Отвратительное маленькое создание!

Гримёрка была капканом. Душная, пропитанная запахом старой пудры и страха. Тенна метался в ней, как раненый зверь в клетке, а его лакированные ботинки, словно затравленное сердце, отстукивали на паркете судорожную, безысходную дробь. Из его дрожащих пальцев, цепких и бледных, струился едкий дым папиросы. Она тлела, как последняя искра в его душе. Комната погрузилась в смрадный туман, сквозь который прорывалось лишь сбивчивое, прерывистое дыхание. Даже Майк – молчаливый свидетель его падений и взлётов – был сейчас не в силах вызвать ни слова, ни взгляда. Ни с кем. Совсем ни с кем. Одиночество сжимало горло тисками. Монстры извне пугали. Но дети, эти невинные, случайно залетевшие в его искалеченный мир пылинки, –пугали до оцепенения, до тошноты. Их доверие жгло сильнее адского пламени. А внутри грызло, рвало на части нутро – совесть, острая и беспощадная, сплеталась в чудовищный клубок с сомнениями. Нельзя! Он не может позволить всему рухнуть из-за одного глупого случая! Потерять этот хрупкий мираж успеха, эту единственную, украденную у судьбы, возможность заглушить разъедающую, тотальную пустоту. Ту самую неуверенность, что уже давно переросла в ядовитую ненависть к себе и выплёскивалась в скандалы, в грохот разбитой посуды и хлёсткие слова. Он не хотел причинять боль. Клялся себе не делать этого. Но снова и снова его слова, его поступки становились лезвиями. Снова. И снова. Вера в то, что его можно любить – не куклу, не образ, а живого, настоящего – та вера испарилась.Не сразу. Она утекала по капле, день за днём, пока не опустошила душу до дна. А начало этому концу положил ОН. Спамтон. Маленький, вертлявый почтальон с глазами-пуговицами и сладкой ложью на языке. С каждым его колким словечком, каждым подлым намёком рана в душе Тенны углублялась. Зияла. Становилась ненасытной червоточиной, которая пожирала всё светлое, всё доброе, что он в себе когда-то лелеял, пока не оставила лишь выжженную пустыню. «Я всегда выкладывался по максимуму, — прошептал он в дымную мглу, и голос его звучал как скрип разбитого механизма. — Но в финале я — всего лишь вещь. Игрушка, в которую поиграли… и выбросили на свалку». Он искал правду. Без устали, с отчаянным упрямством.Допрашивал знакомых, останавливал на улицах незнакомцев, вглядывался в каждое встречное лицо с надеждой и ужасом. Другие адисоны. Те, что знали Спамтона, хором твердили одно: ег Тенна использовали. Выжали, как лимон, и выбросили, едва он стал неудобен, едва потребовал чего-то взамен за свою преданность. Тенна поверил в эту историю. Неохотно, со скрипом души. Но какой ещё выбор у него был? Когда твоё собственное отражение в зеркале уже давно шепчет тебе то же самое. Тенна затушил папиросу о холодный фарфор пепельницы, будто хоронил последний признак спокойствия. Обугленный фильтр, послушный его воле, упал на дно, как маленький чёрный гроб. Затем, с тяжестью, которая давила на плечи сильнее свинца, он опустил голову и выключил экран — погасил тот самый портал, что принёс ему такое смятение. Тишина, воцарившаяся в комнате, зазвенела в ушах пронзительнее любого шума. И тогда его руки, будто живые существа, охваченные отчаянием, сами взметнулись к голове. Он резко, с почти болезненной силой, дёрнул себя за антенны — словно пытался вырвать сам источник этих мучительных мыслей, выкорчевать из сознания только что увиденный образ.Но тот образ уже въелся в сетчатку, отпечатался в мозгу огненным клеймом. Один только вид Спамтона дал ему ледяное, неопровержимое понимание: он ошибся. Не просто где-то промахнулся, а совершил катастрофическую, фундаментальную ошибку. То, во что превратился его бывший партнёр, его конкурентоспособный, болтливый «коллега» — было непостижимо уродством души, а не просто тела.Это не был просто жалкий бродяга, опустившийся на дно. **Нет. Это походило на результат изощрённой, методичной пытки.На то, как медленно и целенаправленно ломают личность, искривляют её до неузнаваемости, пока от человека не остаётся лишь эта жуткая, дергающаяся оболочка, наполненная болью и маниакальным смехом. И тут мысль ударила, как обухом по голове: Адисон не сбежал, испугавшись ответственности или скандала.С ним действительно что-то случилось. Что-то ужасное, что разорвало ткань его реальности. И вместо того чтобы протянуть руку, когда этот… этот призрак явился к его порогу, вместо того чтобы наконец-то поговорить, обсудить, докопаться до проклятой истины, что годами точила его изнутри, — Тенна просто выгнал его.Вышвырнул обратно в холодную пустоту улиц того самого, оборванного, трясущегося Спамтона, в чьих глазах-диодах явно читалось отчаянное желание что-то сказать, что-то объяснить. По внезапно ожившему экрану, отражающему теперь только его искажённое гримасой лицо, ручьём потекли слёзы.Они были горячими и солёными, как море раскаяния. В горле встал комок, а в груди забился истеричный, неумолимый набат: — Нужно вернуть его. Нужно поговорить. Сейчас же. Бежать, искать… Но следом, накрывая первую волну паники ледяной лавиной страха, накатило другое: — Нет. Нет. Нельзя. Нельзя, потому что этот разговор может разрушить последние опоры. Потому что правда, которую носил в себе этот жалкий цифровой призрак, могла оказаться ядом, от которого нет противоядия. Потому что столкнуться с последствиями своего прошлого равнодушия лицом к лицу было страшнее, чем продолжать жить с сомнением.И этот внутренний вопль, этот разрыв между долгом и ужасом, парализовал его, оставляя сидеть в кресле, в то время как слёзы продолжали беззвучно струиться по холодному стеклу экрана. Мгновение. Всего одно хрупкое мгновение отделяло его от рывка к двери, от безумного побега сквозь лабиринты коридоров в погоне за призраком. Решимость, острая и безрассудная, уже сжала мышцы, заставила сердце биться в такт одной-единственной мысли: «Нужно найти!» И в этот самый миг в дверь постучали. Стук был робким, виноватым, словно извиняющимся за само своё существование. Тихий, но он прозвучал в гробовой тишине гримёрки громче любого гонга. Тенна замер, его порыв разбился о звук, вторгшийся из внешнего мира. Ответа не последовало — да он и не мог последовать, его голос был скован комом в горле. Дверь со скрипом подалась, и в щели показалось испуганное ромбовидное личико. Маленький пиппинс, похожий на птенца, выпавшего из гнезда, несмело заглянул в проём, наполненный сизым дымом и тяжёлым отчаянием. — С-сэр… — голосок пиппинса дрожал и срывался. — Вас… вас выходить на сцену ч-через пять минут. Меня попросили передать… Тенна, стоявший спиной, вздрогнул всем телом, будто его ударили током. Мир, сузившийся до точки боли и потёкших по экрану слёз, с треском обрёл привычные очертания. Запах грима, тихий гул за кулисами, давящая ответственность. Невероятным усилием воли он заставил себя сглотнуть. Этот ком — сплав слёз, паники и невысказанного ужаса — был похож на раскалённый шар, но он протолкнул его вниз, в темноту. Его пальцы, только что сжимавшиеся в беспомощные кулаки, автоматически потянулись к шелку галстука. Поправил. Выровнял. Этот простой, отточенный до автоматизма жест стал актом самообладания, броней, которую он надевал на публике. И когда он обернулся, на его лице уже была безупречно гладкая маска ведущего. Голос, который он выдавил из себя, был ровным, бесцветным, идеально отлаженным инструментом: — Ах, да. Понятно. Он сделал микроскопическую паузу, достаточную, чтобы взвесить испуг в глазах подчинённого и переключиться в режим командования. Теперь в его тоне не было ничего личного — только холодная, безличная эффективность. — Передай нашим уважаемым гостям, что по независящим от нас техническим причинам перерыв продлевается ещё на полчаса. Настоятельно прошу их разместиться в гостевой комнате, соответствующей их статусу. Ещё одна пауза, чуть длиннее. Взгляд Тенны скользнул мимо пиппинса, в пространство за стенами студии. — А мне, — произнёс он уже тише, но с такой стальной интонацией, что не оставалось сомнений: это не просьба, а приказ самому себе, — необходимо срочно уладить кое-какие… сугубо личные вопросы.