней одной. Но это не огорчение, это не страх, не попытка сбежать от реальности не желанного процесса. Наоборот... Фëдор смотрит с жадностью, с зататившемся глубоко внутри восторгом на неë, словно на куколку, изготовленную самым талантливым мастером из тончайшего фарфора. – Володя-я... – Шепчет вдруг где-то под ухом Маяковского чуть ли не писклявым голосом юный напарник, заранее прикрывая голову ладонью, чтобы не было так больно от его способа угомонить его. – В его глазах... Целая буря... – Голос растерянный, неуверенный и полностью сокрушëнный, словно он увидел то, чего никогда в жизни увидеть не ожидал, но при этом... Увиденное ему явно нравится. – Да уж. Если бы он смотрел на врага так же, тому пришлось бы сразу сдаться. – С лëгкой насмешкой отвечает Владимир, не сводя взгляда с мероприятия, наблюдая то за растерянной и необычайно светящейся от счастья Ковалевской, с силой сжимающей от волнения свадебный букет в руке, то за Достоевским, застывшим, словно каменное изваяние, обессиленно опустив по швам руки. – Осторожно, Володя, а то сейчас сам засмотришься.– Улыбается его спутница, обвивая за руку и с лëгким заигрыванием заглядывая в лицо, от чего он старается делать вид, что вовсе не замечает еë, совсем упустив из виду тот факт, что его уши краснеют. – Лиля,не надо меня провоцировать. – Это же… Это же настоящее! Чистое, без фальши! Он даже не прячет глаза, не отворачивается — просто смотрит! – Серёжа, ты сейчас сам не моргаешь. Может, вам с Достоевским в клуб «застывших» записаться? – Саркастически подмечает Владимир, ухватив его за плечо, но Есенин, даже не слушая его, мечтательно вздыхает. – Вот бы и на меня так кто-нибудь посмотрел… Володя, а ты бы смог так на кого-то смотреть? – Это что за странный допрос? – Это не допрос! Это любопытство! А вообще... – Юнец ненадолго затихает, но стоило вообще забыть про его существование из-за слишком тихого поведения, как мечтательный голос неожиданно режет слух. – Эх, вот бы и мне такую свадьбу… – Маяковский делает вид, что ему скучно, но Лиля ловит его на том, что он украдкой поправляет галстук и с прищуром глаз улыбается. Завидев еë довольное лицо, он тихо, словно смирившись с давлением рядом стоящих романтиков, шепчет: – Ладно, ладно… Может, и правда красиво.       Еë ладонь аккуратно вкладывается в его, когда их разделяли всего пара ступенек. Передав руку дочери жениху, отец плавно отступил в сторону, тоскливо свесив голову, испытывая ТВ самую глубокую необъяснимые печаль, который испытывает любой родитель, когда видит своего ребенку под свадебным венцом. Фëдор аккуратно тянет на себя, помогая ей подняться, при этом не отрывая взгляда, не желая или просто не в силах этого сделать. Подведя её регистратору, он нерешительно отпускает и делает шаг в сторону, образуя между ними небольшое, но вполне комфортное расстояние, позволяющее обоим выдохнуть и немного успокоиться, что, конечно, лишь иллюзия. От настоящего волнения в эту минуту, засевшего в самом сердце, никто из них избавиться не может.       Пока работник, как и полагается, выполняет свою работу, рассказывая длинное и никому не нужное предисловие, прежде чем приступить к самому важному, Яна украдкой бросает взгляды на Достоевского. Как всегда лицо его спокойно, почти безмятежно, уголки губ слегка приподняты в привычной ничего не значащей полуулыбке, а глаза сейчас упрямо смотрят вперëд, словно он вынуждает себя смотреть только прямо, что поселяет чувство тревоги. Почему он так сосредоточен и что он видит за спиной регистратора? Ковалевская тоже попыталась сделать то же, что и он, вот только ничего необычного не заметила. Кажется, он просто старается быть сосредоточенным, или выглядеть таким. Наконец, прозвучал первый из двух заветных вопросов: – Обещаете ли вы, Фёдор Михайлович, любить и беречь Яну Андреевну? – Голос прозвучал разительно громче, чем до этого, заставив вздремнуть половину прикорнувших гостей. – Обещаю. – Ровным тоном и с чëтким произношением отвечает Фëдор, наконец взглянув на регистратора. Коротко кивнув, тот точно в таком же торжественном тоне обращается к Яне: – Обещаете ли вы, Яна Андреевна, любить и беречь Фёдора Михайловича? – Яна сделала глубокий вдох и чуть не забыла как дышать. – О... Обещаю... – Еë голос пронëсся тихим шелестом по помещению, неуверенный, с придыханием и облегчением. В этот самый момент ей показалось, будто груз напряжения, что висел камнем на шее весь сегодняшний день до этого момента разом рухнул вниз, позволяя вспомнить, как дышать свободно. В этот момент она украдкой взглядывает на Фëдора и ловит то неуловимое, что-то похожее на одобрение или, возможно, на принятие, промелькнувшее в его взгляде. Всë прошло как по маслу. Она чувствует, как трепещущее сердце наполняется теплом. – Тогда объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.       Вдох-выдох... Если не считать порыва страсти, охватившего их тем вечером и подарившего сразу несколько поцелуев, это второй поцелуй. Он станет печатью вместе с росписями в документах и штампами в паспортах, скрепившей их союз, пусть и не по любви, но по долгу и согласию иных чувств. Он плавно наклоняется, придержав девушку за плечи, ровно в тот момент, когда инстинктивно, словно почувствовав угрозу, она хотела сделать шаг назад. Уже совсем чуть-чуть... Очень близко... Почти... Девушка затаила дыхание, сама не заметив того, как покорно положила руки на его плечи. Кажется, будто весь мир замер перед тем, чтобы громко отпразновать, но...       Щелчок. Оглушительный хлопок, заставивший вздрогнуть, а затем Фëдор резко и довольно болезненно толкает Яну от себя, от чего, потеряв равновесие. Она чуть не падает спиной назад, но удачно натыкается на каркас цветочной арки с лилиями и розами. Перед еë глазами на доли секунды мелькнуло нечто маленькое, покрытое тонким слоем инея и обладая маленьким хвостиком изо льда, а следом за этим нечто алая стройка жидкости, пролетевшая в воздухе пару сантиметров и обрашавшаяся маленьким водопадом на пол, окрапляя его большими и пугающими на вид невинный девичьий взгляд каплями и брызгами.       Сначала она не понимающего смотрит в сторону, откуда прилетело это инородное тело, но видит лишь толпу гостей, среди которых отчëтливо выделяется испуганный Есенин, сидящий на плечах Маяковского с вытянутой вперëд правой рукой, пальцы которой были сложены «пистолетиком». Она не видит, но губы юноши дрожат от испуга, а затем чей-то женский панический визг разносится по помещению, отражаясь от стен и оглушая своей высотой и громкостью. Яна, словно очнулась. Вернув взгляд перед собой, она видит покосевшего на одну сторону Достоевского, крепко сжимающего плечо опустившейся бессильно поломанной веткой вниз правой руки. Из-под пальцев, окрашивая рукав белой рубашки сочится кровь безудержным обильным потоком вниз. Фëдор молчит. Он смотрит туда же, куда секунду назад смотрела Ковалевская, взгляд его бегает по толпе, в поисках виновника случившегося. – Фëдор! – Не помня себя от ужаса, она бросается к нему, когда мужчина немного качнулся и тогда он смотрит на неë. Хотел бы он рявкнуть, чтобы она не подходила, однако уже поздно. Она уже здесь, обнимая его, усаживает на подставленный кем-то из людей стул, опускается рядом и охватывает обеими руками его плечо, поверх его же окровавленной ладони, с силой давит, зажимая рану. – Отойди. – Грубо рычит он, словно обозлившееся раненое животное, не желающие к себе никого подпускать, но она упрямится, мотает головой, не желая выполнять его приказ, и только сама льнëт ближе. – Яна! – Господин Достоевский! Пуля заледеневшая! – Вдруг оповещает один из уже окруживших их телохранителей. Поднимается шум среди гостей, превращаясь из единичных воскликнул в единый жужжащий шум, раздражающий слух. Телохранитель поднимает с пола обледеневшую пулю и с явной одеревенелостью и угрозой во взгляде оборачивается назад, выискивая в толпе того, кто по возникшей в голове теории является нападавшим. Наконец, его взгляд останавливается на Маяковским, а затем медленно переводится на стоящего рядом с ним юношу. – Это твоя работа, Есенин. Лёд, снег — твоя способность. – Холодно произносит мужчина, нахмурив брови. Сергей бледнеет и дрожащими пальцами сжимает край своего пиджака. Гости на мгновение замолкает, но затем среди них снова разражается взрыв возмущения. – Как ты посмел?! Это же свадьба! – Ты что, хотел убить Достоевского?! – Или просто решил устроить шоу? – Сергей резко вскидывает голову, с широко раскрытыми от ужаса глазами. – Н-нет! Я не стрелял! Я пытался остановить пулю, когда увидел её! Я… я лишь хотел заморозить её, чтобы она не попала в них! – Рядом раздаëтся раздражëнное цокание, а затем тяжëлая ладонь обрушивается тяжестью на его затылок. – Хватит ныть! Если бы ты стрелял, твоя ледяная пуля бы уже разорвала на куски их обоих! – Инстинктивно, почувствовав боль, Сергей хватается руками за голову, но не протестует – привык. Достоевский молча смотрит на толпу, продолжая глазами выискивать нарушителя, в то время, как Яна, с ощущением безнадëжности, с силой прижимает к его плечу кусок ткани, оторвав от собственного платья. – Пожалуйста! Сейчас не время! Вызовите скорую! – Я видел эту пулю ещё до того, как Сергей дёрнулся. Она уже летела. – Гул затихает, но недоверие продолжает тяжëлой плитой давить сверху на каждого. – Но кто же тогда…? – Произносит вслух кто-то из людей, озвучивая вопрос большинства. Достоевский усмехается: – Интересно… не правда ли?