Восполняя пробелы

      Госпожа Чёрный лебедь была широко известной личностью в узких кругах любителей, так называемой, магии. Даже самые прожжённые скептики поступались своими убеждениями, стоило им воочию убедиться в правдивости её гаданий. Самые любопытные из клиентов упорно надеялись разобрать этот феномен на части, добившись простой, легко объяснимой истины, на что женщина лишь мягко усмехалась и отвечала, что некоторым тайнам стоит до конца оставаться тайнами. По правде говоря, предсказательница сама не имела понятия, как так вышло, что именно в её руках карты становились такими послушными, и читать их давалось не сложнее, чем романы или же статьи ежемесячной газеты. Представители данной профессии зачастую имеют привычку ссылаться на переходящий из поколения в поколение дар или же знаменательный случай, после которого ему удалось проявиться. У госпожи Чёрный лебедь вполне могло иметься что-то подобное. Но дело было в том, что она об этом совершенно не помнила. Как, впрочем, и о всей своей жизни до попадания в бродячий цирк. Совсем не удивительно, что, обнаружив в себе предрасположенность к ясновидению, первым делом она спросила у карт о своём прошлом. Но в тот день они молчали. Как и на следующий, и день после него. Пришлось бросить эту напрасную затею, навсегда похоронив в себе жгучий интерес к недосягаемому.       За свои услуги Чёрный лебедь брала не дёшево, но и не так дорого, как могла бы. Деньги – лишь средство поддерживать существование. Главной ценностью для ясновидящей всегда являлись истории. После каждой сессии, а порой и прямо во время неё, она открывала потёртую записную книжку и подробно запечатляла всё услышанное на бумаге. Постоянные клиенты прекрасно знали: чем интереснее рассказ – тем меньше с них возьмут за гадание. Встречались порой и хитрецы, готовые выдать за правду радикально далёкий от неё сюжет. Таких пройдох было совсем не трудно вычислить, и за обман им приходилось доплачивать сверху. Однажды, цирковой дрессировщик, из простого любопытства, поинтересовался: "Слыхали ли вы когда-нибудь историю настолько увлекательную, что не взяли с посетителя ни цента?". Чёрный лебедь тогда улыбнулась, покачала головой и, с лёгкой грустью в голосе, ответила: "Всего один раз на моей памяти. С одной крайне примечательной леди..."       Своеобразная коллекция чужих воспоминаний хранилась в чернильных завитках на сотнях исписанных страниц, но только один разворот на вид разнился от своих собратьев. В него был вложен гербарий, а именно – несколько цветков фиолетового барвинка. Лебедь наткнулась на них туманным вечером дня, когда впервые повстречала эту удивительную женщину.       В тот день цирк разбил лагерь недалеко от маленького городка, дабы пополнить истощённые дорогой запасы и набраться сил в преддверии нового путешествия. Накануне, колода пообещала хозяйке судьбоносную встречу, а внутреннее чутьё звало прогуляться вдоль быстротечного ручья. Собирая цветы, она не сразу заметила, как в сумеречную тишину, стремительно нарастая, начал проникать стук лошадиных копыт. Проявившийся в тумане силуэт всадника сразу показался странным на вид. Люди не смотрят вниз, пока скачут, даже, когда умудряются заснуть на ходу. Лошадь пронеслась мимо стремглав, вызванный ей поток ветра слегка всколыхнул шёлковую вуаль и длинную юбку. Только голова повернулась вслед, как тело наездника вдруг рухнуло на землю, подобно тряпичной кукле. Пробежав ещё пару ярдов, испуганное животное остановилось и трусцой вернулось к хозяину.       Тревога от увиденного была мгновенно пересилена любопытством. Приподняв подол, Чёрный лебедь перешагнула ручей и, не теряя времени, приблизилась к пострадавшему. До ушей тут же донёсся тихий стон, принося с собой некоторое облегчение – незнакомец подавал признаки жизни.       – Вам нужна помощь, мистер?       Стоило этим словам вырваться изо рта, как она тут же осознала свою ошибку. На примятой траве лежал вовсе не мужчина. Издалека было крайне просто допустить такого рода оплошность – всадник был одет в штаны, длинный кожанный плащ и шляпу. Не каждый день в этих краях можно повстречать даму в подобном облачении. Но при более тщательном рассмотрении, сомнений на этот счёт не осталось. Взгляд сместился ниже скривившегося от боли лица, и только тогда удалось заметить, что ладонь в кожаной перчатке всё это время прикрывала кровоточащую рану на животе. По спине прошёлся жуткий холодок, совсем не сравнимый с привычной вечерней свежестью.       – Я позову за помощью, – вылетело вслед за резким вдохом.       Не минуло и часа, как незнакомка оказалась на подстилке из тонких одеял, перевязанная и практически не подающая признаков сознания. Её губы время от времени шевелились, но разобрать что-то осмысленное в еле слышном бормотании было задачей под силу разве что искусному мозгоправу. Минуты сменялись часами, Чёрный лебедь продолжала украдкой рассматривать одухотворённое глубоким сном лицо, очерчивала взглядом изгиб челюсти, горбинку на носу и сведённые в немом сосредоточении брови. Незнакомка несомненно была красивой. И в красоте её было что-то сильное и гордое, что не должно принадлежать ни одному мужчине. Такого рода мысли имели свойство подкрадываться незаметно и дурманить похлеще вишнёвого ликёра. С ними всегда стоило проявлять осмотрительность, по возможности, избегая безрассудных рисков.       Но, взявшись выяснить о чужом прошлом, она тут же почувствовала, как по телу бегут мурашки, а карты совершенно перестают слушаться. Как ответы ускользают от неё, словно вода сквозь пальцы, напрочь отказываясь быть прочитанными. В её сознательной жизни, такое случалось всего раз. Сказать, что Лебедь была заинтригована раскладом дел, выступило бы скромным преуменьшением.       Очнулась раненая лишь через сутки, сразу потянулась за револьвером, но, к своему удивлению, обнаружила его не на поясе, а в руках женщины, чьи волосы частично прикрывала сиреневая вуаль.       – Где я? – будто смутившись хрипотце в своём голосе, незнакомка тут же поспешила прокашляться. Идея явно была не из лучших, пронзительная боль в районе живота мгновенно заставила её поморщиться.       – Вы в моём фургоне, – ответила предсказательница, продолжая разглядывать чужое оружие, будто это какая-то диковинная игрушка.       Недоумение в чужих глазах продолжало резонно нарастать.       – Вы...спасли меня?       – Вполне подходящее описание произошедшего, – игриво усмехнулась Лебедь.       – Что ж. Спасибо. Не могли бы вы вернуть мне револьвер?       – Сначала мне необходимо убедиться, что это не обернётся мне трагедией. Кто вы такая?       – Можете звать меня Ахерон. Я охочусь за головами. Знаю, труд не самый благородный, но деньги приносит и выходит это у меня славно, – охотница опустила взгляд на перевязанную марлей рану, – В большинстве случаев.       – Ваша цель оказалась проворнее?       – Нет. Просто сумма за его голову предстала слишком заманчивой для ещё менее благородных людей. А я отказалась расстаться с ним без боя. Глупо вышло. Еле ноги унесла, – её лицо тут же окрасилось беспокойством, – Моя лошадь. Она ускакала?       – Вовсе нет. Вы нашли себе необычайно верного друга.       Ахерон выдохнула и плавно опустилась на подстилку. Длинные тёмные волосы снова разметались по подушке. Крепко зажмурившись, она потёрла переносицу.       – Вам следует набраться сил. Рана оказалась не смертельной, но квалифицированных врачей среди нас нет, так что подлатали мы вас в силу своих возможностей. К тому же, упав с лошади, вы сильно ударились головой.       – Вы – это, собственно, кто?       – Мы называем себя свободными артистами, но народ кличет нас бродячим цирком.       – А вы лично, как я понимаю, гадалка?       Природа появления догадки вопросов отнюдь не вызывала. Наполнение фургона говорило само за себя со всеми его свечами, всяческого рода побрякушками, стеклянными шарами и прочей атрибутикой, призванной внушать рядовому обывателю уверенность в чужой компетенции.       – Предпочитаю термин "ясновидящая".       Взгляд Ахерон продолжал скользить по потолку, где на тонкой ткани золотистыми нитками были вышиты все известные, на данный момент, науке созвездия.       – Вы видели, что я приду?       Не дав мгновенного ответа, Чёрный лебедь потянулась к своей излюбленной колоде. Выудила оттуда первую попавшуюся карту, будучи заранее уверенной в её содержании.       – Эта карта называется "отшельник". Она явила мне себя позавчера, утром дня, когда вы появились здесь. Я ждала вас.       – Неужто, я так похожа на этого старика с палкой? – озадаченно произнесла Ахерон.       – Внешне едва ли.       – Сочту за комплимент...К слову, могу ли я оплатить вам за доброту и причинённые неудобства? Не люблю оставаться в долгу.       – Денег я с вас не возьму, – Лебедь добродушно улыбнулась, – Можете оставаться здесь до нашего отбытия. Лишь с одним условием. Вы расскажете мне про свои самые интересные приключения. В мельчайших подробностях. А я перенесу их на бумагу.       – Я бы с радостью, – вымученно усмехнулась Ахерон, – Но так уж вышло, что память моя хуже дырявого корыта. Вас устроют отрывки сомнительной достоверности?       Чуть поразмыслив, ясновидящая вынесла свой вердикт.       – Посмотрите на одеяло под вами. Оно ведь тоже сшито из обрывков. А какое замечательное вышло! Полагаю, мы найдём, как с этим работать...       Следующую за этим неделю госпожа Чёрный Лебедь всецело посвятила складыванию этого замудрённого, хаотично раскиданного по углам заплесневелой памяти пазла. Словно опытный детектив, она приглядывалась к любой, на первый взгляд, незначительной зацепке, и, следуя за каждой из них, всё глубже погружалась в мутную бездну чужого прошлого. Хорошо развитая интуиция подсказывала, куда стоит направить своё внимание, а усидчивость, в свою чередь, не давала отклониться от курса. Порой одна история неожиданно оказывалась связана с другой, обрастала новыми деталями, и, тем самым, приоткрывала всё больше нюансов, обстоятельств, действующих лиц и декораций. В такие моменты, по большей части, флегматичная Ахерон вдруг озарялась, хватаясь за мимолётное воспоминание с неистовым желанием выжать из него все доступные изношенному сознанию подробности. Тогда в её глазах всего ненадолго загорался искренний, неподдельный интерес к когда-то позабытому. Будто смутные воспоминания, обретая чёткую форму, раскрывались перед ней по-иному, возвращали вглубь самой себя, вместе с этим позволяя затянуть туда стороннего наблюдателя. Но разгораясь, тлея и, вслед за этим, неизбежно угасая, этот запал всегда уступал место еле уловимой смиренной грусти, что невольно заставляло задумываться: "Может, не иметь воспоминаний вовсе, в самом деле лучше, чем медленно и неизбежно их терять?"       Чёрный лебедь давно привыкла к одиночеству. В начале её осознанной жизни, оно вселяло удушающий страх, душа изнывала в напрасном стремлении к чему-то родному и знакомому, фантомному теплу, которое помнит тело, но напрочь забыло сознание. С течением времени, шторм затих, призраки прошлого рассеялись, а новая реальность подарила ей призвание и смысл. В конце концов, у вселенной всегда были свои капризы, веления и, зачастую, непостижимые для большинства представления о благом. В какой-то момент, Лебедь выбрала довериться ей целиком и полностью, благодарно принимая все дары наравне с испытаниями. Поэтому, когда судьба решила преподнести ей компаньона, предсказательница, без колебаний, позволила своей рутине наполниться долгими разговорами, беззаботным смехом и мимолётными, щекочущими душу, прикосновениями. Всего за неделю, все эти вещи стали для неё столь же обыденными, как утренняя чашка кофе или чтение перед сном. Даже эти простые, хорошо знакомые ритуалы теперь заиграли по новому, ввиду присутствия кого-то, с кем их можно разделить. К такому легко привыкнуть, наивно проморгать момент, когда новое становится естественным, пускает корни и, от этого, тревожит предполагаемой недолговечностью.       Чёрный лебедь не заметила, что каждый раз, начиная записывать, она оказывалась всё ближе к рассказчику. Её не смущало, что чужая голова теперь всё чаще располагалась у неё на коленях, будто там ей самое место. Что, перенося слова на бумагу, свободной рукой, она безотчётно перебирала между пальцами тёмные пряди, в неосознанной попытке убаюкать измотанную странствиями душу. Но, в один из таких вечеров, немая идиллия беспощадно растворилась, стоило Ахерон задать неизбежный вопрос.       – Вы отбываете завтра, верно?       – Вы могли бы остаться с нами до полного выздоровления. В этом месяце мы вряд-ли выберемся за пределы штата, – Лебедь произнесла это как хорошо заученный плохим актёром текст.       – Звучит, как никогда, заманчиво. Именно поэтому мне не стоит соглашаться.       – Знаю, – с губ невольно сорвалась горькая усмешка, – Карты говорят, что нашим путям суждено разойтись.       Попытка убрать руку из чужих волос провалилась с треском. Ахерон удержала её за запястье, отчаянно продлевая краткий миг умиротворения.       – Они могут сказать, забуду ли я вас?       – Неужели я столь неприметна?       Неуклюже брошенная шутка, вызвала вовсе не смех, а тяжёлый, обременённый вздох.       – Никак нет. Но в последнее время, я совсем себе не доверяю.       Снаружи можно было различить неторопливую возню ещё не заснувших артистов, стрёкот сверчков и редкие переговоры певчих птиц. Но госпоже Чёрной лебедь в тот момент казалось, что больше не существует ничего кроме маленького пространства внутри фургона и женщины, голова которой покоится у неё на коленях. Она боялась, когда впервые очнулась и поняла, что не помнит своего имени, боялась, когда гадальные карты внезапно "заговорили" с ней, и, несомненно, когда перевязывала рану упавшей с лошади всаднице. Но она дрожала вовсе не от страха, когда наклонилась ниже и прижалась своими губами к губам Ахерон. Все опасения растворились без следа, когда та поддалась охотно, без лишних сомнений и вопросов. Приподнялась на локтях, вынуждая надавить на плечо и уложить её обратно.       – Лежите. Вам сейчас не до резких движений.       – Я и похуже царапины переживала.       Об этом было известно с самого первого дня, ещё до рассказов и записей, когда под окровавленной рубашкой обнаружилась мириада шрамов разной степени красноречия. Тогда было совсем не до разглядываний и трактовок, но теперь ничего не останавливало от того, чтобы пересчитать их. Сначала кончиками пальцев, после – губами, высвобождая из под грудной клетки тихие, отрывистые вздохи.       – Вам нравится играть со смертью, Мисс Ахерон? - непринуждённо спросила Лебедь, расправляясь с медной пряжкой чужого ремня.       – Думаю, ей я всё же нравлюсь больше.       Иллюзия невозмутимости рушилась на глазах, нещадно выдавая истинные чувства Ахерон всё сильнее проявляющейся краснотой щёк и гулким стуком сердца, который отзывался под ладонью стоило только ей скользнуть ниже ключицы. Чёрный лебедь находила это весьма очаровательным, в тот момент она видела под собой овечку в волчьей шкуре, пойманную в капкан и медленно осознающую, что этот нелепый спектакль вряд-ли спасёт её от участи быть съеденной.       – С моей стороны было бы ужасным лицемерием винить её за это. Но, не буду лгать, мне приятно знать, что я добралась до вас первой.       – Надеюсь, когда мы неизбежно встретимся, она будет так же добра ко мне.       Едва успев произнести это, Ахерон резко втянула носом воздух. Невольно выгнув спину, она сильнее вцепилась в фиолетовый сатин чужого платья, прикусывая тыльную сторону ладони, в попытке сдержать любой компрометирующий звук от выхода наружу. И всё это случилось в следствии того, что рука Чёрного лебедя наконец устала бродить вокруг да около и нашла себе достойное пристанище глубоко под кромкой потёртых брюк. Наклонившись почти к самому уху, ясновидящая прошептала:       – Я считала, вы достаточно умны, чтобы отличить доброту от корысти...       Утром Чёрный лебедь снова заваривает себе кофе, одёргивая руку, стоит ей привычно потянуться за второй чашкой. Распрощались они перед рассветом, коротко, без лишних сентиментальностей. Ахерон поцеловала её на прощание, сначала в щёку, потом – в губы, пожелала цирку удачных гастролей, и, оседлав лошадь, уехала в северо-западном направлении.       Сделав последний глоток, едва ли согревшего внутренности, напитка, ясновидящая принимается тасовать карты. Как обычно в итоге на столе оказываются те, что взывают к ней громче.       Мир       Влюблённые       Колесо фортуны       И это всё, что ей требуется сейчас знать.       Тем временем, во внутреннем кармане кожаного плаща, ожидая своего часа, как деликатное напоминание, покоится завёрнутый в цирковую программку цветок барвинка.