Неузнанная

Ева сидела на холодной деревянной лавочке в парке и машинально смотрела перед собой, не фокусируя взгляд. Листва под ногами была уже почти вся мокрая, ноябрьская — тёмная, тяжёлая, как и мысли в её голове. Воздух пах сыростью и металлом аттракционов. Где-то рядом скрипело колесо обозрения, медленно поднимая людей вверх, туда, где ей сейчас быть совсем не хотелось. Фарик ещё не вернулся. Она уже всё проверила — счета, документы, переводы. Чисто. Аккуратно. Без подвоха. Фарик ушёл с другом и двумя покупателями наверх, на колесо. Они звали и её — для надёжности. Ева отказалась сразу и без объяснений. Во-первых, высоты она боялась с детства. Во-вторых… сейчас её мутило даже от резких запахов, не то что от раскачивающейся кабинки на высоте. Ева машинально провела ладонью по животу — жест был осторожный, почти робкий. Она сама ещё не до конца верила, что внутри неё кто-то есть. Не просто страх. Не просто диагноз на бумаге. А жизнь. Её жизнь. И эта мысль одновременно пугала и давала странную опору. Ожидание вытягивало нервы. И, как назло, именно в такие моменты память начинала работать против неё. Утро всплыло внезапно — резко, без предупреждения. «Она тогда шла по коридору офиса, собранная, спокойная внешне. Каблуки отбивали ровный шаг, в голове был список дел, которые нужно закрыть до обеда. Она почти дошла до своего кабинета, когда чья-то рука резко схватила её за локоть и дёрнула в сторону. Боль была мгновенной, но короткой. Витя. Она сразу узнала это движение — властное, уверенное, будто он имел на неё право. — Отпусти, — процедила она и резко выдернула руку. Он стоял слишком близко. Глаза жёсткие, уставшие, злые. — Не сейчас, — сказал он сквозь зубы. — Нам надо поговорить. — Мы уже всё обсудили, Виктор Павлович, — холодно ответила она и попыталась пройти мимо. Не получилось. — Я не закончил, — резко. — Идём.  Он снова схватил её — теперь сильнее — и, не заботясь о том, кто может увидеть, почти втолкнул в свой кабинет. Дверь захлопнулась с глухим звуком, от которого у неё внутри что-то оборвалось. — Пусти, — она дёрнулась. — Синяк будет. — Пущу, если не сбежишь, — резко ответил он. — Выслушаешь. Стой. Слушай. Она замерла. Секунда. Вторая. — Хорошо, — кивнула она коротко. Он отпустил. Ева тут же отошла от него на два шага, будто между ними могла появиться невидимая линия безопасности. Он усмехнулся — неуверенно, с раздражением: — Не бойся. — Я тебя не боюсь, Пчёлкин, — она скрестила руки на груди. — Говори. Витя почесал затылок — жест старый, выдающий. Так он делал всегда, когда не знал, как сказать главное. Подошёл к столу, машинально взял сигарету, щёлкнул зажигалкой. Затянулся — и тут же поморщился, будто обжёгся собственной мыслью. Быстро затушил окурок. «Чёрт. При ней же нельзя.» Он сделал шаг к Еве. Уже не напирая — осторожно, почти примирительно. — Слушай… — голос стал тише, ровнее. — Мы найдём хорошего врача. Даже лучшего. Всё сделают аккуратно. Без боли. Ты даже не почувствуешь. Он говорил это как сделку. Как выход. Как единственный способ вернуть контроль.  Ева медленно приподняла бровь. — Ты сейчас серьёзно? — Более чем, — кивнул он. — Ты даже не вспомнишь об этом через месяц. — Об этом? — она усмехнулась. — Или о ребёнке? Он отвёл взгляд. Ева медленно усмехнулась — не весело, а так, будто внутри что-то окончательно треснуло. — Ты сейчас мне предлагаешь аборт и думаешь что я соглашусь? — спросила она спокойно. Витя отвёл взгляд. Всего на секунду — но она это заметила. — Я предлагаю решение, — ответил он. — Пойми… я хочу от тебя детей. Но потом. И… своих. Последнее слово он сказал глухо — и его взгляд сам собой скользнул к её животу. «Глупо. Там ещё ничего нет. А мне кажется — уже смотрит на меня.» — Я не знаю, чей он. В комнате повисла тишина. — Повтори, — тихо сказала Ева. — Я не знаю, — упрямо. — У нас всё было под контролем. Значит… — Значит, ты решил, что я сплю со всеми подряд? — её голос был удивительно спокойным. — Я не знаю, с кем ты была, — сорвался он. — После меня. До меня. Вообще! Ева тихо рассмеялась. Холодно. Без радости. Он пытался держаться. Правда. Но бессонная ночь, это проклятое «беременна», её спокойствие — всё это ломало его изнутри. — Я просто… — он провёл рукой по лицу. — Я не могу быть уверен… Ева, — он сделал шаг к ней. — Я не хочу чужого ребёнка. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и грязные. Ева больше не смеялась. Она посмотрела на него внимательно, долго — будто запоминала. — Всё, — сказала она тихо. — Этого достаточно… Пошёл ты, Пчёлкин, — добавила спокойно. — Думаю, дорогу сам найдёшь. Он сжал челюсть. — Не делай из меня врага. — Ты уже сделал, — спокойно сказала она. — Сам. Она развернулась. — Если ещё раз схватишь меня за руку. Я закричу. И ты знаешь, мне поверят. Она развернулась и вышла. Без хлопка дверью. Без слёз. Без крика. А он остался стоять посреди кабинета с чётким пониманием: он только что сказал то, чего уже никогда не сможет забрать назад.» Вот и сейчас она сидела и думала об этом. Лавочка была холодной, ноябрьской, краска на спинке облупилась, под ногами шуршали мокрые листья. Где-то вдали смеялись дети — слишком громко, слишком не к месту. Ева смотрела перед собой, но не видела ни аллей, ни фонарей, ни медленно крутящегося колеса обозрения. Всё это проходило мимо, как фон. В голове снова и снова прокручивались его слова. Не крик. Не пощёчина. Именно слова — самые больные, самые точные удары. «Я не знаю, чей он». «С кем ты там ещё была». Она не злилась. Даже не обижалась — этот этап будто уже прошёл. Осталась усталость. Тихая, глубокая, такая, от которой не хочется ни кричать, ни плакать. Только сидеть и дышать.  Она положила ладонь на живот — почти неосознанно, будто проверяя, что это всё ещё правда. Что это не сон, не ошибка, не чья-то злая шутка. — Я не буду ничего тебе доказывать, — тихо сказала она сама себе. Говорить что-то Вите? Объяснять? Клясться? Нет. Любовь не требует экспертиз. Доверие не строится на допросах. А если человек уже решил видеть в тебе виноватую — никакие слова не спасут. Она слишком долго была сильной для всех. Для Саши, для Фарика, для всей этой мужской игры, где чувства — слабость, а контроль — валюта. Но сейчас сила была в другом. В молчании. В отказе оправдываться. В праве просто быть. «Если он не верит — это его выбор. Если боится — тоже его.» Она свой уже сделала. Она уже решила что дальше делать будет. Ева глубоко вдохнула холодный воздух, выпрямила спину и посмотрела на колесо обозрения. Оно медленно опускалось вниз. Значит, скоро Фарик вернётся. Значит, дело почти закончено. А у неё — только начинается. Ева увидела, как кабинка медленно опускается вниз. Та самая. Она узнала её сразу — по номеру, по покачиванию, по силуэту внутри. Сердце почему-то сжалось, но она списала это на усталость и нервы. Она поднялась с лавки и пошла навстречу. — Ну наконец, — пробормотала она, ускоряя шаг. Кабинка остановилась. Металл глухо щёлкнул. Ева подошла ближе, протянула руку к дверце и уже собиралась улыбнуться — так, как всегда улыбалась Фарику. — Ну что, всё… — начала она. Дверца открылась. И время сломалось. Улыбка исчезла мгновенно. Не медленно — обрушилась. Ева замерла, будто её выключили. Мир стал глухим, плоским, чужим. Слишком резкий, металлический запах в носу. В кабинке было неправильно всё. Друг Фарика сидел, завалившись набок, глаза смотрели в никуда. Его рука безвольно свисала, пальцы уже не держали ничего. А Фарик… Фарик был напротив. Слишком неподвижный. Слишком тихий. Его взгляд был пустым — таким не смотрят живые. Ева не закричала. Воздух просто исчез. Не образно — буквально. Грудь застыла, лёгкие отказались работать. В ушах зазвенело. — Ф… — звук не вышел. Кто-то рядом ахнул. Кто-то закричал. Кто-то побежал звать охрану. Для Евы этого не существовало. Она не помнила, как спустилась по лестнице. Не помнила, как бежала. Ноги двигались сами, как у куклы с оборванными нитями. Машина. Дверь. Сиденье. И только когда она захлопнула дверь и осталась одна — тишина рухнула на неё всей тяжестью. — Фарик… — вырвалось шёпотом. А потом накрыло. Ева закричала — резко, разрывающе, так, будто боль рвёт изнутри. И тут же зажала себе рот ладонью, до боли, до синяков, чтобы не слышали. Чтобы не стало реальнее. Слёзы хлынули сами. Руки тряслись. Грудь сводило спазмом. Фарика убили.  Эта мысль наконец прорвалась — короткая, сухая, окончательная. Без «может быть». Без «показалось». Тело трясло. Зубы стучали. Глаза жгло так, будто их облили кипятком. — Нет… нет… — шептала она, не слыша собственного голоса. Перед глазами снова и снова вставало лицо Фарика. Его улыбка утром. Его спокойный голос. Его уверенность, что «всё будет нормально». «Я же сказала тебе не лезть… Я же знала…» Вина накрыла резко, тяжёлой волной. Если бы она пошла с ними. Если бы отказалась. Если бы… Он был жив ещё 15 минут назад. Говорил. Улыбался. Обещал. А теперь — пустота. Ева согнулась, прижавшись лбом к рулю. И впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно. За то, что она теперь слишком много знает.  И за то, что теперь она — следующая линия в этом черновике. В офисе стоял привычный гул. Табачный дым висел под потолком мутным облаком, окна были приоткрыты, но легче от этого не становилось. На столе у Саши лежали разложенные схемы, папки, чьи-то пометки карандашом. Мужики спорили, перебивали друг друга, говорили громко — как всегда, когда обсуждали новое дело. — Значит, берём через третьих, — Саша ткнул пальцем в бумагу. — Без лишних глаз. — Поздно, — хмыкнул Космос. — Кощей, бы всё равно полез напрямую. Валера, откинувшись на спинку стула, как бы между делом бросил: — Кстати… надо было сегодня с Фариком парней послать наших.  Саша усмехнулся криво, без веселья: — Фарик сейчас в обиде. Я ему чётко сказал наркоту через нас не веду. Хоть тресни. — Дурак ты, Саня, — Космос покачал головой. — Надо было соглашаться. Деньги-то чистые. — Деньги грязные, — отрезал Саша. — И пахнут плохо. Только один человек за столом будто отсутствовал. Витя. Он сидел, упершись локтями в колени, сигарета тлела между пальцами, пепел давно уже не стряхивался. Слова проходили мимо, как шум дождя за стеклом. Он слышал голоса, но не смысл. Беременна. Это слово билось в голове, как молоток. Ева. Ребёнок. Он хотел от неё детей. Всегда хотел. Но своих. Когда будет уверен. Когда не будет этой проклятой тени — Фарика, его улыбок, её ответных взглядов, флирта, смеха. А если она правда… А если не от меня? Мысль была ядовитой, но выкинуть её он не мог. Утро всплывало перед глазами снова и снова. Его слова про врача. Про «сделают аккуратно». Как она на него посмотрела — холодно, окончательно. И ушла. «Я был не прав, — признал он впервые честно. — Но я просто… запутался.» — Пчела, — голос Саши ворвался резко. — Ты вообще с нами? Витя вздрогнул, затянулся, выдохнул медленно: — Да. С вами. Саша кивнул, потом повысил голос: — Люда! Позови Еву ко мне. Прошло меньше минуты. Люда заглянула в кабинет осторожно, будто уже чувствовала неладное. — Александр Николаевич… — она замялась. — Евы нет. Саша нахмурился: — В смысле нет? — Она уехала. Час назад. Сказала, что по делам… и что не знает, когда вернётся. Тишина в кабинете стала плотной. — Что значит «не знает»? — Саша повысил голос. — Куда уехала? Люда пожала плечами: — Не сказала. Саша выругался сквозь зубы. Космос тут же подлил масла: — Я тебе говорил, Саня. Эта девка ещё подставит. Свалила куда захотела без слова. Саша резко повернул голову к Вите: — Пчела. Где Ева? Витя криво усмехнулся: — А я ей что, нянька? Саша уже набирал номер. Гудки. Длинные. Пустые. — Твою мать… — он сбросил. — Не отвечает. — Фарик творит что хочет, — зло бросил Саша. — Теперь ещё и эта… Телефон зазвонил резко, пронзительно. Саша глянул на экран и сразу рявкнул: — Ева, где тебя черти носят?! Но уже через секунду лицо его изменилось. — Что?.. — голос сел. — Подожди… что ты сказала? Он замер. Витя насторожился мгновенно. — Дай сюда, — он выхватил телефон. — Ева, — его голос стал жёстким, собранным. — Где ты? На том конце был плач. Тихий, надломленный. — Фарика… — Ева захлёбывалась словами. — Его убили. У Вити будто выбили воздух из лёгких. — Где ты сейчас? — спросил он медленно. — Мы… я в парке… он пошёл передать… я ждала… а потом… — голос сорвался. — Его убили… Витя закрыл глаза на секунду. Потом резко: — Те, кто заказывал товар, тебя видели? Тишина. — Ева! — он повысил голос. — Да… — выдохнула она. — Видели. Саша наклонился к телефону, почти крича: — Немедленно в офис! Сейчас же! Пока тебя там не прикончили! Витя повторил тем же тоном, не оставляющим выбора: — Слышишь меня? Едь сюда. Прямо сейчас. Ни шагу в сторону. — Хорошо… — прошептала она. Он сбросил. В кабинете стояла гробовая тишина. Космос первым нарушил её: — Вот и доигрались… Саша медленно опустился в кресло: — Если её видели… это плохо. Витя молчал. Челюсти были сжаты так, что заходили желваки. Теперь в его голове было только одно:!«Если с ней что-то случится — я сожгу всё. И всех.» И впервые за долгое время он понял ясно и без сомнений: страх потерять Еву оказался сильнее любых подозрений. Как только Ева переступила порог офиса, всё будто взорвалось. Она ещё не успела толком закрыть за собой дверь, как Саша оказался перед ней — резко, почти налетев. Лицо перекошено, глаза злые, голос сразу на повышенных. — Какого чёрта ты вообще с ним попёрлась?! — заорал он. — Ты что, совсем без мозгов?! Ева даже не вздрогнула. Просто смотрела на него — пусто, устало. Взгляд был стеклянный, будто она всё ещё не здесь, а там… у колеса обозрения. Перед глазами снова и снова вставало лицо Фарика — неподвижное, чужое, с этой страшной дырой во лбу. Она медленно покачала головой. — Его… убили, — сказала тихо, почти шёпотом. — Если бы я села с ними… меня бы тоже. Саша замер на секунду, будто слова не сразу до него дошли. Потом ярость снова накрыла. — Да ты вообще понимаешь, что творишь?! — он шагнул ближе и резко схватил её за плечи, встряхнул. — Очнись, Ева! Очнись! Её голова качнулась, но в глазах по-прежнему была только боль. Ни слёз, ни истерики — будто всё уже выгорело. Витя стоял чуть в стороне. Не подходил. Не вмешивался. Смотрел исподлобья, сжав челюсти. Он видел, как Саша трясёт её, и внутри всё рвалось — подойти, оттолкнуть, закрыть собой. Но он не сделал ни шага. «Не сейчас. Не при всех.» — Ты хоть понимаешь, — Саша почти кричал, — что тебя тоже сейчас могут убрать?! Ева наконец подняла на него взгляд. В голосе не было страха — только усталая, холодная уверенность. — Если бы хотели… уже убили бы, — сказала она. — Они знали, где я его жду. Знали, что я рядом. Саша стиснул зубы. Резко отпустил её, будто обжёгся. — Чёрт… — выругался он и зло оттолкнул её в сторону. — Люда, забери её. Успокой. Приведи в чувство. Люда тут же подошла, осторожно взяла Еву под руку. Та пошла сама — медленно, на ватных ногах. Саша уже разворачивался к кабинету. — Все ко мне, — бросил он парням. — Быстро. Валера, Космос, остальные молча двинулись за ним. Нужно было решать — срочно, жёстко. Кто стрелял, кто заказал, что делать дальше. Витя задержался на секунду. Посмотрел вслед Еве. Она шла, слегка сгорбившись, будто на плечи разом навалили слишком много. «Она одна сейчас, ты ей нужен» — ударило в голову. Он резко выдохнул и пошёл за Сашей. Потому что теперь это было уже не просто «дело». Когда Ева наконец немного пришла в себя, её отвели в кабинет Саши. Она села не сразу — будто не доверяла собственным ногам. Потом всё-таки опустилась на край стула, выпрямила спину, как привыкла делать на допросах и серьёзных переговорах. Старый рефлекс: держаться. Даже сейчас. Лицо спокойное — слишком спокойное для того, что она только что пережила. Голос у неё был ровный. Слишком ровный. Таким говорят люди, которые боятся сорваться, если позволят себе хоть одну лишнюю эмоцию. Она рассказала всё. По порядку. Как Фарик пришёл к ней вчера — взвинченный, но уверенный, как будто хотел доказать и ей, и себе, что всё под контролем. Как говорил шёпотом, будто стены могли услышать. Как просил помочь и никому не говорить, особенно Саше. Как она проверила документы, счета, людей — всё было чисто, без зацепок. Как отказалась ехать с ними но упустила момент почему не поехала.  Когда она дошла до момента ожидания, её пальцы незаметно сжались сильнее. — Я сидела на лавочке… — сказала она и на секунду замолчала, словно снова увидела ту картину. — Смотрела, как колесо крутится. Думала, быстрее бы уже. Она описывала всё чётко: как остановилась кабинка, как она подошла. Про кровь она сказала один раз. Без подробностей. Этого было достаточно. Про нож в шее — коротко. Про Фарика — тише всего. — Он… смотрел прямо перед собой, — сказала она. — Но будто уже не видел. Когда она закончила, в кабинете стало так тихо, что было слышно, как где-то в коридоре щёлкнули часы. Витя стоял у окна. Спиной ко всем. Он курил одну сигарету за другой, даже не затягиваясь толком, и время от времени делал глоток из бутылки. Не чтобы напиться — чтобы не чувствовать. Каждое её слово отзывалось у него внутри глухим ударом. Он злился. На Фарика. На неё. На себя. И больше всего — на то, что всё это происходит именно сейчас. Космос сидел на диване, упершись локтями в колени. Он молчал, но взгляд был тяжёлый, расчётливый. Он уже мысленно прокручивал варианты: кто, зачем, кому выгодно, кого придётся убирать дальше. Саша сидел в кресле, не двигаясь. Только пальцы время от времени сжимались и разжимались. Он не перебивал — знал, что сейчас любое слово может сломать её окончательно. Валера первым нарушил тишину. Встал, налил виски, подошёл к Еве и протянул стакан. — Выпей, — сказал негромко. — Полегче станет. Ева посмотрела на янтарную жидкость. На секунду ей показалось, что если она сейчас сделает глоток — всё рухнет. Слёзы, крик, истерика. Она покачала головой. — Нет. Витя усмехнулся резко, почти зло. Даже не повернулся. — Дура. Мозгов совсем нет… Додуматься пойти передавать дурь. Хотя… — он усмехнулся криво. — Ради этого Фарика. Он повернул голову чуть в сторону, но всё ещё не смотрел на неё. — Чуть бы жизни не лишилась. В комнате что-то хрустнуло — не звук, а ощущение. Эти слова повисли в воздухе. Как плевок. Как удар. Ева не вздрогнула. Не ответила. Она медленно поднялась, опираясь ладонью о стол, словно каждая мышца давалась с усилием. — Я поеду домой, Саш. Саша посмотрел на неё внимательно, будто хотел убедиться, что она вообще держится. — Я отправлю ребят, — сказал он спокойно. — Пусть проводят. И подежурят возле квартиры. Ева кивнула. Механически. — Мне всё равно сейчас, Саш. Она вышла. Тихо. Без хлопка дверью. И только когда дверь закрылась, стало ясно, что вместе с ней из кабинета ушло что-то живое. Саша резко повернулся к Вите: — Ты чё творишь? — Хватит уже этого фарика приплетать. Он ей друг… был. Между ними дружба была, понял? Витя не ответил. Он сделал ещё один глоток, глубоко затянулся. И ребёнок, — пронеслось в голове. Эта мысль снова ударила, как током. Дым медленно растворился в холодном воздухе. А внутри у него впервые появилось не злость — а тяжёлое, вязкое чувство вины, от которого не спрячешься ни алкоголем, ни сигаретами. Практически всю ночь Ева не спала. Она стояла у окна, босая, в тонкой рубашке, обхватив себя руками, будто так могла удержать рассыпающийся мир. За стеклом редкие фонари резали темноту жёлтыми пятнами, где-то далеко проезжали машины — жизнь шла, не замечая, что у неё внутри всё уже по-другому. Она ждала. Не знала толком — чего или кого. Но сердце раз за разом делало один и тот же глупый, упрямый оборот: а вдруг приедет. Витя. Хотя умом она понимала — не приедет. После тех слов, после этого взгляда, в котором не было ни веры, ни доверия. Он не принял их ребёнка. И этим перечеркнул слишком многое. Решение она приняла ещё тогда. В тот самый день. Сначала помочь Фарику. Сделать то, что позволит уйти — тихо, без скандалов, без сцен. Она медленно положила ладонь на живот. Пока ещё почти плоский, но уже не пустой. — Прости, — тихо сказала она, не зная, кому именно. — Я старалась… Ева знала себя. Она не выдержит находиться с Витей в одном помещении. Не выдержит его взглядов — чужих, колючих, подозрительных. Не выдержит момента, когда живот станет заметен. Когда начнутся шёпоты. Догадки. Полувопросы. Она не хотела быть сильной рядом с ним. А слабой — тем более. И всё же этой ночью она ловила каждый звук во дворе. Каждую машину. Каждый шаг. Приедь, — просила она мысленно. Не оправдываясь. Не объясняя. Просто… будь. Но ночь ушла. Наступило утро. И вместе с ним — реальность. В офис она приехала раньше обычного. Нарочно. Не хотела пересекаться с Витей. Ни взглядом. Ни словом. В приёмной было тихо. Только Саша. Он сидел за столом, помятый, с серыми тенями под глазами, будто тоже не спал всю ночь. Ева подошла и села рядом, неофициально, по-домашнему. — Ты тоже не спал? — тихо спросила она. Саша медленно покачал головой. — Нет. — помолчал секунду, потом добавил уже серьёзнее, — Сегодня вечером улетаю. На родину Фарика. Нужно… передать тела. Ева опустила взгляд. В груди сжалось. — Может, не стоит?.. — почти шёпотом. Саша усмехнулся горько, без радости. — Должен. Иначе подумают, что это я. А мне сейчас лишние тени не нужны. Она кивнула. Понимала. В их мире такие вещи не обсуждаются — их просто делают. Несколько секунд они сидели молча. Потом Ева глубоко вдохнула, будто ныряла, и достала из сумки лист бумаги. Аккуратно положила его на стол и подтолкнула к Саше. Он взял его рассеянно… Но уже через пару секунд нахмурился. Прочитал. Медленно поднял глаза. — Это что значит? Ева покачала головой. Саша потянулся и взял её руку в свою — крепко, по-братски. — Если это из-за вчерашнего… — сказал он тихо. — Я наорал не со зла. Из страха. Ты же понимаешь. — Нет, Саш, — так же тихо ответила она. — Не из-за этого. Он нахмурился сильнее. — Из-за Пчёлкина? — Нет. Она подняла взгляд и впервые посмотрела ему прямо в глаза. Там была боль. Не истерика. Не просьба. А решение, уже принятое и выстраданное. — Прошу тебя, Саш. Я всё равно завтра не приду. Я хочу быть честной с тобой… но причину сказать не могу. Пожалуйста. Не спрашивай. Он долго смотрел на неё. И понял — если надавит, сломает её окончательно. Саша молча кивнул. Потом встал и обнял её. Крепко. Надёжно. — Ты всегда можешь вернуться, — сказал он уверенно. — Хоть завтра. Хоть через год. Эти двери для тебя всегда открыты. Ева улыбнулась — устало, но искренне. — Ты мне стал тем братом, которого у меня никогда не было… даже больше, чем Артур, — призналась она. Саша усмехнулся и мягко ответил: — А ты для меня как младшая сестрёнка. Она ещё раз обняла его и ушла, не оглядываясь. Саша остался один. Откинулся на спинку кресла, устало потер лицо и тяжело вздохнул: — Что же вы творите… Он имел в виду их обоих. И Витю. И Еву. Потом взял телефон, набрал номер. — Пчела, — сказал сразу, как только ответили. — Ты где сейчас? Приезжай срочно в офис. В его голосе уже не было ни злости, ни иронии. Только тревога. Витя гнал в офис так, будто за спиной горел асфальт. Он почти не спал. Вернее, тело вроде бы лежало, но мозг не выключался ни на минуту. Полночи он простоял во дворе Евы дома. Сидел в машине, заглушив мотор, и смотрел на её окна. Свет за шторами то гас, то снова загорался — значит, не спит. Как и он. Он хотел выйти. Подняться. Позвонить. Сказать хоть что-нибудь — глупое, неровное, неуместное. Но каждый раз, когда тянулся к ручке двери, в голове всплывали его собственные слова. «Я не знаю, чей это ребёнок». И он оставался в машине. Потому что боялся. Боялся окончательно добить то, что ещё, возможно, дышит. А потом позвонил Саша. И Витя сорвался. В офис он влетел, как ураган. Даже охрана не успела толком среагировать. Шёл быстро, широко, не оглядываясь — прямо к кабинету Саши. Саша стоял у окна. Курил. Смотрел куда-то мимо города, будто там был ответ. — Чё за срочность такая? — Витя говорил резко, но в голосе уже сквозила усталость. — Я ночь не спал. Саша не обернулся. — Это видно, — бросил он. — Почитай. Он кивнул на стол. Витя нахмурился, подошёл, взял лист. Первые строки — обычные. Формальные. Но чем дальше он читал, тем сильнее внутри что-то сжималось, будто рёбра медленно стягивали металлическим обручем. Заявление. Увольнение. По собственному желанию. Руки чуть дрогнули. Он медленно опустил лист. — И ты… — голос вышел глухим, с примесью злости, — Ты вот так… просто её отпустил? Саша усмехнулся без радости и наконец повернулся. — А что, Пчела? Надо было к батарее пристегнуть? Он сделал шаг ближе, голос стал жёстче: — Чё ты натворил? Витя усмехнулся, достал сигарету, закурил. — Ну да, конечно. Я тут главный злодей. Саша посмотрел прямо. — А ты не думал, что так и есть? Повисла пауза. Витя затянулся, отвёл взгляд. — Пришла она ко мне два дня назад, — сказал он тихо. — Говорит: беременна. От меня. А я что, дурак, Саня? У нас всё под контролем было. Таблетки она при мне пила. Я подумал… ну не может быть. — И ты ей это сказал? — тихо спросил Саша. Витя пожал плечами. — Я сказал, что не знаю, чей это ребёнок но не мой. Саша медленно выдохнул дым. — Ты понимаешь, что ты сказал женщине, которая носит твоего ребёнка? Витя резко вскинулся: — А если не моего?! — А если твоего? — жёстко перебил Саша. — Ты вообще это допускал? Витя замолчал. — Таблетки, не гарантия, — продолжил Саша уже спокойнее. — Ты взрослый мужик. Ты это знаешь. Раз в год, Пчела, и палка стреляет. Витя усмехнулся горько, выпуская дым. — Ага… — он прищурился. — И Фарик тут вообще ни при чём, да? Смешок вышел кривой, злой, больше похожий на защиту, чем на иронию. Саша сел напротив. Смотрел прямо, не уходя взглядом. — Не было между ними ничего.  Витя замер. — Мне Фарик сам сказал, — продолжил Саша спокойно. — Сказал, что она его отшила. Жёстко, но честно. Сказала, что любит тебя. Тебя, Витенька. В кабинете повисла тишина. У Вити в голове будто щёлкнуло. Все куски вдруг сложились. И от этого стало не легче — наоборот, больнее. Он понял, насколько сам всё разрушил. — Идиот… — выдохнул он себе под нос.  Витя опустил голову. Провёл рукой по лицу. — Я всё испортил… — тихо. — Сам. Своими руками. Саша вздохнул, потер переносицу. — Ей-богу, как дети. Витя резко встал. Стул скрипнул по полу. — Я поехал, — коротко сказал он. — Куда? — спросил Саша, хотя уже знал ответ. Витя не обернулся. — За ней. Уже в дверях Саша бросил ему вслед, тихо, почти по-братски: — Давай, Пчела… Не подведи. Дверь закрылась. А в кабинете ещё долго висело ощущение, что если он сейчас не успеет — второго шанса не будет. Витя звонил уже, наверное, минут десять. Сначала терпеливо. Потом — чаще. Потом — с остервенением, будто звонок мог пробить бетонную дверь. Тишина. Он постучал. Сдержанно. Пауза. Постучал сильнее. — Ева, открой, — голос сорвался, стал хриплым. — Я знаю, что ты дома. Он ударил ладонью по двери ещё раз. И ещё. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли путались. И вдруг — щелчок. Открылась соседняя дверь. На пороге стояла старушка в халате, с недовольным лицом. — Хватит уже грохотать, — проворчала она. — Ушла она. Давно. Витя замер. — Как… ушла? — глухо переспросил он. Старушка прищурилась, разглядывая его. — А ты кто ей будешь? — Муж… — он запнулся, но тут же упрямо добавил: — Будущий. — Ну вот, будущий, — фыркнула она. — А она ушла и всё. Ключи мне оставила, сказала присмотреть за квартирой. И ушла. Даже «до свидания» не сказала. — Куда ушла? — Витя уже не слушал ворчание, его интересовало одно. — Да чёрт её знает, — махнула рукой старушка. — Не докладывалась. Дверь захлопнулась. Витя ещё секунду стоял, глядя в пустой коридор, будто надеялся, что дверь Евы сейчас откроется сама. Не открылась. Он резко развернулся и почти бегом спустился по лестнице. Вышел во двор. Холодный воздух ударил в лицо, но не отрезвил. Он сел на скамейку у подъезда. Опустил голову, упёрся локтями в колени. — Ты сам всё испортил… — тихо сказал он вслух, будто признавался кому-то. — Сам. Достал телефон. Набрал её номер. «Абонент вне зоны действия сети». Он стиснул зубы. Набрал ещё раз — будто со злости. То же самое. Витя выдохнул, быстро пролистал контакты и набрал другой номер. — Найди мне машину, — сказал сразу, без приветствий. — Срочно. Где она сейчас. Всё, что есть. Он отключился, сунул телефон в карман и пошёл к своей машине. И вдруг остановился. Недалеко от дома, под фонарём, стояла её машина. Та самая. Аккуратно припаркованная, будто она просто вышла на пять минут. Витя замер. — Значит… — пробормотал он. — Значит, просто исчезла. Без машины. Без телефона. Без объяснений. Он снова вытащил телефон, пальцы дрожали. — И ещё, — сказал он в трубку, когда ответили. — Найди человека. Мне плевать как. Найди. Он отключился и остался стоять посреди двора, чувствуя, как внутри растёт тяжёлое, липкое чувство — не злость и не ревность. Страх. Настоящий.