Не самые светлые истории про не самых счастливых людей

      Странная она, эта Алиса. В грудь ей упирается пистолетное дуло, а она молчит и смотрит (взгляд не отводит!) отрешёнными глазами. Будто не на него, Стрельникова, а в него, и в себя, и в небытие, и в точку, откуда появилась Вселенная, во что угодно, не принадлежащее этому безумному миру. Стоит, как приклеенная, к голой стене и от безысходности елозит по ней пальцами, словно сейчас поплавится бетон, станет воском, глиной, бумагой, тканью, и можно будет от него оторвать-отщипнуть кусочек и скомкать.       —У нас уговор был.       —У меня нет денег. Взять неоткуда.       —Я это уже слышал.       —Нету. Правда нету.       Уже битый час повторяет эту муру. Голос нетвёрдый, в глазах ни страха, ни мольбы, ни слёз, н и ч е г о, как ничего нет за душой. Может и души-то у неё тоже нет.       Стрельников соображал, что с ней, ущербной, делать. Стрясти — ничего с неё не стрясёшь. Пристрелить — скучно как-то, да и смысла нет. Поиметь — рад бы, да не тянет, стрёмная какая-то девица; очевидно, что после неё из постели он вылезет ещё более разочарованный. Потому и в путаны её определить не годится. Отпустить с миром — гордость не позволяет. Будет ходить, заноза, напоминать о его бандитской несостоятельности. И ладно бы попыталась сбежать, чтоб он мог пуститься за ней в погоню — не сбежит. Разбила свой драндулет, свою последнюю надежду на спасение, купленную на его же деньги.       Стрельников прикинул и решил — пристрелить придётся.       —Ещё чего скажешь? — бросил он словесную подачку.       И вдруг она на него посмотрела. Нет, не так. Посмотрела.       Пронзила глазами насквозь, навылет, пустила своим взглядом волну холодка по его спине. Куда только делась отрешённость в её взоре, чем заполнилась эта пустота? Сверкнули из глубины зрачков лезвия ножей, и Стрельников понял, что по-настоящему испугался. Не было сомнений, что даже сквозь подвальный полумрак и тёмные очки Алиса видит его опустившиеся глаза. Он не то что бы услышал, скорее прочел по губам:       —Давай.       —Чего? — такое изумление в голосе, будто он не собирался сделать именно это считанные мгновения назад.       —Дава-ай, дава-ай, — шипящим шёпотом, как злая колдунья-искусительница; а потом отрывисто, как прораб на стройке: —Давай, давай, давай! — а потом быстро-быстро, как нервный болельщик на стадионе: —Давай-давай-давай-давай! В голову лучше, в голову!       —Дура, да пошла ты… — “с миром”, уже решил про себя Стрельников, с ещё большим ужасом обнаруживший, что не может оторвать пистолетную руку от её груди: Алиса вцепилась в его кисть. Туда-сюда, туда-сюда задёргалось оружие: с таким же рвением дети в песочнице тянут друг на друга неподелённую игрушку.       Только бы не, только бы не, только бы не… (боже, с каких пор бандиту пристало бояться убийства?..)       ДА! — рявкнул пистолет, и подвал залило сиянием, не просто вспышкой света, а ярчайшей белой волной, такой интенсивной, что Стрельникова отбросило в сторону. Тёмные стекла не спасли, и в глазах стояла белая муть даже пока он был без сознания, словно этот убийственный свет заполз, как в нору, ему в зрачки, и закупорил собой все пространство от слизистой оболочки до мозга.       Когда он очнулся, Алисы не было. На стене, к которой она прижималась, остались брызги света, жирными кляксами пятнавшие бетон и тонюсенькими ручейками бежавшие вниз. Вид текучего сияния тревожил больше, чем кровь, и Стрельников быстро отвёл от него глаза. Пистолет остался в ладони. Ни одного красного следа вокруг. Никого и ничего.       Может, померещилось?       “Нет, не померещилось,” — услышал он голос — не тот, который всегда озвучивал мысли. Это была она.       Ошеломлённый Стрельников заозирался по сторонам.       —Чего?..       “А ничего.”       —Ты где спряталась?! — требовательно, но с неподдельной тревогой крикнул он, как только оглядел тесное помещение и осознал, что остался один.       “Я? Где спряталась? Я не прячусь!”       —Тогда выходи.       “Зачем?”       —Поговорим.       “Мы и так говорим.”       —Я не трону.       “Тронул уже. Не верю.”       —Обещаю, — Стрельников положил на пол пистолет и пихнул его ногой к лестнице. Оружие, немыслимым образом описав дугу, отлетело к противоположной стене, изгвазданной светом.       “Да хоть в задницу себе его засунь. Мне плевать на твои обещания.”       —Как ты это, блять, делаешь?!       “Делаю что?” — с издёвкой.       —Выходи, сучка, найду всё равно.       “Если я выйду, тебе будет больно,” — елейно проворковала.       —А если ты не выйдешь — тебе.       “Мне уже ни-ког-да не будет больно.”       Это наверное сон. Такого не могло быть наяву, а по ту сторону реальности — вполне. Немного успокоенный этой мыслью, Стрельников отёр со лба пот и шагнул к выходу. Он поднимется наружу и проснётся. Точно.       “Ты не спишь, кретин.”       —Ага, поверил.       “Ну сейчас, может, поверишь!”       Его захлестнула такая боль, словно все когда-либо павшие от его руки жертвы выстрелили ему в голову. Из продырявленного черепа полезли — нет, рванули — мозги, будто разгерметизировался сдерживающий громадное давление пара котёл. Стрельников рухнул на пол, схватился за голову; пощупал — она была целая, а пытка продолжалась. Уши гудели от назойливого писка. Он зажмурил глаза и вдруг увидел свою мучительницу. Алиса приклеилась ко внутренней стороне век и смотрела уже не так страшно, как перед выстрелом, а нахально и едко, как у Маяковского. Померещилась, наверное, сучка проклятая. Он широко распахнул глаза, но из-за убийственной боли закрыл снова. Она не исчезла.       “Всё ещё хочешь, чтобы я вышла? Мне нетрудно, правда не знаю, переживёшь ли.”       —П-п…рекрати…       “Не хочу. Мне всё нравится.”       —По…жа…луйста…       И вдруг отпустило: так резко, что Стрельников не удержался на руках и грохнулся головой о бетон, ощутив настоящую, но понятную боль. Шум в ушах исчез.       “За сучку ответишь. Погуляй, потом придумаю, как нам с тобой провести время. Пока мы ещё вместе, ха-ха-ха!”       Он вскочил, спотыкаясь на каждой ступеньке, вырвался наружу и на нетвёрдых ногах ввалился в машину. На расспросы недоумённых парней только огрызнулся и приказал гнать побыстрее и подальше. Ни к чему было им пересказывать произошедшее, но заметив себя в зеркале заднего вида, Стрельников понял их вопросительные выражения. Бледный, взмокший, тяжело дышавший, со следами грязи и зреющим синяком на голове, он не походил на бандитского главаря. Стало нестерпимо жарко. Стрельников снял перчатки и его тряхнуло: дрожащие ладони были совершенно белые, не бледные, а именно белые, как из мрамора, белизну не искажали даже тёмные очки, которые вдруг стали чудовищно давить на голову. Он сорвал их и помял глаза; руки потихоньку приняли свой привычный цвет, а в ушах раздался слышимый только ему тихий женский смех.

***

      Первое принятое им разумное решение было распустить банду на неопределенный срок. У него и так появилась вечная компания, существование которой своим пусть и верным и понятливым вертухаям Стрельников не мог объяснить.       Скоро он выяснил глубину проникновения “компании” в свою жизнь. Алиса видела и слышала то же, что и он, ей были открыты все его мысли, он мог даже не пользоваться голосом для общения с ней. Управлять им, как болванчиком, и произносить его ртом свои слова она, по счастью, не имела возможности. Ей было доступно кое-что намного хуже.       Он пытался договориться. Без угроз: смекнул, что угрозы вернутся рикошетом. Говорил даже вслух, а не мысленно — со стороны выглядел совершенным идиотом, но ей так больше нравилось. А пока ей что-то нравилось, можно было жить.       На всегда казавшемся ему удобным диване в переговорной комнате в этот раз сидеть было неуютно. Нет парней за спиной, и кресло напротив пустует. Совсем один, да не один.       —Тебе это зачем?       “Вот так я и сказала, ага. Попробуй сам угадать.”       —Что мне сделать, чтобы ты меня оставила?       “Во-первых, я не знаю, чем всё обернётся, если я из тебя, хи-хи, вылезу. Во-вторых, мне тут хорошо.”       —Проси всё, что захочешь, только уйди.       “А что ты можешь мне предложить?”       —Деньги. Машину. Дом. Крышу. Работу какую хочешь. Шмотки, цацки. Уехать куда угодно. Хоть для себя, хоть для кого угодно проси, всё будет.       “О-о-о, ну знала бы ещё, чего я хочу…” — ответила Алиса тоном самой кокетливой в мире негодяйки.       Стрельников сделал глоток виски. С тем, что он собирался сказать, как с первым поцелуем, как с признанием в любви, как с предложением руки и сердца, спешить нельзя.       —Я… — нет, не так, а как? — это было… — вот так уже лучше, — это было моей большой ошибкой.       “Знаешь, а я так не думаю.”       —Почему? Ты же как взаперти.       “Ну и подумаешь. Я-то взаперти, а у меня тут всё есть, что мне нужно.”       —Что? — едва слышно, с ужасом догадываясь об ответе, спросил Стрельников.       “Власть!!!”       И глаза, здоровые, нетронутые, занавесило сплошной красной болью. Так внезапно, что выскользнул из мигом вспотевшей ладони и разбился вдребезги стакан с дорогущей отравой.

***

      Без доступа к его воле, но с полным контролем сознания Алиса жила в его голове… Стрельников не знал — сколько, потерял счёт времени.       О, как она любила его       мучить.       Стоило ей впасть в сучье настроение, как у Стрельникова начинали чесаться глаза, и он тёр их до боли и слёз. Она могла обездвижить ему любую конечность, вызвать смертельную жажду, ощутить приступ рвоты, удушья, тревоги, заставить слушать мерзкие звуки. Не раз, проходя мимо зеркала, Стрельников дёргался, найдя в отражении голый череп без кожи, но с его усами, причёской и очками. Ещё она обожала отвлекать его, когда он делал что-то руками: считал деньги, наливал себе выпить, проверял пистолет. Тогда занятие прерывалось паникой от мнимой остановки сердца, и всё смешно валилось из рук, лицо багровело, а в голове заливистым хохотом праздновала свой триумф Алиса.       И это было ещё не самое страшное.       “Ты сейчас кое-куда пойдёшь,” — и Стрельников оставлял дела и шёл, бледнея от гадкого предвкушения.       Пришлось привыкать самому ездить за рулём. Какое счастье, что в городе он ещё не попался на глаза никому из других главарей — чёрт знает какие пересуды спровоцировало бы его одиночество. Потому крайне расстраивала мысль о скорой встрече с Малиной, которую, конечно, не удалось спрятать. Да Стрельников и не пытался.       Алиса привела его на рынок. Хуже места не представить, однако, заставив его немного покружить между рядами палаток, она пожелала направиться к стоявшему в стороне магазину одежды. Хочет небось, как любая баба, попялить его глазами на шмотьё. Ладно, пока нестрашно.       “Сюда, ага. Теперь правее. Правее говорю, дебил! Постой. Ага, вот эту возьми. Возьми, я сказала. Размер какой? Ясно.”       Стрельников снял с вешалки какую-то ночнушку, поднёс поближе к глазам.       “Дальше пошли, чё ты, как дурак, тут с ней торчишь?”       —Подсказать что-то, молодой человек? — вынырнула из-за прилавка продавщица.       —Нет.       “Да! Спроси, где лифчики.”       “Сам найду.”       “Спрашивай давай, кому сказала!”       И затылок прихватило тупой болью, будто Алиса наподдала ему ногой.       —С-с-с… Где у вас эти?.. как их…       “Вслух и поживей!”       —Лиф… бюстгальтеры?.. — упреждая новый пинок, произнёс Стрельников. Какая ёбаная удача, что в магазине больше никого не было.       В отделе с нижним бельём Алиса заставила его проторчать подольше и, в конце концов, взяв его рукой какое-то почти неосязаемое кружево, в котором смутно угадывалась форма лифчика, пожелала пойти в примерочную.       “Куда?..”       “Я непонятно объясняю? Для особо одарённых — в примерочную.”       “Зачем?”       “За мясом. Иди уже, чего встал!”       И дала внутричерепного пинка. Стрельников в безмолвной панике косился на продавщицу, провожавшую его странным взглядом.       “Отлично,” — услышал он, когда задёрнул шторку, — “Дай-ка я ещё посмотрю. Ну красота-а.”       Он смотрел на тряпки, не казавшиеся ему особо привлекательными, и вдруг услышал:       “Теперь с себя своё недоразумение снимай и примеряй.”       —Что?.. — вырвалось у него от изумления, —Охуела?       “Хамить не отучился?!” — после чего от одного виска к другому последовал болезненный тычок, от которого непроизвольно мотнулась голова, — “Делай что говорю.”       —Не буду, — прошипел Стрельников. Он не успел договорить, как “красная боль” застелила глаза.       Алиса взбесилась моментально. Тончайший писк, пронзивший слух, был подобен ножу. Глаза — о, лучше б они выпали! — болели и от света, когда он открывал их, и от “красной боли”, когда зажмуривал.       “А сейчас будешь?”       —Н-нет.       И тут же подкосились ноги, и колени ударились о кафельный пол. Все стены примерочной: и боковые, и зеркало, и штора, поползли друг другу навстречу, грозя раздавить его. Стрельников не подозревал раньше, что боится замкнутых пространств. Спасение осталось только наверху, где под потолком гудела длинная лампа-трубка, но её холодный гибельный свет, словно наживо, резал глаза. Он не вслушивался в то, что там верещала Алиса, заглушившая себя белым шумом, дура; очевидно, что об одном и том же: “Делай, как я хочу! Делай, как я велю! Делай, делай, делай!”.       Титаническим усилием удалось проломить одну из стен. Выпав за штору, Стрельников сделал второе усилие и поднялся. Получилось, потому что Алиса, видимо, отвлеклась на игру на слуховых и зрительных нервах и позабыла сделать ватными ноги. Сбивая плечами вешалки, игнорируя вопли продавщицы, точно принявшей его за извращенца, он выбрался на улицу. И быстрее, быстрее, задами рынка, бочком, прикрывая корчившееся от боли лицо, заспешил к машине.       “А вот чёрта с два тебе!!!” — провизжала Алиса, и стоило ему схватиться за руль, как улица по ту сторону лобового стекла умножилась на пять. Несколько одинаковых асфальтовых дорог кружились между собой, как картинки в калейдоскопе. Полный кошмар. Стрельников сорвал очки, инстинктивно потряс головой и тут же услышал недовольный ор:       “Придурок!!! Перестань меня трясти!”       Он невольно ахнул от радости. Картинка осталась одна, неподвижная. Алиса орала матом, но беспредел не творила. Не теряя времени даром, Стрельников дал по газам.       “Сука… пожалеешь!”       За рулём рискованно отрываться от дороги, но Стрельников, предвосхищая вымещение мести, помотал головой ещё раз. Ну точно, она валится с ног, судя по крикам. Самому только дурно от такой встряски, но Алисино бешенство сполна того стоило.       Дотянуть бы до дома, а там… а что там? Как ездить на машине самому, как покидать дом? Как вообще жить? Он, уже порядочно проживя с паразиткой в голове, до сих пор не знал ответ.       Раздумывая о дальнейшем, Стрельников позабыл о настоящем и не заметил, что Алиса притихла. Стоило, стоило догадаться, имея богатый криминальный опыт, что неспроста возникла эта передышка.       Дорога словно напрыгнула на него: внезапно приблизилось то, что было далеко, ещё секунда — и он бы протаранил впереди едущую машину. Всё произошло почти мгновенно. Стрельников раздавил педаль тормоза, неаккуратно бросив сцепление, и вдруг увидел, что перед его капотом не было никакой машины, а синие Жигули, померещившиеся ему, целые и невредимые катились впереди на приличном расстоянии. А вот его чёрному мерину кто-то наподдал сзади. От толчка Стрельникова бросило лицом на руль, и если бы не лежавшие на колесе руки, он бы расшиб себе лоб.       Кто-то ругался снаружи, внутри головы Алиса взвизгнула, но не истерически, а злорадно, и захохотала. Дрожащей рукой он завёл машину, для верности тряхнул головой, чем сделал хуже и Алисе, и себе. Пока сознание, пусть и значительно уязвлённое, находится под его контролем, надо ехать.       Наконец показался знакомый перекрёсток: надо только повернуть, а дальше прямо.       “Ничему тебя жизнь не учит, да?”       —Отъебись.       “Не хами, герой.”       За их короткий разговор он доехал до следующего перекрёстка. Следующего? Откуда?! Ладно, надо повернуть. А куда?..       На ещё один такой же перекрёсток.       Но не могла же она менять пространство! Пусть и существуют дыры в ткани мироздания, не могла же подчинять их себе галлюцинация в его голове!..       Алиса посмеялась.       —Это как вообще?! Мы где?! — рявкнул Стрельников.       “Ты не узнаешь свой город?” — глумливо.       —Хватит!       “Ла-адно… а то меня саму уже укачало.”       Картинка за лобовым стеклом как бы рассыпалась, и, когда реальность вернулась, он увидел выросшую перед его машиной фуру. Наученный недавним опытом, Стрельников не тронул тормоз, а крутанул руль вправо.       В этот раз смягчить удар не вышло. Каким-то чудом его не сплющило, не проткнуло, не зажало ноги. Он, кажется, почти уцелел, только из разбитого носа — Стрельников навсегда запомнил звук хруста кости — прямо на белый пиджак бежала кровь. Поднял глаза; за частой сеточкой трещин на лобовом виднелся торчащий из внутренностей машины столб. С трудом повернул голову; фуры не было и в помине.       Авария произошла, конечно, не на знакомом перекрёстке. Впоследствии Стрельников сообразил, что колесил по кругу, точнее, по квадрату, четырёх центральных улиц города.

***

      Встречу с Малиной удалось отсрочить на столько, чтобы немного оправиться после аварии; однако об отмене не приходилось мечтать и, скрепя сердце, в оговоренный день Стрельников прибыл в “Бирюзу”, где он не был уже давно, но по которой совершенно не скучал.       Приехал специально пораньше — а ведь когда-то даже не следил, опаздывает ли на переговоры (по обыкновению, конечно, опаздывал). К счастью, Малина тоже никогда не отличался пунктуальностью. Из бандитских главарей ей не отличался никто кроме Альберта и отчасти молодого Тончика, который старался не опаздывать только из страха перед старшими и перед тем же Альбертом в особенности. Как всегда бесился лидер “Лампасов” — а догадаться приезжать попозже не мог или не хотел.       Стрельников представлял скорую беседу, думал, как будет отвечать на вопрос о недавней шумихе — а Малина не обойдёт этот повод стороной — но поганая Алиса всё уводила мысли в сторону. И посмеивалась конечно.       —Ну, дружище, дал ты джазу, — прогремел вошедший товарищ вместо приветствия. Он никогда нормально не здоровался и не прощался, —Чё за муха в яйца ужалила?       —Да пошёл ты.       —Ге-ге-ге!!! — он так гоготал, что “х” больше походила на “г”.       Рукопожатие закончилось, Малина уселся напротив.       “Это и есть твой Малина?”       “А кто ж ещё.”       “Шумный больно.”       “Какой есть.”       Малина делал громко вообще всё: пиздел (а не разговаривал), ржал (а не смеялся), гонял на гелике (а не ездил). Громко ходил, громко двигал стул, когда садился, громко лязгал приборами по тарелке. Даже пистолет у него шмалял (а не стрелял) как будто громче, чем у других.       —Что стряслося-то, а? — ещё одна дурная черта — иногда говорить, как деревенщина. Раньше Стрельников не думал, что это его так бесит.       —Ничего. Давай уже к делу.       “Он мне не нравится.”       “Мне тоже.”       —Ты мне эти сказки пизды-седовласки не рассказывай. Не думай, что не заметил никто.       —Что не заметили? Аварию? И что? Как будто ни у кого аварий не бывает.       —Шо ты как девка?! “Ме-ме, ме-ме, авария-хуярия!” Как будто только в ней дело.       Неужели кто-то спалил его поход в магазин?! Стрельников почувствовал, как похолодели кончики пальцев в толстых перчатках.       “Чё ты перед ним высиживаешь?! Пошли его нахуй и поехали домой.”       “Не могу.”       “Это почему ещё?!”       “Отвали.”       “Слыш ты!”       Приступ мигрени, настолько же сильный, насколько короткий, разломил голову. Стрельников непроизвольно дёрнулся и цикнул.       —Чё с тобой?       —Ничего. Давай уже дела сделаем и разъедемся.       —Не денутся никуда дела, успеешь ещё разъехаться. А ездить-то тебе есть на чём?! Га-га-га-га-га!!!       “Тошнит уже от него.”       —Тошно уже от тебя, — он не собирался повторять за Алисой, они сказали одновременно.       —Ну ты уж потерпи, — с плохой пародией на жеманный писк прохрипел Малина.       От него никогда просто так не отделаться. Хорошим было только то, что в его бесячести сквозила игривая ебанца. Альберт, например, был тоже бесячий, но по-скучному, невыносимо противный.       —Тебя терпеть это подвиг.       —Ладно уж, харэ сиськи мять, герой ебаный, — Малина менял свой настрой так же легко, как переключал каналы на телеке, —Ты не такой уж дурак, чтоб других за полных дураков держать. Мне сказать можешь. Во что вмазался?       Стрельников был не такой дурак, чтобы надеяться, будто Малина перейдёт к деловому разговору, минуя его личные дела. Что Малине делало честь — он клещами тянул с собеседника неприятные подробности, не с целью смаковать неудачи, а с тем, чтобы искренне предложить помощь. И если б Стрельников имел надежду разрешить с его помощью проблему, он бы выложил ему всё от начала до конца.       —Я не собираюсь тебя посвящать в свои личные дела, — вряд ли бы этот тонкий ход сработал, но другого просто не получилось выдумать.       —Нихера твои дела уже не личные, а публичные! — ожидаемо, любую тонкую вещь этот медведь ломал на раз-два.       “Как он заебал.”       —Я тебе уже всё сказал на этот счёт. Давай обсудим дела и разойдёмся.       “Да что ты с ним телишься, пошли его нахуй вслух и погромче!”       “Я не могу.”       “Почему?”       Малина вдруг перегнулся через стол.       —Признавайся давай. Накрокодилился?       —Чё? — даже не пришлось изображать изумление.       —Ничё! У цыган ёбаных натарился дурью?       —Какой нахуй дурью?       “А ну не матерись!” — и за окриком последовал внутризатыльник.       —Очки мне не втирай. Насмотрелся в своё время на таких. Как тебя, блять, угораздило?       —Я не наркоман, — это Стрельников прошипел вслух, а мысленно прошипел другое:       “Придумай, давай, чё-нибудь, как от него отбрехаться.”       “Ещё чего! Твой кореш — ты и думай.”       “Он мне не кореш.”       —Чё молчишь? — позвал Малина. Занятый внутренней беседой, Стрельников пропустил его слова мимо ушей.       “Тогда скажи ему, что он пидорас ебучий.”       Стрельников почувствовал, что невероятно устал от происходящего, и что самым верным будет просто встать и уйти, насрав на последствия. Похуй, что подумает про него Малина. Похуй, как потом будет издеваться над ним Алиса. Похуй даже на кругленькую сумму, которая ему полагалась, и которая останется у подельника. Надоели ему эти занозы — одна в башке, другой в жопе.       —Достал ты меня. Иди к чёрту.       Он собрался отодвинуть стул, и тут же понял, что зря легкомысленно забил на Алису. Ноги отказали; он едва не свалился на пол.       “Сначала скажи ему, что он ебучий пидорюга, а потом иди куда хочешь.”       “Я не буду.”       “Будешь!”       Из носа побежала кровь. Стрельников вздёрнул руку, чтобы вытереть, и на пол пути к лицу уронил её. Конечность “отключилась”. Опустив взгляд, он увидел, как по пустой белой тарелке растекается красная лужица.       —Э-эй? Чё такое-то?! — Малина даже пригнулся, чтобы заглянуть ему в лицо. Стрельников поднял голову. Не сам — Алиса пнула.       “Давай, прямо в глаза ему скажи. Ты ебучий пидорас.”       —Я не буду…       —Чего-о?!..       —Да я не тебе…       Блять! Надо же так спалиться! Но держать внимание сразу на двоих Стрельников смертельно устал.       “Говори!!!”       Очки совсем не прятали до неузнаваемости искривившееся лицо. Он молчал изо всех сил. Малина мог стерпеть многое, но “пидараса” бы не простил. Алиса донимала его с завидным усердием. Все усы промокли от крови, руки по-прежнему висели тряпками. Сердце вот-вот лопнет. Хоть бы не грохнуться.       —Гриша-а, алло-о!!!       “Го! во! ри!” — дыщ! дыщ! дыщ! — три пинка, три кивка к полной крови тарелке.       —Всё, блять, звоню Алику, — и Малина потянулся в карман за трубой. Не на шутку струхнул, значит.       —Неат!..       Звонить Альберту в экстренных случаях было принято у всех главарей. Интересно, кому звонил сам Альберт…       “Давай уже! Два слова ему, и я отстану!”       —Не нет, а да.       —Не звони! — он почти лежал грудью на столе, с по-прежнему обвисшими руками, —Да дай я сяду нормально.       —Больной уёбок.       “Ты что, терпеть это будешь?!”       Стрельников даже не разобрал, что его обматерили. Пикнули несколько кнопок на импортной беспроводной трубе. Надо не дать набрать ему номер до конца…       —Не звони, пидорас ебучий!..       Малина, готовый нажать кнопку вызова, обернулся. Когда дело касалось личных оскорблений, он мог сию минуту всё бросить и встать на защиту своей чести. Стрельников прекрасно это знал.       “Ты ж мой у-умничка!” — но к хвалебному сюсюканью он остался глух. Даже не заметил, как снова вернулась чувствительность.       Они друг друга не убьют, конечно. Малина убивает только мешающих, а тем, кто его оскорбляет, он просто бьёт морду. Как ему сопротивляться, такому здоровяку, если невозможно подчинить себе тело — неясно.       —Ты хавалку-то прикрути!       Это какой-то нелепый тупик… Что бы он ни сделал, получит пизды либо от Малины, либо от Алисы.       “Не волнуйся, дорогой, я всё решу.”       В мгновение ока его скрючило. Голова мотнулась так резко, что очки съехали с носа, но поправить их было никак нельзя, поскольку согнувшиеся во всех суставах руки намертво прижало к туловищу. Колено ударилось о стол, прямо тем самым местом, где нерв ближе всего. Вместо вскрика вышло мычание: “у-уыа-а-а!” Лицо тоже свело в уродскую гримасу. Алиса сделала из него овоща, каких возят в колясках нищие отбросы из катамарановских трущоб. На это безмозглое человечье мясо, способное только вращать глазами, пускать слюни и испражняться под себя, никому не нравится смотреть.       Он не мог повернуться к Малине лицом. Хотя зачем, всё ясно по реакции.       —Твою мать растак, уёбина ты обкуренная! Выблядок овечий! Рот тебе порвать мало! Я тебя знать больше не хочу!!!       Испугался. И очень сильно. Швырнул на стол конверт и буквально в пять шагов, не больше, дошел до двери. Наверное точно позвонит Алику, как только закончит вслух проклинать цыган.       По залу прокатился грохот хлопнувшей двери, и только тогда Алиса отпустила. Стрельников наконец свалился на пол. Он так ослаб от пережитого, что практически карабкался на стул.       —С ним… так не надо было. Он нормальный… на самом деле.       “Он меня выбесил.”       В тарелке лежал только чистый белый конверт. Следов крови не было, под носом тоже.       —Тварь ты. А-А-А!..       Она даже соизволила появиться на внутренней стороне век, чтобы казаться внушительнее.       “Прежде чем гадости говорить, мог бы запомнить, что мне НИКОГДА не надоест тебя мучить.”

***

      Или Алисина изобретательность палача сошла на нет, или Стрельников научился справляться с выкрутасами, но её мучительные фокусы потеряли былую остроту. Ко всему можно привыкнуть, даже к неожиданностям.       Если раньше он подолгу размышлял о том, как такое вообще оказалось возможным или как ему выбраться из положения, то теперь больше думал о себе и жизни в целом. Как? Как он стал игрушкой капризной девчонки, в которой до последней встречи не видел ничего, кроме безмолвной робости? Как так вышло, что он привёл её в подвал и направил на неё пистолет? А как вообще они заключили сделку? Откуда у него деньги на такие вспоможения? Откуда столько власти? Как он к ней пришёл? Зачем он к этому стремился? Какими средствами? Чего ему не хватало, чтобы утвердиться?       Стрельников мысленно шёл, шёл, шёл по тропе памяти всё дальше в прошлое, искал подсказки на вопрос, не дававший покоя в настоящем, смотрел на всё, что когда-то встречалось на жизненном пути, но осталось в стороне. Ниточка тянулась далеко, и конец всё не показывался из мрачной глубины, но было очевидно, что там за неё держится маленький Гриша, едва представляющий, какой ему уготован путь. Маленький Гриша про Большого пока что не знал, наверное, только воображал, какой он; а Большой Гриша отчего-то встречи с Маленьким не хотел, но отчего-то продолжал упорно к нему идти.       Алиса его в этом путешествии не покидала ни на миг.       “Дорогуша мой, чтобы ничего не бояться и ни о чём не сожалеть, надо не совершать глупостей.”       —Я никого не боюсь.       “Но о сделанном-то жалеешь.”       —Нет таких, которые ни о чём не жалеют.       “Не спорю. Но какое значение сейчас имеют твои сожаления для всех, кому ты жизнь сломал? Хоть миллион раз прощения попроси, хоть голову себе расколоти — ты уже ничего не исправишь. Некоторые двери закрываются навсегда.”       —Не тупой.       “В этом я не уверена… ха-ха-ха!..”       От её слов накатила невыразимая тоска. Некоторые двери закрываются навсегда — это так, но никогда не знаешь, затворена ли дверь насовсем. Запереть и выбросить ключ ничего не стоит, но каково всю оставшуюся жизнь слышать из-за неё звуки, с тревогой предвкушать, что в любой момент она с грохотом откроется, хлопнет так, что слетит с петель? И что выйдет из мрака пролёта незванный гость.       Против воли воображение нарисовало двух когда-то близких людей, которых Стрельников ни за какие земные блага не пожелал бы встретить снова. Даже если б ему за это посулили избавление от Алисы, он бы…       О чёрт...       “Бра-ат?..”       Блять, какой идиот!       “У тебя есть брат?.. И жена?!”       —Нет. Уже нет.       Никогда Стрельников не слышал такого оглушительного хохота. Стало тревожно; он зажмурился, сжал губы.       “Что значит — нет? А это тогда кто?”       Он поднял взгляд и тут же дёрнулся назад, приклеившись к спинке кресла. Алисе даже стараться не пришлось, он бы всё равно не встал с места. На обивке подлокотников остались борозды от ногтей.       На диване перед ним сидели самые кошмарные галлюцинации на свете: брат Захар и его-да-не-его бывшая жена Нателла, точно такие, какими он давным-давно видел обоих. Все эти годы он не искал с ними встречи, наоборот, делал всё, чтобы стать для них максимально недосягаемым, втайне надеясь, что и его, и её уже нет на свете — и вот, обросшие плотью скелеты выпали из шкафа прямо на глазах у сумасшедшей мегеры Алисы.       Они были слишком… живые. Наверное, швырни он в ним стаканом, они бы исчезли, но мелочи, которые дьявольски точно воссоздала Алиса, усиливали внезапную жуть. Никто, ни одна баба, которую Стрельников знал в своей жизни, держа руки на коленях, не теребила ногтями сетку чулка так, как Нателла. И никто так не откидывал волосы, как она: немного наклонив голову, а пальцами махнув, как веером. Никто так в усмешке не дёргал щекой, как Захар, да и усмешки такой дикой, шальной, Стрельников ни у кого не видел, даже у Малины.       “Ой-ой-ой, страшному грозному бандиту не надо поменять штанишки?”       А ведь они даже слова не произнесли… Стоило так некстати подумать эту мысль, как “брат” открыл рот:       —Здар-рова, говнюк. Чё с рожей, семье не рад?       Точь-в-точь. И “р-р”, и нахальный тембр, и желчь в интонациях.       Двух рук недостаточно, чтобы и закрыть глаза, и заткнуть уши. Стрельников согнулся, сжался, но не зажмурился — знал, какое коленце выкинет Алиса, стоит ему смежить веки. Но голоса звучали без помех и через заткнутые уши:       —Зырь, он ща заплачет!       —Да пускай наплачет тут хоть море, а потом в нём и утонет.       —Не в слезах его топить надо, а в говне.       —Или в крови.       —Так точно, конфеточка.       —Алиса, нет!!! Пожалуйста!.. Что угодно, только не они!!!       —Это ещё почему, свинья?!       —Да, муженёк, почему? Ты по нам не скучал совсем?       —Алиса-а?!       —Зачем тебе какая-то Алиса?       —Я ни в жизнь не поверю, что у него баба появилась.       —Ты где?! Не молчи!       —Я и не молчу, — произнесли его гости, —Для кого я тут распинаюсь? Какой же ты дурак.       —Давай по-старому, пожалуйста! Мучай, если хочешь…       —Хочу.       —...только убери их!..       —Проси ещё.       —Прошу!.. Умоляю… — Стрельников задыхался.       —Ещё.       —Я на всё готов!       —Я это уже слышала. Придумай что-нибудь новое.       —Ну прости! Прости! Прости! Прости! Прости! Прости! Прости! Я урод! Я говно! Я тварь! Ну прости!       Тишина. Оценивала искренность его надрывной выходки. Стрельников бы вырвал из тела душу, лишь бы убедить её.       “Ну ладно я, я за себя могу решить…” — после долгого молчания спокойно произнесла Алиса, — “А как думаешь, они бы тебя простили?”       Он всё сидел на полу, закрывшись руками. С журнального столика свалилась бутылка, ковёр собрался складками.       “Да не бойся ты, они нереальные, не укусят,” — и Стрельников поднял голову.       Нателла и Захар молча смотрели как будто с жалостью, а он и в самом деле был жалок сейчас. Правда нереальные; реальные бы уже “укусили”.       “Простили бы его?”       Фантомы переглянулись, ища подсказки друг у друга (зачем, они же одно?..). Хоть бы качнули головами вверх-вниз, хоть бы, хоть бы…       Вправо-влево, вправо-влево, вправо-влево — нет, нет, нет.       “Что и следовало ожидать.”       Оба бросились в него, словно были неуловимыми вспышками, нематериальным, но вредоносными. Влетели в глаза: Захар в правый, Нателла в левый, и на этом сознание его покинуло, только хохот Алисы ещё недолго эхом отскакивал от стенок черепной коробки.

***

      Вот чего она добивалась — стереть, растоптать, изломать его личность, порезать на лоскуты и перекроить до неузнаваемости, выбросить некоторые прежние части, и ничем не заполнить пустоту. Алиса не теряла ничего, в том числе времени даром. Стрельников терял себя прежнего. Он-прежний никогда не стоял на коленях, с криками вымаливая прощения у девчонки.       Во всех зеркалах, из-за всех углов, за каждой дверью теперь его ждал либо шалый взгляд Захара, либо хищные глаза Нателлы. Так смотрят на своих жертв маньяки или звери, поджидающие добычу в засаде. Стрельников грохнул обувной ложкой зеркало в прихожей, но Алисе ничего не стоило заполнить пустоту осиротевшей рамы его бывшими родственниками.       Он отучился спать на боку, стал ложиться только на спину, как мертвец, и не менял позу. Если забыться и повернуться, то сцапает за горло появившаяся в постели Нателла, а если шарахнуться от неё в другую сторону, Захар занесёт нож. Проклятый страх не давал осознать, что обе угрозы призрачные, и жизнь вне опасности.       Они стали приходить во снах, и изгоняло их только снотворное. А с этим тоже приходилось быть аккуратным: однажды он проспал больше суток, потому как накануне не заметил, что принял слоновью дозу. Мог бы и не проснуться.       (Может оно и к лучшему?.. Он так устал…)       Алиса в спектакле участвовала как кукловод: донимала его, лишь дёргая марионеток за нити, не показываясь из-за ширмы. И есть она, и нет её. Раньше беспощадно врывалась в сознание сама, теперь её не дозовёшься. Стрельников неоднократно звал.       Наконец выманил её хитростью:       —Ты меня вообще никогда не оставишь?       “А что, я тебе надоела?”       —Просто хочу понимать, что будет.       “Незачем. Иметь планы — слишком большая роскошь для такого говна.”       —Да понял я, что ты тут главная! Дай сказать.       “Ну скажи. Надеюсь, смешное что-нибудь. Услышу ерунду — пеняй на себя.”       Стрельников кашлянул, прочищая горло и опустил глаза. Будто было перед кем их опускать… А когда поднял, обнаружил, что зрители сидят на привычных местах по ту сторону журнального столика.       —Давай разберём кое-что. Я про тебя никому никогда не смогу рассказать. Верно?       “Ну?”       —Ты со мной всё что хочешь в любой момент можешь сделать. Так?       “Ну?”       —Уходить не собираешься?       “Покороче!”       Он ненадолго перевёл дух. Затягивать передышку нельзя, иначе она исчезнет невесть на сколько.       —Дай передохнуть, прошу. Пожалуйста.       “Бе-едненький, ты надорвался?”       —Ты мне каторгу устроила…       “Ты меня убил!”       —Чё ж ты не умерла?       “Тебе назло.”       Во рту пересохло. Стрельников чувствовал, что в любой момент может потерять контакт.       —Скажи тогда хотя бы… почему всё именно так?       “Много чести — тебе объяснять.”       Возникло страшное предчувствие, что она вот-вот уйдёт. Стрельников почти закричал:       —Подожди! Одну просьбу, пожалуйста?       “Попробуй.” — произнесла она до того приторно, что сразу стало ясно: ничего не выполнит.       —Ну хотя бы один день в месяц… ладно, в год, оставь мне. Пожалуйста, умоляю.       “А ты мне кое-что взамен сделаешь?”       —Да! Конечно! — воскликнул он, моментально позабыв, как наигранно звучало её “Попробуй”, —Скажи, сделаю.       “Хорошо. Я покажу. Присядь, посмотри.”       Не успел он устроиться, как тело налилось тяжестью, и его пригвоздило к креслу. Сам разрешил захлопнуть ловушку, в которой ждала пытка.       Нателла и Захар потянулись друг к другу. Она сверху. Позволила ему себя поцеловать, не без удовольствия ответила. Скинула шубу, принялась расстёгивать рубашку. Он залез ей под юбку, оглаживая бедра. Наклонил к себе, поцеловал в ключицу, стал спускаться губами ниже к груди, а на спине расстегнул бюстгальтер.       Стрельников со стоном сжал зубы, изо всех сил зажмурил глаза.       —Не надо так… пожалуйста… пожалуйста…       “Тут не ты решаешь, как надо. Смотри, а то хуже будет.”       Нателла уже обнажена по пояс, тянет свитер с Захара. Почти лежат, обоим осталось освободить от одежды только низ тела. У Стрельникова под кадыком застрял мерзкий комок.       У Нателлы не безупречная фигура, но сексуальности не занимать. На ней только чулки, Захар вообще без ничего. Целуются, много. Вот, началось. Она задвигалась на нём, ненадолго оторвавшись от губ, но когда устроилась удобно, наклонилась обратно. Захар нежно обнял её.       “Что с лицом, дорогуша? Так и защемить себе что-нибудь недолго.”       Взмокшее лицо уже в самом деле болело от напряжения. Стрельников зажмурился снова, непроизвольно застучали зубы.       У него в жизни было почти всё: успех, сила, власть, престиж, статус, преданные ему и предавшие его люди, кровавые реки, бегущие с золотых гор. Алиса, тощая хилая салабонка, погубленная его разрушительным могуществом, сумела найти и показать, чего он никогда не имел.       По щеке скатилась слеза.       “Не будь ты чудовищем, и у тебя бы всё сложилось.”       Это было?! Или показалось?! Как будто молниеносно переключился туда-обратно канал в телеке, и Нателла с Захаром на миг стали Алисой и Григорием.       “Что такое?” — она почти сюсюкала.       Да, опять! Порнуха перескочила на мелодраму (у них с Алисой пока было в одежде, целомудренно), на этот раз задержавшись дольше.       “Нравится?”       Он-второй и Видимая Алиса задержались на диване ещё дольше. Но в момент, когда сомкнулись объятья и почти родился новый долгий поцелуй, в эфир ворвались бывший брат и бывшая жена. Нателла стонала во весь голос, покрасневший Захар двигался в бешеном темпе. Стрельников вздрогнул, будто за шиворот насыпали снега. Они с Алисой вернулись, и от их неправдоподобной нежности хотелось плакать, а когда включались Захар с Нателлой, хотелось орать. Они с Алисой неторопливо раздевались, не спешили укладываться. Захар с Нателлой на его глазах получили мощную разрядку, и ещё некоторое время лежали, не отрываясь, жарко дыша, целуясь. Они с Алисой почти сблизились… И всё исчезло.       Навсегда.       Стрельников почувствовал, что может встать. Ничего не спрашивая у Алисы, он пошёл на улицу к машине, изо всех сил давя дрожь. Алиса не мешала, не показывалась — значит, он делал всё, как нужно. Ей.       Дорогу к знакомым трущобам он вспомнил сам. Дрожь не прекращалась. В пистолете из бардачка три патрона. Два лишних.       За это время (а сколько его прошло-то?..) в подвале, кажется, никто не бывал. Стрельников оставил дверь приоткрытой, спустился. Вот тут она тогда стояла, тьфу ты, вот сюда он её припёр. Он соприкоснулся спиной и затылком со стеной в том же месте. Да что ж такое, нет спасения от этой дрожи. Хотя почему же? Есть.       Стрельников открыл рот, готовый принять лекарство от всего на свете. Холодное и твёрдое, зубы сломать можно. Ни о чем не думать. Послышался смешок, а за ним выстрел.       Этого не могло быть, он умер, он пустил себе пулю навылет! Но глазами Стрельников точно видел, а кожей точно чувствовал, как присевшая на корточки Алиса сняла с него очки, надела на себя и улыбнулась. Она не была такой, когда он привёл её сюда…       —А я тебе сразу говорила, что в голову надо. Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!..       Её смех удивительным серебристым эхом отскочил от бетонных стен. Она встала и ушла, а звук шагов по лестнице был такой же звонкий, будто они находились не в каменной, а в хрустальной комнате. И как только в последний раз мелькнуло в проёме двери её платье, Гриша Стрельников умер окончательно и навсегда.