Голод

      — Его Величество король Эйриа́н!       Стоит объявить о прибытии короля, и гудящий, как пчёлы в улье, в разгар пиршества двор затихает, расступаясь и кланяясь в единогласном лебезительном приветствии. Ириэль опускает голову вместе с ними, брынча увесистыми серьгами, но всё равно наблюдает, украдкой глядя исподлобья. Эйриан сегодня безупречен до безобразия. Каштановые волосы аккуратно прибраны, увенчанные маняще сверкающей камнями короной, лицо гладкое, а во взгляде уверенности столько же, сколько и помпезности в кроваво-алом, расшитом зо́лотом наряде. Прошёл, ни на кого не смотря, поднялся за стол, присел — и только тогда зазвучала снова музыка, и все продолжили празднование…       А что они, собственно, праздновали? Кажется, Ириэ́ль задавалась этим вопросом слишком уж часто. С тех пор, как король Тевон отошёл в мир иной и минули положенные к трауру тридцать два дня, праздник при дворе царил едва не каждый день — и так все шесть месяцев. Вино в этих стенах, как судачили в городе, льётся рекой, не останавливаясь…       В этом весь Эйриан. Пил он с тех пор, как начал позволять возраст, и уже семь лет не спешил изменять привычкам. Говоря по правде, со временем стало только хуже — возможно, его гложила совесть. Причин на то, в конце концов, было много, начиная от свершённого преступления и заканчивая порочно-дурманящей связью. Обоими грехами он повязан с Ириэль.       Придворные бросились в пляс, а она — к нему. Присела по правую руку, где могла бы сидеть королева-консорт, но вряд ли Эйриан успеет ею обзавестись. Покуда он ещё дышит, вместо жёнушки занимать место за его столом и греть простыни его постели будет Ириэль. Только Ириэль.       — Ты побрился, — первое, что произносит она, усаживаясь и поправляя платье такого же кроваво-алого, как и у него, цвета и точно так же расшитого золотой нитью. Члены королевской семьи всегда одеваются одинаково — давний обычай.       — Побрился, — отвечает Эйриан пока что безрадостно: вскоре это изменится, потому что чашница уже подскакивает, чтобы наполнить кубок.       — Тебя оставила твоя паранойя?       — Не было у меня вовсе никакой паранойи. Просто… временное помутнение рассудка.       Эйриан, как и всегда, противоречит самому себе. Будто это не он три ночи тому назад вломился в её покои, охваченный страхом надвигающейся смерти, который внушил самому себе на пустом месте в очередной из бесчисленных разов…       — Но к чему, в конце концов, мне тревожиться, если ты всё время рядом и бдишь за моей безопасностью пуще всей дворцовой стражи?       В его голосе слышится ирония. А может, ей только кажется… Ириэль усмехается и ничего не отвечает. Хотя вот как раз поэтому ему и стоит тревожиться.       Первый кубок улетает быстро. Со вторым Эйриан пока не торопится, и Ириэль подзывает чашницу сама. Девчонка подливает и подливает, Эйриан пьёт и пьёт, а придворные смотрят и запоминают. «Король вин и увеселений» — называют они его. Уже при жизни нарекают Эйрианом Пьяницей и уже на шестом месяце его правления выказывают недовольство: короля не волнует ничего, кроме развлечений. Ириэль прилагает все усилия, чтобы воды становились всё мутнее.       Глубокой ночью праздник ещё гремит, пусть и не столь бодро и живо, как прежде, но Эйриан уходит в покои, пьяно пошатываясь и игнорируя обеспокоенные вопросы слуг. Ириэль покидает праздник немногим позже, петляет потайными коридорами и приходит в его душную от благовоний и всё того же вина королевскую опочивальню, которая встречает её, как свою истинную хозяйку.       В ночные часы Ириэль расцветает, а Эйриан напротив — гаснет. Сидит на краю кровати, сняв и отложив в сторону стискивающий его больную голову венец, и сверлит взглядом пустоту, нервно дрыгая ногой. Ириэль подходит к нему, покачивая бёдрами, кладёт руки на плечи, разминая всегда напряжённые от противной ему ноши правления мышцы и настойчиво вглядывается в потемневшние затуманенные глаза, зная, что вот-вот Эйриан обрушит на неё всю свою печаль. Она овладела им, кажется, после второго танца. Может быть, третьего. И Ириэль прекрасно знала, почему.       — Они о чём-то догадываются, — бормочет он, вяло обнимая её за бёдра и утыкаясь носом в живот.       — О чём они могут догадываться? — фыркает она, прерывая неуклюжий массаж.       — О наших отношениях. Я видел, как они смотрели… И знаю, о чём они думали.       — Глупости. Здесь не о чём думать. Король танцует со своей сестрой — что же тут дурного?       — В том, что танцует — ничего. А в том, что трахает…       — Тихо, Эйриан, молчи, — шикает Ириэль и прижимает его голову к себе, пропуская сквозь волосы по-паучьи тонкие, длинные пальцы. — Если бы они знали, они бы не стали молчать, а сразу погубили бы нас. Отняли бы твою корону, нашу власть, наши жизни… Но пока всё тихо — и так оно будет и впредь. Я позабочусь. Ты ведь это знаешь.              Ядовитые слова вливаются в его уши как мёд. Эйриан подхватывает её и опрокидывает на постель. Раздевает и раздевается сам. Он пьян и тяжело наваливается сверху, прибивая весом к постели. Шумно выдыхает в рот и порывисто целует. Ириэль всё это совсем не по нраву, она упирается ему в плечи и отталкивает, а потом взбирается сверху, хватает за лицо, прижимается к губам губами и проникает языком в рот. Эйриан теряет на мгновение дыхание, и она хватает его за горло, не желая, чтобы он возвращал его так скоро. Стискивает хватку, как петлю на шее висельника. Эйриан должен знать, где его место, — даже в таких мелочах.       Не должен забывать, кто даровал ему всё, что он имеет, и кто истинно владеет короной, что венчает его больную голову, и троном, который он занимает своей вечно пьяной задницей.       Более того, он должен бояться всё это потерять. Особенно — её.       Ириэль резко отстраняется, но всё так же сдавливает его горло пальцами, впиваясь в кожу ногтями.       — А может, ты это говоришь, потому что хочешь избавиться от меня?       В его глазах вспыхивает замешательство. Ириэль не понимает, почему, и злиться начинает уже по-настоящему.       — Я тебе надоела, да? Попользовался и выбросил? На трон усадила, пользу сослужила — и всё, убирайся куда подальше, дорогая сестрица? Отдашь меня замуж какому-нибудь старику, как намеревался папаша? Только попробуй, Эйриан, — она вновь наклоняется к нему и шипит в губы с ненавистью: — и повторишь его судьбу. Ты знаешь, что мне это ничего не стоит.       — Никогда, — сдавленно бормочет он в ответ, его кадык дёргается под её ладонью. — Отпусти. Дышать тяжело…       Ириэль смеётся, только сильнее вгрызаясь ногтями в кожу. А ведь ей ничего не стоит сделать это прямо сейчас. К чему терпеть ещё месяц? В конце концов, все и так видели, сколько король пьёт, в каком состоянии он покинул пир…       Нет, Ириэль тоже пьяна, а пьяные затеи — это дурные затеи. Подобные вопросы решает холодный, трезвый расчёт. Завтра она приступит к действиям в любом случае — а там недолго останется. Собственное нетерпение, как и всегда, надо просто обуздать.       Ириэль отпускает его горло и опускается на него губами. Целует, в перерывах шепчет, снова целует:       — Кроме меня тебе никто не поможет… Никто тебе не станет опорой, Эйриан… Я посадила тебя на трон… И только я помогу его удержать… Потеряешь меня — потеряешь всё…       Сейчас он может не внять её словам, но как только он протрезвеет — они вгрызутся в его рассудок и пустят свои отравленные корни глубоко-глубоко. Нужды играть с его разумом больше, в общем-то, не было; но что Ириэль может поделать, если ей это просто нравится?       Она спускается под одеяло и берёт в рот его член. Эйриан роняет шумный вздох, разводя колени. Она задаёт свой темп, и он не смеет к ней прикоснуться, ибо каждой клеточкой его тела, как и каждой крупицей души, как и этим процессом, владеет целиком и полностью она. Ириэль напомнила об этом вновь — и у него нет такой власти, чтобы ей противостоять.       В такие моменты она невольно думает о том, что ей, как или иначе, суждено поглотить его плоть — пусть сам Эйриан пока об этом и не догадывается.       Ириэль гладит его по бедру, которое ощутимо напрягается, и тут же отстраняется. Выныривает из-под одеяла, упирается руками в грудь Эйриана, чувствуя неистовство колотящегося под разгорячённой кожей сердца, и медленно опускается на его член, сладостно выдыхая. Жар растекается между ног и по телу; жар наполняет место в груди, где должно биться сердце, которого, Ириэль усвоила, у неё нет; и она ощущает себя раздирающе живой.       Усмехается, ведёт ногтями по коже и откидывает назад каштановые, прямо как у брата, локоны-змеи, открывая тонкий фарфоровый стан. Скользит ладонями ниже и наконец отпускает, прогибаясь назад и вскидывая руки над головой подобно чужестранной танцовщице. Ириэль знает, что Богами ей дарована необычайная красота и что Эйриан любит её тело и тот факт, что она вверила его ему одному; и он хватает её руками, ведёт пальцами по рёбрам и оглаживает соски. По коже проходится дрожь, Ириэль берёт его ладони и сама сжимает ими грудь. Ей нравится, когда он её обожает, и снова решает менять позицию.       Ириэль становится на колени, хватается руками за изголовье и прогибается в спине, подставляясь пристроившемуся сзади Эйриану. Это последняя ночь их несокрушимо-греховного союза — так пусть наслаждается. Он берёт её за бёдра и входит до упора. Ириэль блаженно выдыхает, держа губы плотно сомкнутыми. Стоны она никогда не роняет, даже совсем тихие. Это принижает. Кусает изнутри щёки, шумно дышит носом, жмурится, стискивает немеющими пальцами изголовье, пока он размеренно и глубоко двигается внутри.       Стон издаёт Эйриан, наполняя Ириэль своим семенем. Отстраняется, падает на постель, и она, так и неудовлетворённая, тянется следом.       — И что, это всё? — бурчит, хмуря брови. — Моё удовольствие тебя совсем не волнует?       Эйриан тяжко вздыхает, но тянет её к себе. Ириэль садится к нему на лицо, снова хватается за изголовье и приятно вздрагивает, когда язык скользит по промежности. Эйриан может всё, если его заставить, так что нужно брать от жизни лучшее, пока есть такая возможность. Одной рукой Ириэль хватает его за волосы и натягивает, подгоняя под желанный темп. Ощущает, как из неё вытекает его же семя, и чуть не забивается в экстазе, представляя, как жалко выглядит при всём при это Эйриан…       Закончив, Ириэль встаёт, как ни в чём не бывало, и идёт к шкафу, где неизменно хранится противозачаточный отвар. Наполняет по капле ложку, выпивает, уже не морщась привычной горечи, и вдруг обнаруживает, что почти протрезвела…       И решает окончательно и бесповоротно: да, с началом нового дня она начнёт действовать.       К Эйриану Ириэль не испытывает совсем никакой жалости. Может, хотя бы печаль?.. Нет, печали тоже нет. Будь у неё к брату хоть толика сочувствия, она никогда бы всё это не начала.       Ириэль, право, не понимала, как всё к этому пришло. Может, потому что род их болен и корни его — сгнившие и отравленные? Сгнившие и отравленные, усмехалась она про себя, как отец и как будет вскоре брат… Могущественная королевская семья Кардéсера — вот, до чего они докатились. Утонули во лжи и в пороках. Помазанный Богами и возносящий им молитвы король имеет свою сестру в той же постели, где некогда спал их отец, которого она же и сгубила…       Те́вон этого заслужил. Выбор был невелик: либо он, либо они. Ему, сколько Ириэль себя помнила, всегда была присуща жестокость. Второй сын, лишённый права властвовать, но оттого не переставший власти жаждать… Ей было пять, когда отец всерьёз бросил вызову их деду-королю. Мать увезла их на свою родину, на Юг, чтобы переждать, а он созвал знамёна и поднял мятеж. Дед послал дядю, чтобы тот разгромил войско отца и утвердился заодно как единственный наследник престола; но отец поразил его своим клинком и прямо на поле боя вырвал из груди и поглотил сырое сердце. Потом он двинулся на столицу и, хотя дед уже согласен был капитулировать, сделал с ним то же самое, мечом и кровью ознаменовав начало своего царствования…       С того дня отец уже не был прежним. Да и отца, как такового, больше не было — только король Тевон, заслуживший прозвище Беспощадный. Тевон Кровавый. Тевон Убийца Родичей. За последнее он отрезал не языки, а сразу головы.       Тевон был безжалостен по отношению к Эйриану и чуть более снисходителен к Ириэль. Возможно, потому что она была девочкой. То есть, не представляла угрозы. А вот Эйриан был сыном, наследником, будущим королём… Он мог обойтись с ним так же, как Тевон обошёлся со своим отцом, и он боялся этого — Ириэль поняла это с годами, даром что это было просто смехотворно. Ведь Тевон смог сломать Эйриана. Поселил в его душе такой страх, что тот дрожал от вида собственной тени; но всё равно опасался фантомной угрозы. Требовал подчинения. Не выносил ни в чём непокорности. Ненавидел мать за то, что она раз за разом вступалась за Эйриана…       И убил её за это, в конце концов. У Ириэль по сей день не было никаких доказательств, что это так, но она знала, и Эйриан знал: она об этом позаботилась. Мать умерла молодой и умерла внезапно, а Тевон тому словно и не опечалился. Ириэль не дура и прекрасно понимала, чего он опасался. Рано или поздно, защищая своего сына, мать зашла бы слишком далеко — и он решил пресечь возможность предательства на корню…       Ириэль было пятнадцать, когда они остались одни, и тревоги об Эйриане легли на её плечи, хоть ей совсем того и не хотелось — перед Тевоном подставлять себя не было совсем никакого желания. Ему не нравилось, когда Ириэль с ним возилась, когда вступалась за него в ссорах, когда оправдывала его глупые мальчишеские слёзы… Эйриан всегда был таким: слишком чувствительным и слишком ранимым — Тевон находил в этом только лишь повод для потехи. Называл его «принц-размазня» и говорил, что станет наряжать его в платья, раз он ведёт себя, как капризная девчонка. А Ириэль говорил, чтобы она не мешала ковать из него достойного наследника. И ещё говорил, что если бы она родилась мальчиком, всё было бы совсем по-другому.       Ириэль тоже это понимала. Она старше Эйриана на полтора года, но что толку, если она женщина? Трон предначертан ему, а потом — его детям, и детям его детей… Власть упадёт в её руки только если все умрут. А пока — только если Эйриан умрёт, то есть.       Ириэль часто вспоминала об этой мысли, когда Тевон без задней мысли начинал обсуждать политику с кем-нибудь из своих советников в её присутствии. Когда он ни с того ни с сего, как бы невзначай, как бы забавы ради, начинал интересоваться её мнением по тем или иным вопросам — тоже. Её любопытство к военному делу Тевон тоже поощрял. Когда Ириэль изъявила желание посодействовать благотворительности и внести пожертвование в фонд жены одного из советников, и вовсе похвалил, тут же отдав соответствующее распоряжение в казначейство.       «Коль уж твой брат уродился бесхребетной бестолочью, будь рядом с ним и направляй его. Тебе, я вижу, мозгов на это хватает».       Мозгов Ириэль хватило и не на такое, но Тевон к тому момент слишком утратил бдительность…       Хотя она старалась быть рядом с Эйрианом, «направлять его». Это казалось неплохой перспективой: не может восседать на троне — будет властвовать из тени. Ириэль смогла сковать из него… хоть что-то. Заставила уразумить, как важна выдержка. Что нужно думать прежде, чем говорить, держать лицо, не показывать чувств. Вложила в его руки кубок с вином и сказала: пей, раз по-другому не можешь. Пойло и правда сделало его чуточку храбрее. Эйриан стал лучше держаться в присутствии отца. Не расклеивался от замечаний, не замирал с комом в горле, пока тот его отчитывал, сыпля ругательствами. Не сторонился, как прокажённых, советников, которые справедливо интересовались делами молодого принца…       …А потом отдельными вечерами приходил в покои Ириэль и рыдал, пока она по-матерински прижимала его к груди и гладила по волосам. Она смогла сковать из него послушную куклу — вот, что это было. Эйриан всё боялся, что отец убьёт его, если он не будет достойным; найдёт новую жену, та родит ему нового сына, а от него избавится — так же, как избавился от своего отца и и своего брата. Ириэль настаивала, что всё это глупости, но сама прекрасно понимала, что нет. Такой возможности исключить не мог никто, и она злилась: не хватало в этом дворце только какой-то шлюхи и её выродка! Ещё одного сына! Соперника!       Соперника… И Эйриан был ей соперником. Конкурентом, которого однажды придётся устранить, чтобы получить заветный трон. Ириэль проглядела момент, когда эта мысль зародилась в её голове, но обнаружив её вдруг, она нашла её такой… естественной.       В конце концов, разве Ириэль этого не заслужила? Даже Тевон признал: ей хватит ума, чтобы совладать с государственными делами. Она умна и начитана, в учёбе всегда была безукоризненна; она упорна, трудолюбива, сдержанна, рассудительна, осторожна, вынослива — не то, что брат. Только вот, Ириэль — женщина, и это данность, которую не изменить… Но которая не является совсем уж неустранимым препятствием.       Препятствие здесь только одно — другие наследники. Но убить Эйриана… Нет, Ириэль на это не способна. И она решила делать то, что умела пока лучше всего: держать его на цепи. Направлять, контролировать, подчинять. Лишь яд в уши и вино — в кубок. Заменить покойную мать, никогда по-настоящему не существовавшего отца, глухих и слепых к молитвам и стенаниям Богов — заменить всех, заменить всё.       Они оба были пьяны, когда впервые преступили черту. Эйриан поцеловал её первым, в разгар очередного приступа печали, и Ириэль не смогла противостоять. Слишком привыкла к тому, чтобы постоянно быть рядом. Слишком привыкла наставлять, направлять, контролировать, подчинять… И решила, в конце концов, что связать их таким страшным грехом во многом облегчит дело.       Эйриан уже никогда ни на кого не посмотрит. Будет принадлежать только ей — и душой, и телом, пока она не заберёт его жизнь, если однажды отважится. Тевон всё равно не торопился устраивать сыну брак, да и дочери тоже. Иногда Ириэль казалось, что он начал что-то подозревать… Не порочную связь, но заговор. Боялся, что если отдаст её на сторону, она соберёт брату войско и скинет его с престола. Пусть думает, что хочет. Ириэль это было только на руку — она оказалась в наивыгоднейшем для себя положении…       Только негоже благородной даме — принцессе! — в её возрасте прозябать до сих пор в девичестве. Советники начали капать Тевону на мозги, сватая между делом своих сынков, племянников и прочих, и в конце концов он сдался под давлением. Объявил, что Ириэль пора выйти замуж, стал подыскивать жениха… Она была готова лопнуть от злости; но ещё хуже воспринял эту весть Эйриан. Молил, чтобы Ириэль уговорила отца; чтобы не покидала его — здесь, одного… А вместе с тем рядом с Тевоном стала кружить кузина одного из советников, и всё стало ясно, как день. Он женится снова, эта девица родит ему сына, а Эйриана и Ириэль спишут со счетов. Её — под венец и куда подальше от двора, а его…       Эйриан был убеждён, что Тевон убьёт его, и на этот раз Ириэль не спешила развеивать его тревоги. Напротив, она позволяла им расти, наматываться друг на друга, как снежный ком… Недоверчиво косилась на еду, когда они садились трапезничать, приступала с осторожностью, нюхала с подозрением кубки, осматривала комнаты перед тем, как входить… Эйриан всё замечал. Спрашивал, что она делает, и она отвечала, мол, обычная осторожность. Он знал, для чего это нужно, и быстро заразился подозрительностью. Стал сомневаться, в конце концов, даже в слуге, который брил его по утрам — дескать, вдруг горло перережет…       По приказу короля Тевона.       Когда одним утром его хладный труп нашли в собственной постели, Эйриан испытал скорее облегчение, но никак не печаль. Когда вечером того же дня Ириэль созналась, что это она подложила отцу яд, медленно точивший его изнутри на протяжении последнего месяца, Эйриан восславил её, как спасительницу.       Если бы не он, Ириэль, возможно, по сей день грызла бы совесть. Но что тогда, что сейчас, она могла оправдать себя тем, что защищала Эйриана. Месяц спустя она оправдает себя тем, что всего-навсего выгрызала свой пусть к месту под солнцем. Разве власть не требует жертв?       Оказалось, она всё же способна поднять руку и на брата.       Миновала неделя. Яд возымел свой эффект. Эйриана терзали боли в боку, и лекарь настойчиво рекомендовал ему перестать пить, да только разве он мог? А если бы и захотел, Ириэль всегда была рядом, услужливо подавая наполненный до краёв кубок один за другим. Все знали, что король пьёт, пьёт давно пьёт много, — его смерть не вызовет лишних вопросов. Это будет так предсказуемо…       На собрании Королевского Совета, двое последних из которых он пропустил, Эйриан держался с трудом. Бледный и взмокший, он в основном молчал, односложно отвечая на поступающие скопом донесения и предложения. Беспокойство на границе, проблемы с иностранными купцами… Ириэль внимательно наблюдала и слушала из потайной комнаты, прикидывая, сколько проблем обрушится непосредственно на её голову уже через месяц. Когда собрание закончится, Эйриан и так с ней посоветуется, конечно, но едва ли он теперь в состоянии внимать её словам.       Миновало две недели. Эйриан всё слабел, а одним днём и вовсе потерял сознание во дворике. С десяток придворных стали свидетелями недомогания короля — теперь, конечно, слухи поползут быстро. Ириэль, как заведено, о случившемся доложили первой.       Когда она примчалась в королевскую опочивальню, здесь уже столпилась прислуга и примчался суетливый лекарь.       — Что здесь происходит? — с порога затребовала Ириэль, громко стуча каблуками. — Что с королём?       Прислуга расступилась, склоняя головы, лекарь бросился к ней навстречу, сгибаясь в приветственном поклоне:       — Ваше Высочество, очень хорошо, что вы пришли!       Судя по глубоким морщинам, пролёгшим на его лице, дурные новости он собирался сообщить уже сейчас. Ириэль шумно вздохнула, посмотрела на служанку, что стояла ближе всех, и жестом приказала выйти. Та подала знак остальным; прислуга скопом покинула покои. Тогда-то Ириэль вновь затребовала объяснений.       — Его Величество плох. Он очень бледен и слаб, и у него начался жар — оттого он и потерял сознание. Сейчас он пришёл в себя, и жар мы смогли сбить, но состояние у него всё равно неважное. Жалуется на боли в животе, тошноту и изжогу…       — Не первый день у него такое — мне об этом известно. Скажите лучше, что с этим делать.       — Известно что, принцесса. Его Величеству следовало бы отказаться от вина — хотя бы на какое-то время, да только ведь он никого не слушает… Лучше всего, если Вы с ним об этом поговорите, ибо если же он немедленно не остановится, последствия… — Лекарь замялся, с шумом сглотнул и добавил торопливо и еле-еле слышно: — Будут крайне печальные.       — Он умирает? — Ириэль не смогла сдержаться. Лекарь тяжело нахмурился, опустив глаза, и она прошипела с нажимом: — Ну, что вы молчите?!       — На сегодняшний день… — Лекарь вздохнул, наконец смиряясь: — Буду с Вами откровенен, поскольку после Его Величества именно Вам вверены будут наши заботы и судьбы… Его Величество, помимо всех тревожных симптомов, рвало кровью. На сегодняшний день, если немедленно принять все необходимые меры, надежда спасти его ещё есть. Но если оставить всё, как есть… Боюсь, Его Величество продержится не больше десяти дней.       Ириэль пробила зябкая дрожь. Всего каких-то десять дней — и она взберётся туда, где когда-то и не могла помыслить оказаться. Всего десять дней… и две загубленных жизни, которые она должна бы считать родными и по которым должна бы скорбеть. Прямо сейчас Боги предоставили ей выбор: отказаться от всего, отступить назад, смириться, обуздать жажду величия и не губить родного брата — или пролить последнюю кровь, возложить последнюю ступень, возвыситься над всеми, над всем, над грехом и над праведностью…       Ириэль никогда не отступала назад. Она никогда не отказывалась от намеченного, всегда получала желаемое и брала от жизни всё, что та предлагала. Да и Эйриана давно погубила — просто пока не умертвила.       — Я вас услышала, господин лекарь, — бесцветно проговорила Ириэль, принявшись перебирать кольца на пальцах. — Не вздумайте никому говорить то, что сказали сейчас мне. У короля обычное несварение — пусть так думают все. Мы будем молиться за здоровье Его Величества и сделаем всё необходимое, чтобы он поправился; а пока ни к чему будоражить народ. За сохранность этой тайны отвечать будете головой. Можете идти.       Лекарь удалился, а Ириэль прошла к Эйриану. Выглядел он и правда неважно: бледный, осунувшийся, он источился в лице и стал как никогда раньше похож на отца — у того и при жизни, ещё в полном здравии, всегда были такие же острые скулы и нос… В конце концов, при всех своих различиях и взаимной неприязни, участь они встретят ведь совершенно одну и ту же.       Эйриан посмотрел на Ириэль припухшими глазами и пробормотал осевшим голосом:       — Что он тебе сказал? Я умираю?       Ириэль улыбнулась.       — Хватит говорить о смерти. Всё будет хорошо. Тебе нужно отдохнуть и тщательнее следить за питанием. Сам знаешь, идут холода: в эту пору года человек сильнее подвержен недугам.       — Только ощущения у меня такие, словно я и правда скоро Богам душу отдам…       — Это от беспокойства, — хладнокровно парировала Ириэль и покачала головой для пущей убедительности. — Будешь забивать голову дурными мыслями — никогда не поправишься.       — А вдруг это яд?       — Не неси вздор. Если бы это был яд, мы бы это сразу поняли. Да и потом, кому и зачем это может понадобиться?       Нехотя, но Эйриан задумался. Ириэль вздохнула, гоня прочь пустые опасения, и мягко провела ладонью по щеке брата. Жар от него исходил, как от печки — то ли не добили лекари, то ли вернулось, — но она не стала заострять на этом внимания.       — Отбрось свои страхи, Эйриан. Всё дурное давным-давно позади. Покуда я рядом, никто не причинит тебе вреда. И эта болезнь отступит — нужно только набраться терпения и немного подождать. Уже скоро праздник Зимнего Солнцестояния, так что пусть эта мысль тебя приободрит.       Дни потянулись, как ногти, выдёргиваемые ржавыми щипцами палача.       Ириэль почти не покидала опочивальни Эйриана. Строила из себя сердобольную сестру, разбитую болезнью брата, а на деле следила, чтобы никто не нарушил её планов. В наружных покоях принимала советников, которым больше не перед кем было отчитаться о делах государства — всё равно вскоре все они будут перед ней одной держать ответ. Каждый при дворе, кажется, это понимал; и двор начинал потихоньку смиряться. Замолкал, сгибаясь в глубоких поклонах, когда Ириэль проходила по дворцу. Шептался, стоило скрыться, что не сегодня, так завтра Кардерес в её власти окажется — во власти женщины, чего не случалось уже сто сорок лет! А придворные мужи начали помалу грызться за возможность стать королём-консортом…       Мысль о том, что ей придётся выйти замуж и делить ложе с каким-то мужчиной, окатила Ириэль как ведро холодной воды. Брак — пустая формальность, которой она, как вседержавная правительница, сумеет придумать, как распорядиться. Но всё-таки…       Ириэль более не представляла, как сможет делить ложе и тайны с кем-то, кроме Эйриана. Лишь перед ним она обнажала тело; а душу обнажать даже и не приходилось. К чему, если они одной плоти и крови, если росли вместе, вместе переживали счастье и невзгоды; если он видел все её взлёты, а она — каждое его падение? Перед Эйрианом никогда не нужно было объясняться. Да и с него, честно говоря, требовать объяснений тоже не приходилось. Они были друг у друга как на ладони, знали друг про друга всё и оттого понимали с полуслова — без всяких слов. От семени одного отца, из чрева одной матери, проросшие из одной земли. Ириэль ни к чему был другой мужчина, как и Эйриану — другая женщина. Они были едины. Они бы-ли…       Ириэль отрывала и бросала в огонь половину от себя самой и не способна даже это оплакать.       — Я всё понял.       Ириэль вздрогнула, проснувшись от хриплого голоса Эйриана. Кажется, она хорошо задремала: ночная мгла успела сгуститься окончательно. И покои утонули бы во мраке, если бы не пламя от камина. Бросив взгляд за окно, Ириэль увидела, что пошёл снег. Посчитав, обнаружила, что пошёл десятый день.       — Что ты понял? — спросила, выныривая в миг из сонной дымки.       Эйриан лежал на спине, смотрел перед собой и даже не шелохнулся. Ириэль подумалось, что он, возможно, уже мёртв, а его голос ей приснился или почудился… Но он продолжил:       — Отец не раз повторял, что хотел бы, чтобы ты родилась мальчиком. И ты тоже этого хотела бы, правда? Всё тогда было бы совсем по-другому… Ты была бы его идеальным наследником, а потом — таким же идеальным королём…       — Всё было бы по-другому, это верно. Только как именно, нам не дано знать.       Ириэль напряглась. Такая постановка разговора нравилась ей не больше того факта, что Эйриан всё ещё дышит. Неужто раскусил он её? И что теперь: отдаст на растерзание палачам, сам — в могилу, а королевство — в огонь смуты? Переплыть море и утонуть в луже… Нет, Ириэль должна сохранять спокойствие и ничем себя не выдавать.       — Да, конечно, нет смысла отрицать, что ко мне отец был чуть более снисходителен. Но думаю, это как раз потому, что я родилась девочкой. Будь я принцем, всё было бы иначе.       — При твоём-то характере? Не думаю, — сдавленно прыснул Эйриан. — Ты пошла в него, в отличии от меня. Он был прав: я слаб — а ещё глуп и наивен. А ты… А ты беспощадна. Ведь ты для этого всё затеяла? Чтобы расчистить себе дорогу к трону?       — Кажется, у тебя лихорадочный бред.       — Ириэль…       Он закашлялся, и она увидела, как на одеяло брызнули несколько капель крови. Эйриан умирал — умирал от её рук и прекрасно об этом знал, и тем не менее, жаждал, чтобы она была рядом.       Ириэль переместилась с кресла на край кровати и невольно содрогнулась, увидев брата. Губы потрескались и кровоточили, кожа побледнела настолько, что синела; опухшие красные глаза он еле-еле как размыкал. Всё равно, что мертвец — только ещё говорящий.       — Я умираю, Ириэль.       Она знала это; и он знал, что она знала.       — Это ты меня отравила, я знаю… Будь я умнее, казнил бы тебя сразу после коронации, — вновь рассмеялся он; но на сей раз горько, с надломом, с треском. — Я ведь думал об этом. Знал, что так будет. Что меня ты тоже не пожалеешь, как и его… Кто пролил кровь однажды, тот с лёгкостью прольёт её и во второй раз, и в третий… Так ведь, да?       Это были слова покойного короля Тевона. Как и о том, что за величие платят жестокую цену. Что всякая власть омыта кровью и родной кровью — прежде всего. Что ничто не сталкивает лбами некогда близких людей так, как власть. Все хотят быть на вершине, но места хватает лишь избранным — лишь самым достойным, самым цепким, самым стойким, самым самозабвенным и неумолимым. Тем, кто выше жалости и сострадания.       Ириэль очень хорошо усвоила все его наставления.       — Только вот… Мне и без тебя было бы худо. Не смог бы я так жить, не смог бы нести эту ношу… Я и не хотел никогда. Я просто жить хотел; но как ещё я мог выжить, как если не стать королём? Только не по мне это… Трон меня не принял. Его сердце… Оно вышло из меня сразу после церемонии. Я не рассказывал тебе, да. Не хотел, чтобы кто-то знал о моём позоре, но с того самого момента я понял, какой будет моя судьба. Каждый день видел её в твоих глазах и вверил в конце концов твоим рукам, и я рад, что именно от них я принимаю смерть. Из тебя выйдет достойный правитель… Достойнее меня, во всяком случае. Ты будешь королевой под стать нашему отцу.       Он снова закашлялся, а потом откинулся на подушки, закатывая глаза и тяжело переводя дыхание… На лице Ириэль не дрогнул ни один мускул, как и сердце в груди — не дрогнуло.       Ей нечего было ему ответить. Она и так всё это знала. Похвально, что брат оказался умнее, чем думалось. На счастье, он был и всецело ей покорен.       Эйриан затих глаза и притих. Коснувшись ладонью его липкой от пота шеи, Ириэль совсем не удивилась, не обнаружив бьющегося под кожей пульса.       Король Эйриан отдал свою душу Богам, и к утру весть о том уже прогремела на всю столицу. Когда вздымался рассвет, площадь у Храма Отца и Матери уже была подготовлена к церемонии восхождения на престол новой правительницы. Затягивать не было ни нужды в принципе, ни желания на то самой Ириэль. Прошедшая без сна ночь и та не послужила ей помехой — что ей сон, когда настал момент её долгожданного триумфа? Энергия била в ней ключом, жизнь зацвела новыми красками; Ириэль ощущала себя птицей, отрастившей и расправившей наконец крылья.       Грянувший мороз сделал лица народа такими же красными, каким был и рассвет, кровавым заревом расплескавшийся позади башен Храма. Ириэль видела, с каким благоговейным трепетом и любопытством люди косились на неё, пока она, как предписывает обычай, неспешно двигалась от паланкина к ступеням через всю площадь.       Украшения на рукавах церемониальных одежд звенели на ветру, задавая бодрый ритм. Хотелось улыбаться. Гордо вскинуть подбородок и победоносной ухмылкой огреть каждого, кому довелось лицезреть момент её возвышения. Но она не могла — потому что обычай предписывал держаться без лишних чувств; потому что умер её горячо любимый брат-король, а она должна бы скорбеть и сокрушаться.       Ириэль стала подниматься по крутой храмовой лестнице, и сопровождавшая её свита стражников осталась позади — только новонаречённый правитель имел право пройти по тридцати двум ведущим ко входу в Храм ступеням во время сей священной церемонии. Ириэль была рада избавиться от хвоста. Поглубже вдохнула морозный воздух и постаралась унять разворчавшийся живот, не понимая даже, волнение это, или самый что ни на есть голод…       Как только Ириэль поднялась на последнюю ступень, в лицо ударил ветер. Размалёванные шаманы приветствовали её воем; Старица в изумрудной рясе потащила к одиночному столу, что ожидал её напротив входа в Храм. Ириэль присела, вновь ощущая раздражающее кручение в животе, и все стихли, и Старица обратилась к народу:       — Минувшей ночью, в ночь с двенадцатого на тринадцатый день месяца бирюзы, король Эйриан из рода Ли́нрель оставил этот мир! Согласно установленному порядку и по воле Богов, его положивших, священное право властвовать ныне переходит к сестре его, принцессе Ириэль из рода Линрель, дочери короля Тевона, ныне покойного! Да обратят Боги на неё свой взор, да благословят Они её царствование!       Ей приподнесли серебряное блюдо с сердцем Эйриана, и Ириэль на мгновение застыла, растерявшись. Вот и всё, что от него осталось… Тело сожжено, прах покоится в поминальных залах, а королевские покои, когда она вернётся, будут пустовать, ожидая по обыкновению, но в этот раз — несколько иначе, её прихода. Пустовать будет постель, пустовать будут залы дворца… Со временем, конечно, Ириэль привыкнет; но сейчас в ней вдруг разверзлась такая бездна, что поглотить могла, казалось, разом весь свет.       Но поглотит она только Эйриана — теперь уже окончательно.       Выдохнув, Ириэль обхватила скользкое сердце пальцами обеих рук и поднесла ко рту. Шаманы хором завыли свой напев, и она вгрызлась в сырое мясо, брызгая кровью на лицо. Оно оказалось жёстче, чем Ириэль рассчитывала; пришлось покрепче стиснуть зубы и оттянуть сердце в сторону, от себя, чтобы разорвать жилистые волокна. Совершив первый укус, Ириэль рыкнула от напряжения и тут же невозмутимо проглотила, даже не поперхнувшись. Напев шаманов перерос в радостный визг, а затем продолжился в прежней манере, но уже громче. Затрубил рог, загрохотали барабаны. Песнью на языке Древних они славили Богов и её воцарение.       Вдохнув поглубже, Ириэль снова вгрызлась в хлюпающее мясо, отрывая ещё один кусок зубами и помогая длинными острыми ногтями. А потом ещё, и ещё… Напев шаманов становился всё неистовее, перерастая в животный лай. Кровь бежала по подбородку и затекала за шиворот; бойко била, капая, по столу; забивалась под тонущие в мясе ногти, как и волокна — между зубов. Перед белого одеяния давно пошёл алыми пятнами, и они только множились по мере того, как Ириэль продолжала с животным рвением пожирать сердце Эйриана. Челюсти ныли, пальцы затекли, дубея на холоде — но она не смела прерываться. Даже не думала. Её охватил экстаз и не отпустил даже тогда, когда она проглотила последнее.       Умытая кровью Ириэль поднялась, и шаманы радостно загалдели, падая ниц, и Старица, вскинув костлявые руки, прокричала, сотрясая скрипучим голосом площадь:       — Да здравствует королева Ириэль! Да здравствует королева Ириэль!       Положив руку на живот, Ириэль знала: Эйриан всё ещё был с ней. Теперь они связаны больше, чем просто страшным преступлением или грехом; теперь они одно тело делят.       Теперь он заточён внутри. В её пустоте.