Агнец

Он стоял на пьедестале с книгой в руках. Высеченные на страницах молитвы давно отпечатались на его зрачках, но его тревожная душа не позволяла выпустить письмена из рук. Любая, даже самая мелкая ошибка, каралась проклятьем. Любая, даже самая тихая запинка, могла стать причиной наказания. Изуку Мидория боялся, его руки мелко дрожали, порываясь уронить тяжелую книгу, но рукописи не простят слабости, поэтому он держал ее крепко, как только мог, до побеления пальцев. Ногти в очередной раз впились в жесткую коричневую обложку, оставляя на ней полукольца. Он читал, его слушали. Прихожане церкви внемли его словам, словно из его уст лился мягкий водопад. Они сложили свои руки и встали на колени, чтобы их молитва была услышана. Вот только не светлому они молились, а собственной душевной тьме. Их Бог был милостив к грехам своих прихожан, а те и были рады нагрешить как можно сильнее, а после прийти в церковь за очищением своих душ. Грехи стали их подаянием высшей силе. Голос Изуку больше не был тихим и дрожащим, каким был на первых службах, теперь же он мог говорить громко и уверенно подолгу, и только тело не слушалось его. Эта молитва должна пройти хорошо.  —Боже слышит вас!— громко сказал Мидория, отрывая взгляд от книги и глядя на собравшихся людей,— Боже исполнит ваши мечты, Боже подарит вам свой рай, где еды впрок, и теплые реки чистой воды. Боже знает о вашей боли, и избавит вас от нее, подарит спокойствие, какого достойны испытывать души детей его. Боже говорит вам молиться за него, покуда ваши сердца бьются и наполняются кровью! Станьте его рабами верными, склоните головы пред ним, внемлите ему и его знакам. Ведь вы дети его, верные последователи его, воссозданные из плоти и крови его. Станьте камнями, из которого построится трон его величественный, на котором Боже воссядет по своей милости. Аминь. Прихожане хором повторили за пастором «аминь» и принялись выстраиваться в плотную колонну. Изуку спустился с пьедестала и вытянул правую руку, в левой он нервно зажал книгу. Первый человек поцеловал его кисть. -Я нашел ту лживую книжонку в постели своего брата…- говорил прихожанин,- Я сжег кровать вместе с ним и этой книжкой! Изуку слушал и не осуждал. Не в его компетенции что-то думать о детях их Бога. Его самого здесь держат насильно. Мидория никогда не хотел быть пастором этой церкви, что стояла на краю их богом забытого поселения. Он был трудником, но однажды к ним в церковь, к одному из монахов, явился Бог. Он же и указал на Изуку, как на своего нового пастора, того, кто будет нести его волю. И с тех пор жизнь его совсем изменилась. — В такие тяжелые времена нужно всем делиться!— воскликнула визгливая женщина, мокро целуя его руку,— Но застав меня с её мужем, она раскричалась! Нам пришлось выбросить эту сучку из окна! Он сбился со счета, сколько прихожан он принял на этой исповеди. Он не всматривался в них, разум давно был не в этом храме. Все его нутро было грязным, словно его вымазали в саже. Людские грехи остались на нем, но сами люди, очищенные от своей липкой скверны, покинули церковь. —Я продал своего сына,— сказал знакомый мужской голос,— Я продал его за бесценок, потому что ненавидел этого выродка. Изуку вперил взгляд изумрудных глаз в прихожанина. Но стоило ему моргнуть, как он исчез. Наваждение?… Мидория понял, что стоит посреди пустой церкви с вытянутой рукой. Встряхнув черными кудрями, он покинул храм. Зайдя в ризницу, скинул рясу, оставшись в своих черных свободных брюках и такого же цвета рубашке, поправил колоратку. С облегчением вздохнув, он покинул церковь. К зданию был пристроен монастырь, в котором и провел свое детство Изуку. Он попал сюда маленьким, ему было около шести лет. Попал он не один, а со своим верным другом, Бакуго Кацуки, с которым, еще в большом городе, жил на одной улице. Его, в отличие от Изуку, выкрали из семьи. Но как же Мидория был счастлив знакомому лицу в этом неизвестном месте. Они держались друг за друга все детство и отрочество. И что-то между ними произошло, но стали они держаться еще крепче. И даже постель у них была общая, Изуку мучился от кошмаров, а компания Кацуки его очень успокаивала, тот не был против. Это оставалось их маленькой тайной, закрытой от монахов и монахинь. Начинали они трудниками и работали на благо церкви долгие годы. Но после назначения Мидории пастором, заметив их нерушимую связь, монахи решили приставить к нему Бакуго, как помощника. Кацуки помогал ему одеваться в рясу, зажигать свечи в храме, готовил всё к службам, иногда подменял, если Изуку уставал говорить на молитвах. —Да уж, паства тебя выжала, словно яблоко в ступке,- посмеивался голос за спиной. —Всё смеешься, Каччан?— улыбнулся Мидория, оборачиваясь. Бакуго, облаченный в такие же одежды, как и Изуку, стоял на пороге церкви, вальяжно опираясь спиной о стенку. —А разве нет причин хоть немного посмеяться?— улыбался парень, поправляя колоратку на шее,— Например, хотя бы с того, что ты с минуту стоял, как дурак, с вытянутой рукой. —Задумался,— понурил взгляд Мидория,— И почему меня не одернул, раз я стоял, как дурак? —Не хотел выдернуть тебя из важных мыслей,— усмехнулся Кацуки, подходя к нему и кладя руку на плечо,— Пошли, пропустим обед, мать Мэгуми не любит, когда опаздывают. Изуку кивнул, и они вдвоем направились в монастырь. Петляя по знакомым холодным коридорам без окон, парни вышли к обеденному залу. Монахи и монахини мирно обедали, сегодня потчуют овсяной кашей на воде. Пресную крупу предлагалось подсластить зеленым яблоком. А запить яства нужно было простой водой. Изуку без энтузиазма взял привычную языку тарелку с постной кашей, яблоко, за ним повторил и Кацуки. Подсесть им пришлось к старой аббатисе, что жевала овсянку своим беззубым ртом и даже не заметила, что с ней рядом вообще кто-то устроился. —Может сегодня вечером почитаем по очереди?— спросил Бакуго, отправляя в рот ложку с кашей. —Угу, выбирай книгу,— улыбнулся Мидория. —Я уже выбрал, легенды о Христе,— ухмыльнулся Кацуки. Изуку едва не уронил ложку от шока. —Окстись, ты где её достал??— шепотом прошипел Мидория. —У факиров свои секреты,— тихо усмехнулся Бакуго,— Ну так что, почитаем? —Черт возьми, да,— так же тихо ответил Изуку,— Главное, чтобы книгу никто не увидел. —А я её надежно спрятал, так что никто не залезет туда даже при желании,— гордо сказал Кацуки. —Если её найдут, то я не согласен смотреть на твою порку,— нахмурился Мидория. —Пф, как будто у меня станет меньше шрамов от пары ударов розгами,— ухмыльнулся Бакуго, отправляя в рот еще каши. —Обычно от наказаний меняют свою точку зрения, а ты как и был с детства занозой в одном месте, так и остался,— добродушно улыбнулся Изуку. —Не все меняются под плеткой,— пожал плечами Кацуки,— Плеть неплохо тренирует разум и тело, но не всегда под ней ты чувствуешь вину за что-то. Да и разве есть что-то плохое в чтиве? —В таком- бесспорно. Каччан, ты прекрасно знаешь отношение нашей церкви к иным религиям,— неловко заулыбался Мидория. —Отношение церкви к праздному чтению не имеет важности, тем более когда у нас славят грехи,— новая порция пресной каши отправилась в рот Бакуго. —Да мне кажется, мы уже небольшую библиотеку из запрещенных книг собрали,— усмехнулся Изуку, наконец положив в рот еду. —Жуй быстрее, нам еще нужно подготовить всё к вечерней молитве. Если начнем позже, то отец Харуто нас накажет и лишит ужина, а терять свой кусок хлеба с молоком я не намерен. —Ты меня заболтал!  —А ты и рад на уши присесть, слушай меня и ешь. Так вот… книгу я еще не открывал, так что будем вместе её изведывать.  —Угу, читать будем по ролям? Или я в роли рассказчика? —Как пойдет, может даже я буду рассказчиком, а ты миловидно задремаешь на своей половине. —Клянусь, буду держаться от снов, пока до конца не дочитаем. —Я слышал это уже миллионы раз, и ты всегда засыпаешь. —Ну так буди меня, чего ж даешь мне уснуть? —Потому что в такие ночи ты не видишь кошмары. Изуку зарделся. Кацуки, как ему и свойственно по его натуре, умел смутить Мидорию, как никто другой. Мидория уткнулся взглядом в кашу и неловко покрутил ложкой в руке. —Ешь, иначе я съем, и ты останешься голодным,— сказал Бакуго, потягивая руку к тарелке Изуку. —Нет, я ем! Ем!— возмутился кудрявый и набросился на свою пресную кашу, поддевая ее ложкой и отправляя в рот. —То-то же, как мало тебе нужно для энтузиазма,— довольно улыбнулся Кацуки, откусывая свое яблоко. Отобедав, но оставшись голодными, парни последовали обратно в церковь. На лужайке лежали январские сугробы, а трескучий мороз колотил по суставам легко одетых Кацуки и Изуку, резво прыгавших по снегу в монках. Придя в здание, они достали из подвала чан с вином, разлили его по маленьким рюмочкам, поставили на скамьи.  —Тебя подменить на проповеди? Что-то ты хрипнешь в этом холоде,— спросил Кацуки. —Нет-нет, Каччан, я справлюсь, в рясе будет теплее,— улыбнулся Изуку, раскладывая по местам просфорки,— Лишь бы прошло побыстрее. Сегодня читаю часть «От Акиры», там язык можно сломать. —Зови, я тебя подменю, если охрипнешь,— сказал Бакуго. К вечерней службе все было готово. К закату храм уже полнился прихожанами, некоторым пришлось стоять подле лавок, потому что они не уместились. Им Изуку и Кацуки рюмки с вином и просфорки вручили уже в руки. Как только солнце коснулось изогнутого знака на пике церкви, служба началась. —Отопьем кровь да вкусим плоть нашего создателя, ибо Боже создал нас из сего, воздадим почесть ему, как дети его и слуги,— с этими словами Мидория поднял свою изящную рюмку с вином и демонстративно проглотил содержимое, а после укусил просфору. Как же он не любил эту часть, но с нее начиналась буквально каждая служба. Алкоголь был противно горьким, обжигал рот и обветренные на холоде губы, а просфорки были настолько твердыми, что скрипели зубы от одного укуса. Покосив глаза, он увидел, как кривится Бакуго, отпив свою порцию вина. Жаль его, он тоже не любит эту часть служения. Когда все прихожане послушно выпили и закусили, Изуку взошел на пьедестал и взял в руки книгу, лежавшую на кафедре, которую уже помнил буквально наизусть, ведь аббатиса упорно била его розгами по спине за каждую запинку или оговорку. Даже сейчас, держа проклятую книгу в руках в роли пастора, предмет вызывал у него хтонический ужас. Уперевшись ногтями в обложку, чтобы не уронить из дрожащих рук рукописное творение, он открыл её на нужной странице. Он никогда не читал за кафедрой, ему было неудобно, поэтому все свои служения он стоял на пьедестале рядом с ней. —Да восславится наш Боже милостивый за то, что отнял от себя плоть священную да пролил кровь пунцовую во имя создания людей, потомства своего. Да воздадим мы ему почести вечные за рождение свое… Изуку читал, периодически отрывая глаза и глядя на прихожан. Все, как один, склонили головы, вытянули руки и встали на колени. Кто-то тихо и фанатично повторял молитву за Мидорией, слово в слово. Это отчасти раздражало, потому что человек жужжал на ухо, словно июльская муха на жаре. Дети скучающе вздыхали, стоя своими тонкими коленками на твердых упорах скамей, и покорно ждали, когда же служба наконец завершится. —Покуда бьются сердца наши, будут вены наполняться грехами да сладострастием. Да получит их Боже в свое пропитание, а коли мало ему будет, как верные слуги, отдадим мы всю кровь свою ему, до последней капли своей…— продолжал Изуку, периодически листая страницы. Ноги замерзли стоять на каменном полу в кожаных монках. Каждый сустав нещадно болел, выламывался, кровь будто оттекала ближе к сердцу, чтобы не заледенеть. Вино, выпитое накануне, совсем не грело. Руки колотило уже не только от страха. Приближалась холодная январская ночь.  Изуку поднял взгляд на прихожан, в углу, почти в тени храма, на него смотрел темный силуэт. Но отличало его от остальных не то, где он стоит, а его глаза. Он стоял в молебной позе, но взглядом буравил пастора и совсем не моргал. Его черные радужки выглядели бешено, а покрасневшие белки выделяли их цвет еще сильнее. Человек откровенно пялился на Изуку прямо во время службы. Дабы не обратить на странного прихожанина лишнего внимания, Мидория решил полностью уткнуться в книгу и не поднимать боле своего взгляда на храм. —Да снизойдет нам от Боже благо дивное, да смоет его кровь наши прегрешения, да очистит души наши, избавит от врагов, а взамен мы, дети его, послужим войском его ратным, да дадим отпор иноверцам скверным. Аминь. Настала еще более ненавистная часть службы— исповеди прихожан. Изуку отложил книгу на кафедру и спустился с пьедестала. Как и обыкновенно, он вытянул правую руку. Прихожане терпеливо стояли в колонне, дожидаясь своей очереди на искупление. Мидория даже не заметил, сколько раз губы коснулись его кожи, сколько слов промелькнуло мимо его ушей. Но один поцелуй был мертвенно холоден, вывел Изуку из отвлечения. Перед ним, коснувшись губами запястья, стоял тот самый прихожанин. —Боже услышит тебя, пастор, и ты станешь хранилищем грехов ему в пропитание,— бешено улыбнулся человек, стискивая кожу Мидории на руке до красноты. —Так, дружочек, это лишнее,— сурово сказал Кацуки, буквально отдирая руку прихожанина от Изуку,— Говорить можно, драть нельзя. Не извинившись, человек покинул храм, мерно пошатываясь, словно метроном. Воду в монастыре грели в больших чанах и заливали в железные купели. Купальни мужчин и женщин стояли по разные стороны коридора, поэтому ни монахи, ни монахини, не смущались ходить обнаженными в своих помещениях.  От горячей воды поднимался густой пар, заполонивший помещение для мужчин плотным туманом. Обессиленный Мидория в такой поздний час сидел в воде совсем один, яростно натирался жесткой мочалкой с мылом, лишь бы снова почувствовать себя чистым после стольких исповедей. Внутреннюю грязь от липкой человеческой скверны не вычистить, надо хотя бы снять внешнюю. Он терся так сильно, что кожа стала ярко-красной, её щипала горячая вода. —Уймись, не то до костей сотрешь,— послышался голос Кацуки. Обнаженный молодой человек предстал перед Изуку спустя недолгое время. Светло русые, торчащие колючками, волосы, упругие мышцы, полученные в свое время непосильным старанием трудника, шрамы от розг и плетей по всей бежевой фарфоровой коже, очерченный пресс, крепкие ноги. Что уж говорить о том, что пряталось под исподним, а сейчас и вовсе не пряталось, ведь это купальня. Тело Бакуго было красивым, на зависть вечно стройному Мидории, который не мог похвастаться мускулами. Кацуки сел в купель рядом с молодым пастором, перенял в руки мочалку. —Обернись, натру тебе спину,— сказал Бакуго, и Изуку покорно повернулся к нему своей спиной. Мидория не мог похвастаться красотой: белая тонкая кожа с голубоватыми венами под ней, худое тело с торчащими ребрами и суставами, длинные пальцы, веснушки по плечам и лицу. Аббатиса часто говорила в детстве, что он выглядит, как хворый, ничего не изменилось. И только своими волосами он мог гордиться- крепкие, густые, черные, кудрявые. Они отросли до самого подбородка, но времени стричь голову все никак не найдется. —Всё еще думаешь о том мужике?— спокойно спросил Кацуки. —Немного,— ответил Изуку, глядя, как с мокрых кудрей капает вода,— Что-то в нем было… животное. Пугающее. —Окстись, простой блаженный, коих на всей деревне уйма,— фыркнул Бакуго, отнимая от худой спины мочалку. —А вдруг нет? Как повеса точно не выглядел,— нахмурился и повернулся к нему Мидория. —Говорю ж, блаженный, а так, может и делом каким-то своим занят,— пожал плечами Кацуки. Изуку обвил руками сильные плечи Бакуго, прижался к его груди, положил голову на грудную клетку над самым сердцем. Они здесь одни. —Иногда мне кажется, что я совсем не на своем месте,— вздохнул кудрявый. —Мне тоже. Трудниками жить было веселее,— приобнял его Кацуки. —Я тоже так считаю. Если бы Боже меня не выбрал однажды, то с радостью бы продолжал расчищать сугробы у монастыря с тобой,— губы Изуку тронула мягкая улыбка. —Да ты сам не тяжелее лопаты,— усмехнулся Бакуго, поглаживая испещренную шрамами белую спину Мидории. —А ты, раз силен, то защищай меня от всяких блаженных и повес, как сегодня,— лукаво глянул ему в алые глаза Изуку. —Защищу,— утвердительно ответил Кацуки. Мидория коснулся губами гладкой щеки Бакуго, на что его лицо налилось румянцем. Коснулся кончика носа, и Кацуки довольно улыбнулся. Третий легкий поцелуй пришелся на губы. Он не был глубоким, пылким, в нем Изуку заключил свою невинность и нежность, которая разливалась в его груди. Сердце билось гулко, а веснушчатые щеки стали горячими. —Изуку!— послышалось из-за двери в купальню,— Изуку, ты тут? Пришлось в срочном порядке расцепиться и отсесть друг от друга по разные стороны купели. —Да!— крикнул Мидория, спешно отжимая кудри. —Аббатиса тебя просит, говорит, тебя не было на ужине!— говорил голос. —Да, я сейчас!— громко ответил Изуку. —И найди Кацуки, он тоже еще не ел!— крикнул голос и затих. —Я думал, что ты уже поел,— тихо сказал Мидория, обращаясь к Бакуго. —Нет, сразу к тебе решил, мне Рин сказал, что ты в купальне,— ответил парень, вставая на ноги и покидая горячую купель,— Вперед, не засиживайся, у меня еще в планах тебе почитать. —Точно!— спохватился Изуку, поднимаясь из воды,— Прохладно! Кацуки протянул ему теплое белое полотенце, и Мидория покорно принял его обеими руками. —Спасибо,— улыбнулся кудрявый. —Оботрись скорее, пока не замерз, я тебя у двери подожду,— ухмыльнулся Бакуго, отходя к шкафчикам. Наспех одевшись в черные брюки и такого же цвета рубашку, надев колоратку под воротник, Изуку подошел к двери, где его покорно ждал блондин. Они покинули купальню вместе. Скромно отужинав и помолившись вместе с монахами и монахинями изогнутому знаку на стене, парни направились в свою комнату. Монахи жили по двое, экономили помещения. Комнаты не отапливались, поэтому Изуку соорудил небольшой обогреватель из глиняного горшка, растительного масла и свечи. Сооружая нехитрую кострукцию и поджиная фитиль, за короткое время удавалось хоть немного обогреть воздух вокруг кроватей. Спальные места были узкими, неудобными, стояли у холодных стен, но Изуку и Кацуки выкрутились, сдвинув кровати вместе посреди комнаты. Спали без подушек, но, к счастью, в такую студеную пору выделяли шерстяные одеяла. Так они и спали, вместе. Бакуго достал книгу из под ниши между ножками шкафа. Мидория лег на свою половину и по самые уши укрылся. Одеяло щипало и кусалось, но хорошо грело тело. Кацуки сел рядом с ним, укрыл ноги. —Готов?— с улыбкой спросил он у Изуку. —Угу,— радостно закивал кудрявый. —Ну слушай…Когда-то в глухую, темную ночь один человек вышел на улицу, чтобы раздобыть огня. Он переходил от хижины к хижине, стучась в двери, и просил: «Помогите мне, добрые люди! Моя жена только что родила ребенка, и мне надо развести огонь, чтобы согреть ее и младенца»… Изуку внимал, будто это он несмышленный младенец, слушал мерный, спокойный, с легкой хрипотцой, голос Кацуки. Сон сам нашел на его усталые глаза. Изумрудный блеск постепенно стихал, веки смыкались, разморенные успокаивающей душу сказкой и теплом одеяла. Он уснул спокойным сном. —Боже услышит тебя, пастор, и ты станешь хранилищем грехов ему в пропитание…—слышался отовсюду шепот, заглушая его собственное дыхание.  Он стоял посреди пустой церкви с вытянутой рукой. Часто дыша и буквально слыша, как неистово бьется его сердце, он внимал из каждого уголка храма этот шепот. Он холодными иглами проникал в вены, артерии, заливался в циркулирующую по телу кровь, стремился к груди, где еще теплится его жизнь. Перед глазами возник тот прихожанин с бешеными глазами. —Боже услышит тебя, пастор, и ты станешь хранилищем грехов ему в пропитание,— шептал он, поднося к груди Изуку извилистый нож. Мидория пытался отступить, но замерзшие ноги будто слились с полом. —Боже услышит тебя, пастор, и ты станешь хранилищем грехов ему в пропитание,—шептал прихожанин, разрезая грудную клетку. Парень почувствовал острую боль между ребер. Из раны хлынула кровь, оросив могучими каплями живот, ноги и самого человека. Прихожанин запустил руку в грудную клетку почти по локоть, и достал оттуда держащееся на вене и артерии бьющееся сердце, покрытое липкой черной субстанцией. —Грехи уже внутри тебя… Изуку вскочил в постели и сразу сел. Обогревающая лампа давно не горела, а сонный Кацуки вперил в него взгляд раскосых алых глаз. —Иди сюда,— сказал Бакуго, вытягивая свои руки для объятий. Шмыгнув носом то ли от холода, то ли от страха, Мидория потихоньку лег в его руки. Кацуки обвил талию Изуку, скрепив ладони замочком на его пояснице. —Я рядом, спи,— сказал Бакуго, выдыхая в кудрявую макушку. Мидория сомкнул веки.