Неузнанная

Ноябрь девяносто третьего стоял сырой и серый, с тем особенным холодом, который пробирается не под куртку — под кожу. Прошло уже больше года с тех пор, как Ева и Витя застряли в этой странной, почти болезненной игре. Ни «вместе», ни «врозь». Ни обещаний, ни признаний. Только редкие взгляды, колкие фразы и ночи, о которых днём делали вид, что их не было. И, что самое страшное, их обоих это вроде бы устраивало. И одновременно — не устраивало совсем. Витя постоянно думал о том, что мог бы сейчас сказать что угодно — шутку, колкость, приглашение. И не говорил. Потому что любое слово могло стать шагом. А шаг — разрушить их хрупкое «как есть». Ева же думала о том, что устала делать вид, будто ей всё равно. Что устала быть «удобной» и «без претензий». И всё равно молчала. Они оба хотели большего. И оба боялись, что, сделав шаг, потеряют даже это. Сегодня всё было как обычно. Утро — каждый в своём ритме. Пара рабочих фраз, брошенных на ходу. Сухое «привет», нейтральное «посмотри потом бумаги». Ни намёка. Ни лишнего слова. Со стороны — просто коллеги, даже не друзья. Друзья, впрочем, видели больше. Саша, проходя мимо, только покачал головой. Космос усмехнулся как всегда. Валера тихо буркнул: — Как дети, ей-богу. Но вслух, конечно, никто ничего не сказал. К двенадцати дня офис слегка выдохся. Кто-то потянулся за обедом. Кто-то остался за столом, ковыряя холодный кофе и сигарету. Ева закрыла папку, потерла переносицу и поднялась из-за стола. Голова гудела — не от работы, от мыслей. Ева вошла в кабинет тихо, почти на цыпочках, и так же осторожно прикрыла за собой дверь. Щелчок ручки двери утонул в голосе Вити — он стоял у окна, говорил по телефону, глядя куда-то вниз, во двор. Голос у него был собранный, деловой, чужой. Такой, каким он бывал только в работе. Он её не заметил. И именно это Еву позабавило.  И это дало ей странное, опасное чувство — будто она уже здесь лишняя и в то же время полностью контролирует момент. Она позволила себе короткую усмешку и прошла дальше. Каблуки почти не стучали по полу. Она села в его кресло — не демонстративно, а спокойно, как будто это было самым естественным местом в комнате. Витя обернулся лишь на секунду — краем глаза. И этого хватило. Он не прервал разговор, но взгляд стал другим. Чуть тяжелее. Чуть медленнее. Он говорил в трубку, а смотрел уже только на неё. Ева почувствовала это кожей. Она медленно облизнула губы — жест машинальный, но он выглядел как вызов. Закинула ногу на ногу. Медленно. Намеренно. Витя следил за каждым движением, и в глазах вспыхнул тот самый огонёк, который он даже не пытался скрыть. Он следил за этим, не моргая, будто боялся пропустить хоть одно движение. Она улыбнулась — мягко, почти лениво. И сделала следующий шаг. Сначала одна нога легла на край стола. Потом вторая. Медленно. Плавно. Без суеты. Как будто она проверяла, где проходит граница, и знала, что её всё равно не остановят. — Перезвоню, — коротко сказал Витя в трубку и сбросил вызов. Он подошёл сразу. Не торопясь, но и не давая ей времени передумать. Встал так близко, что она почувствовала его тепло. Ладонь легла на её ногу — сначала просто коснулась, будто случайно. Потом задержалась. Юбка чуть приподнялась, но он не торопился. Его взгляд был тёмным, сосредоточенным. Без шуток. Без привычной бравады. — Ты понимаешь, что сейчас делаешь? — спросил он тихо. Ева посмотрела на него снизу вверх. Взгляд — спокойный, уверенный. Она закусила губу, словно раздумывая. — Я могу уйти, — сказала она легко, почти беззаботно. И начала медленно опускать ногу со стола. Витя усмехнулся — коротко, хищно. — Нет, — сказал он негромко. Он наклонился, опираясь руками о подлокотники кресла, перекрывая ей путь. Пространство сузилось до них двоих. До дыхания. До взгляда. В этот раз он поцеловал её не резко и не жадно. Это был поцелуй человека, который слишком долго держал себя в руках и больше не собирался отступать. Спустя время, Ева стояла спиной к двери, аккуратно застёгивая блузку. Пуговицы поддавались не сразу — пальцы слушались хуже, чем обычно. Она злилась на себя за это. За то, что после его присутствия тело реагирует быстрее головы. Она не услышала шагов. Только почувствовала. Руки легли на талию внезапно — тёплые, уверенные, знакомые до раздражения. Не сжимали, не держали силой — просто дали понять: я здесь. Его губы коснулись плеча — не поцелуй, а намёк. Почти невесомо. — Давай сегодня встретимся у меня в 21:00, — тихо сказал Витя, почти шёпотом, будто это был не вопрос, а договорённость. Ева выдохнула сквозь зубы. Внутри всё напряглось — не от страха, от злости. На него. И на себя. Она усмехнулась и всё-таки повернулась к нему. Взгляд — спокойный, чуть насмешливый, будто она держит ситуацию под контролем. Хотя внутри всё было совсем не так. — Пчёлкин… — протянула она, прищурившись. — Ты хоть когда-нибудь насытишься? Витя ответил не сразу. Улыбка появилась медленно, опасно — та самая, от которой у неё всегда возникало чувство, что лучше бы он промолчал. Он сделал шаг ближе, сократив расстояние до невозможного, и притянул её к себе за талию — уверенно, без суеты. — Тобой? — прошептал он, касаясь губами её шеи. — Нет. Голос был тихий, почти спокойный, но в нём было слишком много честности. Не вызов. Не игра. Признание — и от этого стало не по себе. Ева на секунду замерла. Тело откликнулось быстрее разума, и она разозлилась на себя за это. Аккуратно, но твёрдо она высвободилась из его рук. — Посмотрим, — сказала она, легко пожав плечами, будто между ними ничего не произошло. Она развернулась и пошла к выходу, не ускоряя шаг, не оглядываясь. Каблуки отстукивали ровно, уверенно — так уходят люди, которые не хотят показывать сомнений. Витя проводил её взглядом до самой двери. Когда она ушла, он медленно опустился в кресло, провёл рукой по лицу и достал сигарету. Закурил. Дым лёг в лёгкие тяжело — без привычного удовольствия. Он смотрел в пустое пространство перед собой и впервые за долгое время не ухмылялся. — Чёрт… — выдохнул он тихо. И в этом коротком слове было больше, чем он готов был признать даже самому себе. Он впервые за долгое время не чувствовал себя хозяином ситуации. Улыбка исчезла сама. — Попал ты, Пчёлкин… — сказал он тихо, почти без иронии. Витя проснулся от шума. Не от хлопка двери и не от шагов — от смеха. Гулкого, живого, слишком радостного для этого коридора. Он нахмурился, поднялся и вышел из кабинета. И замер. Фарик. Стоял посреди коридора — загорелый, шумный, будто привёз с собой другое солнце и другой воздух. Он поочерёдно обнимал Сашу, хлопал Космоса по плечу, что-то говорил Валере, смеялся легко, по-настоящему. И рядом — Ева. Она стояла чуть в стороне, но вся была обращена к нему. Улыбалась. Не дежурно. Не из вежливости. А так, как Вите не улыбалась никогда. В груди неприятно дёрнуло. «Вот значит как… Со мной — стена. А с ним — вот это.» Мысль была злой, резкой. Несправедливой — он это знал. Но от этого не менее болезненной. Фарик повернулся к Еве и протянул ей коробку — плотную, яркую. — Здесь самые настоящие восточные сладости, — сказал он. — Домашние. Ева взяла коробку обеими руками, и на секунду стала совсем другой — удивлённой, радостной, почти детской. — Фарик, спасибо большое, — искренне сказала она. — Я всегда мечтала их попробовать. Витя стоял у стены, наблюдая, и криво усмехнулся себе под нос: «Я тебе таких хоть миллион куплю. Только скажи…» Но он знал. Дело было не в сладостях. И не в ресторане. Дело было в том, что Фарик умел быть открытым. А он — нет. Фарик тем временем продолжил, будто между прочим: — Я решил, — сказал он спокойно. — В этот раз я не улечу, пока мы не поужинаем вместе. В ресторане. Нам надо поговорить. Наедине. Ева посмотрела на него и улыбнулась. Мягко. Без игры. И тут Витя не выдержал. — Соглашайся, Лапшина, — бросил он, даже не стараясь скрыть издёвку. — Не каждый день в ресторан зовут. — он сделал паузу, затянулся сигаретой. — А то радуешься каким-то конфетам, как ребёнок. Он сам услышал, насколько это прозвучало гадко. Но остановиться не смог. Тишина упала мгновенно. Ева замерла. Улыбка исчезла, будто её стерли. Взгляд стал холодным, закрытым. Плечи чуть напряглись. Саша медленно покачал головой, глядя на Витю: «Ты опять всё испортил.» Ева повернулась к Фарику. — Я… — она на секунду замялась. — Я потом дам тебе ответ, хорошо? Спасибо за сладости. Натянутая вежливость вместо искренности. Она развернулась и пошла прочь — быстро, не оглядываясь. Спина прямая, шаг резкий. Как будто ей нужно было срочно уйти, чтобы не сорваться. Витя смотрел ей вслед и чувствовал, как что-то внутри ломается. — Ну ты даёшь, Пчела… — тихо сказал Валера, когда Ева скрылась. — Может, хватит уже ревновать?  Пора действовать, а не язвить. — Не учи меня, Фил, — огрызнулся Витя и резко затянулся сигаретой. Фарик молчал секунду, потом сказал спокойно, без злости — и от этого слова ударили сильнее: — Год прошёл, Вить, — сказал он уверенно. — А ты так и не сделал шаг. Значит, девушка свободна. Витя резко шагнул к нему. — Что ты сказал? Внутри всё кипело. Ему хотелось выкрикнуть правду. «Я только полчаса назад держал её. Она стонала моё имя. Моё.»  Слова уже поднимались, рвались наружу — грубые, уничтожающие. Но он сжал зубы. Он знал: скажи он это — и потеряет её окончательно. Даже ту странную, больную, тайную близость, которая была только между ними. Саша быстро вмешался: — Всё, хватит. У нас дело.  Парни нехотя разошлись. Коридор снова опустел. Витя на минуту остался один чтобы вздохнуть и перевести дыхание. Курил, глядя в пол. Челюсть сводило, пальцы дрожали от напряжения. Ревность жгла, как кислота. А под ней — любовь. Та самая, о которой он молчал. Которую прятал за насмешками, сексом, грубостью.  И впервые за долгое время ему стало по-настоящему страшно, что он может её потерять не из-за другого мужчины — а из-за собственной трусости. Ева припарковалась у знакомого подъезда и на несколько секунд просто осталась сидеть в машине, сжимая руль. Часы на панели показывали чуть за девять вечера. Поздно. Неправильно. Опасно — для нервов точно. Она выдохнула и тут же снова затаила дыхание. «Зачем я приехала…» Обида всё ещё жила где-то под рёбрами — колкая, свежая. Его слова в офисе, сказанные при всех, до сих пор жгли. Унижение было не громким, но точным. Витя умел бить без размаха. И всё же она здесь. «А вдруг… Мысль была глупой, почти детской. А вдруг в этот раз он скажет не колкость, а правду. А вдруг будет иначе.» Ева посмотрела в зеркало. Поправила волосы, коснулась губ — скорее машинально, чем кокетливо. В глазах — тревога и решимость вперемешку. Потом открыла дверь и вышла. Вечер был тёплый, но подъезд встретил прохладой и запахом пыли и старой краски. Она поднималась по ступенькам медленно, будто каждая из них могла стать последней точкой, где ещё можно развернуться. «Может, уйти?» Мысль скользнула быстро, почти спасительно. Но сердце упрямо толкнуло вперёд: «звони.» Ева подняла руку к звонку — и замерла. Пальцы зависли в воздухе. Несколько секунд, показавшихся вечностью. Потом — короткое, решительное движение. Звонок. Тишина. Ни шагов, ни голосов. Только её собственный пульс в ушах. Она уже почти отступила на шаг назад, уже решила, что это знак… Щёлкнул замок. Дверь открылась. Витя. Растрёпанный, в расстёгнутой и помятой рубашке, с усталым лицом и тяжёлым взглядом. Он явно не ждал гостей. И тем более — уже не её. На секунду он просто смотрел. Так, будто не верил, что она настоящая. Ева. Его Ева. Он прочистил горло, надел привычную маску равнодушия и спросил почти грубо, но без злости: — Чё пришла? Слова были резкие, но в глазах — боль. Неприкрытая, тёмная. Ева почувствовала, как внутри всё сжалось, но отступать было поздно. Она выпрямилась, собрала остатки уверенности и спокойно ответила: — Ты сам сегодня предложил встретиться у тебя. Витя усмехнулся уголком губ. На языке вертелось: «а как же ресторан с Фариком?» Ревность царапнула, но он проглотил её. Сейчас — не время. — Ну… — протянул он лениво, отступая в сторону. — Тогда проходи. Он пропустил её внутрь квартиры, и дверь закрылась за Евой с тихим, глухим щелчком — как будто отрезая весь внешний мир. И оба они понимали: назад дороги уже нет. Ева прошла вглубь квартиры почти не оглядываясь — будто знала дорогу наизусть. Её тянуло туда, где всегда было тише и честнее всего, — на кухню. Витя шёл следом, не торопясь, давая ей это странное право быть здесь первой. Она сделала шаг — и остановилась. Приглушённый свет. Мягкий, тёплый, не режущий глаза. На столе — только самое необходимое и ничего лишнего: две свечи, бутылка вина, два бокала. И клубника. Яркая, сочная, слишком живая для ноября. Ева на мгновение потеряла дар речи. В груди что-то болезненно сжалось.  — Ты серьёзно?.. — выдохнула она и горько улыбнулась. Повернулась. Витя стоял в проходе, опираясь плечом о косяк, и смотрел на неё молча. Без привычной усмешки, без защиты. Просто смотрел — так, будто боялся спугнуть момент. Он наблюдал за ней так, будто впервые позволил себе просто смотреть — без роли, без маски, без привычной бравады. И внутри него было тревожно, почти страшно: а вдруг она сейчас скажет, что это слишком, что зря, что она уйдёт. — Вить… — она вдруг стала удивительно живой, почти девчонкой. — Клубника в ноябре? Откуда? Он усмехнулся, подошёл ближе, понизил голос почти до шёпота: — Просто я волшебник. Ева тихо рассмеялась и честно, без кокетства, сказала: — Ты хоть представь себе, как я её люблю? Витя задержал на ней взгляд. Долго. В этом взгляде было больше, чем он когда-либо позволял себе сказать вслух. — Не смей себе отказывать в удовольствиях, — ответил он спокойно. Ева подошла к столу, взяла первую ягоду. Медленно, будто пробуя не вкус, а момент. Закрыла глаза, когда съела. И Витя поймал себя на странном ощущении: ему не хотелось её трогать. Вообще. Хотелось просто быть рядом, видеть, как она улыбается вот так — без защиты. И он снова подумал, что все эти деньги, связи, бесконечные договорённости — всё это имело смысл. Хотя бы ради того, чтобы сейчас видеть её такой: настоящей, счастливой, без защиты. Он помнил. Конечно, помнил. Летом, случайно, мимоходом — как Ева говорила Люде, что обожает клубнику и как жаль, что она так быстро заканчивается. Он тогда ничего не сказал. Просто запомнил. Витя подошёл ближе, осторожно заправил выбившуюся прядь ей за ухо. Ева не отстранилась. Только чуть вздрогнула — не от страха, а от неожиданной нежности. Он смотрел так нежно, как никогда прежде. — Вкусно? — тихо спросил он. Ева открыла глаза. Улыбка сама расплылась по губам. — Очень. Ты правда волшебник, Вить. Он усмехнулся, но в голосе прозвучала абсолютная уверенность: — Ты только скажи, чего хочешь. Я хоть на Луне найду. Она рассмеялась — легко, искренне. И Витя поймал себя на мысли, что ради этого смеха он готов на всё. Он отодвинул для неё стул: — Прошу, мадам. Пока я не передумал и не начал вести себя, как обычно. — То есть испорчу момент? — фыркнула она. — Именно. Она села. Он разлил вино, стараясь не смотреть слишком пристально — боялся, что выдаст себя. Разговор потёк сам собой. Лёгкий. Почти домашний. Детство, смешные истории, случайные воспоминания. — Кстати, — сказала Ева, делая глоток, — я тебя слышала. Он поднял бровь. — В смысле? — Всех твоих… гостей. — она посмотрела на него с лукавой улыбкой. — Стенка тонкая. Очень. Он рассмеялся тихо, качнув головой. — Чёрт. А я-то думал, что живу без зрителей. — Плохо старался, — усмехнулась она. — Если бы знал, что у меня такой внимательный слушатель… — он наклонился ближе, — Возможно, вёл бы себя совсем иначе. — Дурак, — сказала она почти ласково. Со стороны они выглядели как счастливая семейная пара. И каждый из них в этот момент думал об одном и том же: «Пусть это не заканчивается.» Он подошёл к старому магнитофону почти неслышно, будто боялся спугнуть момент. Пальцы привычно нашли кнопку, и комнату заполнила тихая музыка — тёплая, медленная, такая, под которую не танцуют напоказ, а просто дышат рядом. Витя обернулся и протянул Еве руку. Не резко, не требовательно — открыто, почти осторожно. — Потанцуем? — спросил он тихо, с лёгкой улыбкой, в которой не было ни иронии, ни вызова. Ева на секунду замешкалась. В голове мелькнуло десяток мыслей — не стоит, опасно, опять всё пойдёт не так. Но тело, как всегда, оказалось честнее. Она вложила ладонь в его руку и поднялась. Он притянул её к себе не сразу. Сначала просто положил ладонь ей на талию, давая время привыкнуть, почувствовать ритм. Они двигались медленно, почти лениво, будто никуда не спешили. Мир за пределами кухни будто растворился. Ева подняла голову, чуть улыбнулась: — Никогда бы не подумала, что ты умеешь быть таким… — она запнулась, подбирая слово, — Романтичным. Витя хмыкнул, но мягко. — Я много чего умею, — сказал он негромко. — Просто не всем показываю. — И зачем показываешь мне? — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. Он не ответил сразу. Только посмотрел на неё — внимательно, глубоко, будто искал в её лице разрешение на что-то большее. Ева поймала этот взгляд и невольно задержала дыхание. Ей вдруг отчаянно захотелось спросить: «Это свидание? Это что-то значит? Или это просто ещё одна ночь?» Но слова так и остались внутри. Витя тоже молчал. Внутри у него всё кричало: «скажи, не отпускай, признайся.» Но страх потерять её сейчас, разрушить эту хрупкую тишину, оказался сильнее. Он лишь притянул её ближе. Его ладонь легла ей на спину — туда, где платье оставляло кожу открытой. Тёплую. Живую. Он почувствовал, как она вздрогнула, как по её телу пробежала дрожь, и это отозвалось в нём остро и нежно одновременно. — Вить… — тихо выдохнула она, почти неосознанно. Он наклонился, коснулся губами её виска, потом щеки. Не торопясь. Не требуя. И только потом поцеловал — медленно, бережно, так, как целуют не из желания, а из чувства. Этот поцелуй был другим. Без напора. Без игры. Слишком честным, чтобы не испугать их обоих. Они почти не заметили, как оказались в спальне. Всё происходило тихо, будто само собой — шаг, ещё один, приглушённый свет, знакомый запах его дома. Витя остановился напротив неё и на секунду просто посмотрел, словно боялся спугнуть. Он аккуратно расстегнул молнию на её платье — уверенно, не торопясь. Ткань мягко скользнула вниз и осталась у её ног. Ева не сделала ни шага назад. Только опустила глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается и одновременно растворяется. Витя усмехнулся едва заметно и наклонился к её шее. — Ты будто знала, — прошептал он, касаясь губами её кожи. Она не ответила словами. Вместо этого потянулась к нему, расстегнула его рубашку, провела ладонью по груди — уверенно, без сомнений. В этом движении было больше признания, чем в любых фразах. Он притянул её к себе и поцеловал — глубоко, медленно, так, словно им больше некуда спешить. Кровать приняла их почти незаметно. Витя целовал её шею, плечи, ключицы, задерживаясь там ниже, где чувствовал, как она замирает от каждого прикосновения. Ева закрыла глаза. В этот момент она не думала — только чувствовала. Доверяла. Позволяла. Он был рядом — весь, без масок и резкости. Он вошел плавно и уверенно, так будто давно имел на неё право, без разрешения. Их движения слились, стали плавными, спокойными, наполненными чем-то большим, чем просто желание. Эта близость была тихой. Почти интимной в самом глубоком смысле слова. И в этой тишине они принадлежали друг другу — без слов, без обещаний, но по-настоящему. — Ви-и-тя… Имя сорвалось с её губ протяжно, почти беззвучно. Ева обмякла на подушке, будто тело наконец отпустило напряжение, которое держало её всё это время. В потолке расплывалось пятно света, дыхание постепенно выравнивалось, но внутри — пусто и гулко. Витя опустился рядом. Не сразу. Сначала сел на край кровати, тяжело выдохнул, будто скинул с плеч груз. Потом лёг, закинув руку за голову. Несколько секунд молчал, слушая, как стучит кровь в висках. — Да… — тихо ответил он, скорее себе, чем ей. Он повернулся, наклонился и коснулся губами её плеча — осторожно, почти не касаясь. В этом поцелуе не было привычной наглости. Было что-то тёплое, незащищённое. — Ты самая лучшая… из всех, — прошептал он, и голос на секунду предательски дрогнул. Он тут же отвернулся, словно испугался собственных слов. Потянулся к тумбочке, взял бутылку виски. Сделал глоток — резкий, жгучий. Алкоголь привычно сгладил углы. — Будешь? — протянул бутылку ей. Ева не открыла глаз. Только слегка качнула головой. — Мне и так хорошо, — ответила спокойно. — Спасибо. «Хорошо… — Витя усмехнулся про себя. Ей всегда “хорошо”, когда она уже наполовину не здесь. Он пожал плечами, сделал ещё глоток. В комнате повисла тишина — не уютная, а натянутая, как струна. Это ощущение было знакомым и неприятным — будто между ними снова выросла тонкая, но упрямая стена. «Опять всё одинаково, — думала она. Одни и те же слова, один и тот же финал. И я каждый раз надеюсь, что вдруг будет иначе.» Она резко села. Не глядя на него. Поднялась, взяла платье, медленно натянула его через голову. Поправила ткань на бёдрах, застегнула молнию. Движения — спокойные, отточенные. Ни суеты, ни смущения. Витя следил за ней не мигая. За каждым жестом. За тем, как она наклоняется, обувает туфли. Как проводит пальцами по ткани, будто стирая с себя всё, что между ними только что было. Его вдруг накрыла странная тревога — не злость, не ревность, а что-то глубже. «Вот сейчас, — мелькнуло у него. Сейчас она скажет “мне пора”.» — Ты куда? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. Она закалывала волосы перед зеркалом. — Я поеду, — ответила ровно. — Всё же уже. Словно поставила точку. Он опустил взгляд, кивнул. Сделал вид, что всё понял и принял. Потом уголок губ дёрнулся — появилась знакомая, защитная ухмылка. Он кивнул, опустил взгляд, словно принимая её решение. Потом усмехнулся — криво, с оттенком насмешки. — Понял… К нему, да? Ева замерла, пальцы задержались в волосах. — К кому? — устало спросила она, хотя внутри молила чтобы он все исправил, чтобы остановил её, чтобы не дал уйти. Витя сделал ещё глоток. Слова давались легче, когда внутри слегка притуплялось. — К Фарику, — сказал он уже серьёзно. — Он же сегодня звал тебя в ресторан… еще ж успеешь.  Она повернулась. Улыбнулась — натянуто, почти машинально. «Ты так и не понял, Витя…»— подумала она. — Фарик хороший, — сказала вслух. — У него душа есть. Нервный смешок сорвался у Вити. — А у меня, значит, нет? — спросил он, глядя прямо на неё. Она посмотрела на него долго. Без злости. Скорее с усталостью. — У тебя вместо неё…— тихо сказала она. — Член… Он дёрнулся. — Да? — усмехнулся нервно. — Значит, член и бутылка это всё, что у меня есть? Она не стала спорить. Подняла сумку, перекинула ремешок через плечо. — Пока, Вить. И вышла. Не оглянулась. Дверь захлопнулась — громко, окончательно. Витя застыл. Слова крутились в голове, цеплялись друг за друга. «Душа… душа…» Слова эхом застряли у него в голове.  Он резко сделал ещё глоток, а потом со злости швырнул бутылку в стену. Стекло разлетелось, виски расплескалось по полу. Он откинулся на подушки, сжал волосы пальцами. — Душа ей важна… — прошептал горько. — Ты просто мою не видишь. Дура… Поднялся, прошёл к окну, переступая через осколки, закурил. Ночной город смотрел на него равнодушно, холодно. — Ничего ты так и не поняла, Ева, — сказал он в пустоту. Витя стоял у окна, опираясь ладонью о холодное стекло. Ночной город внизу жил своей жизнью — машины, редкие огни, чужие окна. Всё двигалось, всё дышало. Кроме него. Он сделал затяжку и задержал дым в лёгких дольше, чем нужно. Не потому что хотелось — потому что не хотелось выдыхать. Как будто с воздухом выйдет то, что внутри жжёт. Ушла. Он усмехнулся коротко, без радости. — Ну конечно, — пробормотал он себе под нос. — Как всегда. Перед глазами стояла она. Не та, что минуту назад сказала колкость и хлопнула дверью. А другая. Та, что секунду раньше лежала рядом, с закрытыми глазами, расслабленная, настоящая. Та, у которой дыхание сбивалось не от слов, а от близости. «Ты же чувствовала, — подумал он зло. — Чёрт возьми, ты же чувствовала всё.» Он резко отвернулся от окна и прошёлся по комнате. Наступил на осколок стекла — бутылка так и лежала у стены, разбитая. Не заметил. Даже не поморщился. — Душа ей нужна… — хмыкнул он глухо. — А я, значит, пустой. Он сел на край кровати, уставился в пол. Руки сами сжались в кулаки. «Если бы ты знала, — пронеслось в голове. — Если бы хоть раз дала мне сказать не шуткой, не через постель…» Но он знал: не дал бы. Сам не дал бы. Проще быть грубым. Проще быть тем, кем привыкли его видеть. Тем, от кого не ждут ничего настоящего. Тогда не больно, когда уходят. А сейчас — больно. — Как мальчишка ты Пчёлкин, — сказал он тихо, уже без улыбки. Ева закрыла дверь машины чуть сильнее, чем нужно. Глухой звук ударился о тишину двора и сразу пропал. Она села за руль, положила сумку на соседнее сиденье, уставилась в лобовое стекло. Не заводила. Фонари размывались жёлтыми пятнами. Ночной город смотрел на неё равнодушно — как будто ничего не произошло. Как будто минуту назад не вырвали кусок изнутри. Она глубоко вдохнула. Потом ещё раз. «Держись. Просто доедь домой.» Руки легли на руль — и вдруг задрожали. Сначала едва заметно, будто от холода. Потом сильнее. Ева резко выдохнула и опустила голову, упершись лбом в руль. И вот тут всё рухнуло. Слёзы потекли сами — без разрешения, без предупреждения. Горячие, злые. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не всхлипнуть, но звук всё равно прорвался — тихий, надломленный. — Дура… — прошептала она сама себе. — Какая же я дура… «Почему каждый раз я думаю, что вдруг будет иначе? Почему позволяю ему так со мной?»Слёзы текли, пачкая тушь, капали на руки. Она злилась на себя больше, чем на него. На него — привычно. А на себя — до боли. И тут её накрыло другим. Не обидой. Не злостью. Страхом. «А если он правда чувствует больше, чем показывает? А если я только что ушла от того, кто…» Мысль оборвалась. Ева резко выпрямилась, смахнула слёзы тыльной стороной ладони. — Нет, — сказала она вслух, жёстко. — Нет. Хватит. Она вытерла лицо салфеткой из бардачка, посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные. Чужие. — Он не умеет любить, — произнесла она, будто убеждая себя. — А я не обязана его этому учить. Ключ повернулся в замке. Двигатель завёлся. Машина медленно тронулась с места. Но даже когда двор остался позади, даже когда город поглотил её, внутри всё равно тянуло — тонко, больно. Потому что плакала она не из-за слов. И не из-за боли. Она плакала от понимания, что привязалась. А это — самое опасное, что могло с ней случиться. Ева притормозила на светофоре. Красный свет отражался в лобовом стекле, окрашивая салон в глухой, тревожный оттенок. Машины вокруг нетерпеливо фыркали моторами, кто-то сзади раздражённо посигналил, но для неё мир будто приглушили — звук стал фоном, а настоящее происходило внутри. Мысли снова утянуло назад, в сегодняшний день, в кабинет, где пахло бумагой, табаком и чем-то неуловимо чужим. «Она сидела за столом, привычно склонившись над документами. Почерк ровный, движения выверенные. Работа — единственное, что сейчас держало её в равновесии. Тихий, почти вежливый стук в дверь. — Можно? — голос был спокойный, без нажима. Ева подняла глаза. Фарик. Он стоял в дверях немного неуверенно — редкое для него состояние. Обычно он входил уверенно, с лёгкой улыбкой, будто знал: ему здесь рады. — Да, — кивнула она. Он прошёл, сел напротив. На секунду замолчал, собираясь с мыслями. Ева это заметила. И внутренне напряглась. — Ты подумала над моим предложением? — спросил он наконец. Она поняла: дальше тянуть нельзя. Отложила ручку, выпрямилась. Вдохнула — глубоко, словно перед прыжком. — Прости… — сказала она и слегка покачала головой. — Нет. Слова прозвучали мягко, но окончательно. Без «может быть», без лазеек. Ева встала, подошла к окну, закурила. Смотреть на него сейчас было трудно — слишком честный у него был взгляд. — Ты очень хороший, Фарик, — сказала она, выпуская дым. — Даже слишком для меня. Он нахмурился, но не перебил. Слушал. — Тогда я не понимаю, — ответил он тихо. — Почему нет? Ты ведь мне нравишься. Ева усмехнулась — грустно. — Именно поэтому я и говорю «нет»… Ты будешь отличным мужем. Надёжным. Тёплым. Она отвернулась к окну, будто там могла найти нужные слова. — Но не моим, — добавила она. — Моё сердце уже занято. Тишина повисла плотная, тяжёлая. Фарик встал, подошёл к ней, закурил тоже. Они стояли рядом, не касаясь друг друга, но чувствуя присутствие. Несколько долгих секунд — почти минута. — Пчела дурак, — сказал он наконец негромко. — Раз упускает такую женщину. Ева вздрогнула. Щёки предательски вспыхнули. — Откуда ты… — она обернулась. — Откуда ты знаешь? Он посмотрел на неё внимательно, по-доброму, без упрёка. — Только слепой не заметит, — ответил просто. Он приобнял её — не как мужчина женщину, а как друг, как человек, который искренне желает добра. — Не переживай, — добавил он. — У тебя всё будет хорошо. Я это знаю ! И именно в этот момент дверь распахнулась. — Ева, я тут… Голос Вити оборвался. Картина была слишком ясной. Фарик рядом. Его рука на её плече. Он увидел всё сразу — и сделал выводы быстрее, чем успел подумать. Взгляд стал жёстким, тёмным. В нём было всё: злость, ревность, обида, страх потерять. Он не сказал ни слова. Просто развернулся и ушёл. Дверь хлопнула. Ева опустила голову. Внутри что-то сжалось, защемило. — Я объясню всё ему, — сказал Фарик. Она резко сжала его руку. — Не надо, — тихо попросила. — Пожалуйста.» Гудок сзади вернул её в реальность. Зелёный свет уже горел. Ева моргнула, медленно выдохнула, тронулась с места. Машина плавно влилась в поток, а сердце стучало неровно — слишком быстро. — Мне нужен только ты, Витя, — прошептала она в пустоту салона. И от этой правды стало одновременно легче… и страшнее, чем когда-либо.