апология безверующего

I.

      мог ли он утверждать, что когда-либо был беззаботен? отнюдь. пребывая в неустанном поиске, пытливый ум побуждал его ставить под сомнение всё, что для прочих являлось непреклонной истиной. там, где есть место сомнению, для покоя его не остаётся – анаксагор убедился в этом, ещё будучи юнцом.       и всё же, в те вдохновлённые лета жажда познания оставляла его полным жизнеутверждающей силы. он редко сталкивался с разочарованием в своих исследованиях: собственное могущество мнилось таким же реальным, как и всё обозримое и ощутимое, – оно таилось на кончиках его пальцев, в переплетении линий судьбы на внутренней стороне его ладоней. ещё дремлющее, но уже готовое вылиться золотой благодатью из его вен.       потехи ради.       каждое открытие – будь оно следствием сосредоточенного наблюдения или же сугубо интуитивное – вызывало в его душе ликование столь подлинное, на какое способен лишь ребёнок, не обременённый ещё размышлениями о чём-либо большем, чем есть он сам.       десятилетия спустя он вспоминал это чувство с некоторым пренебрежением, порицая самого себя за незрелость. на самом же деле... анаксагор мог бы позавидовать прежней своей восторженной невежественности. причинность всех событий и явлений в мире была для него ещё закрыта, и он ощупывал лишь очертания предметов в темноте.       разве это не блаженство?       или, быть может, источником его самозабвенной, чистой радости служило нечто иное? анаксагор горько усмехается собственным мыслям.       «у всех вещей в мире есть имя. это «нечто»... ты всё ещё боишься его называть, не так ли?»       

***

      мальчик, исполненный триумфа, обозначает своё присутствие, неуместно громко распахивая дверь. его лицо сияет восторгом новых озарений – выражение, что его сестра знала лучше других. разве что... пожалуй, гораздо чаще он пребывал в раздумьях – моменты откровений были редки, но неизменно радостны.       – сестра! я должен тебе что-то показать. скорее пойдём... это удивительно!       мальчик лопочет, с энтузиазмом размахивая руками. сестра тепло улыбается, откладывая в сторону свою работу, но не забывает преподать урок:       – тебе стоит научиться быть более сдержанным, анаксагор. ты помнишь, что я тебе говорила?       мальчик выглядит пристыженным – покорно опускает голову, сцепляет руки за спиной.       – что скромности подобает учиться так же, как и прочим наукам...       на чуть взъерошенную макушку ласково ложится ладонь.       – верно. так что же ты хотел показать мне, милый?       он тут же забывает о сделанном ему замечании, поспешно выбегая вперёд. сестра едва поспевает за ним, но он непрестанно оборачивается – убедиться в том, что она всё ещё рядом.              «среди постоянных лишений моего – нашего – детства... среди язвительных насмешек, истинный смысл которых ещё не достигал наивного ума...       настоящим сокровищем было...»              

II.

      «профессор анакса редко бывает замечен в чьём-либо сопровождении. кажется, он не нуждается в компании».       «беседы с богохульным учёным извращают неискушённые умы студентов!»       по мере его пребывания в роще муз, образ профессора в людской молве приобретал всё более колоритные черты, подчас настолько нелепые, что он даже находил их забавными. он знал о самом себе достаточно, чтобы сохранять достоинство и не растрачивать время, пытаясь обличить кого-либо в поспешных умозаключениях.       было ли так всегда?       ещё не умерив юношеский пыл, он стремился заявить о себе в каждой дискуссии, участником которой ему посчастливилось оказаться: выдвигая самые смелые тезисы, он был опрометчив, но нисколько не сокрушался об этом даже теперь.       истина доступна не каждому – утешение, которое звучало достаточно убедительно для него самого.       суть вещей открывается лишь тому, кто не имеет смятения в душе, но собственный голос в ответ вопрошает: «разве ты не желал бы быть понятым хотя бы единожды?»              

III.

      «однажды ты узнал, почему в одиннадцатый месяц года природа погружается в безмолвие.       тогда ты ещё не был причастен к великому таинству скорби, но сохранял почтительность. ты озирался по сторонам в беспокойстве, опасаясь потревожить всеобщий покой. ты был осторожен в своём любопытстве, но я уже предвидела вопросы – сжимая мою руку, ты просил об обещании.       «наши судьбы подвластны лишь воле титанов, милый». – я не могла бы сказать тебе большего, ведь ложь ранит больше напрасной надежды. согласишься ли ты теперь?       в месяц, когда земля бездыханна и бесплодна, в твоей душе взошли семена сомнения, знаменуя непреклонную волю».       богохульник никогда не молился о самом себе, но уповал на благосклонность к мёртвым.       

***

      в полумраке учёный тщательно выводит буквы, склонившись над пергаментом. его поза гротескна – излом позвоночника обнажает болезненную истощённость.       механическая птица – прежде – дорогой сердцу подарок, теперь – злая шутка над собственным бессилием – единственный свидетель его терзаний.       он собирал её заново множество раз; ему были известны положение и назначение каждой детали. но он так и не нашёл способ вернуть ей изначальный вид. всякий раз он обнаруживал новый изъян в своей работе – устройство незамысловатой птицы оставалась для него непостижимой загадкой долгое время.                          11 день, месяц врат                   милая сестра,                   твой подарок, как и прежде, утешает меня в твоё отсутствие. в последнее время в своих исследованиях я претерпел ряд неудач, и многие учёные критикуют мои методы. боюсь, что я не сумею заручиться чьей-либо поддержкой.                          8 день, месяц ткачества                   моя дорогая,                   ты всё уже знаешь – я изнурён. порой я не могу описать свой труд иначе, чем беспочвенным.                   могу ли я что-либо исправить теперь? я обязан тебе всем, что когда-то имел, и всё же...                   не моя ли гордыня погубила тебя?                          13 день, месяц удачи                   дражайшая сестра,                   кажется, я отыскал ответ на вопрос, который так долго волновал меня. его значение... не может быть преуменьшено.                   механическая птица... должно быть, нарушив её целостность, я исказил её сущность.              

IV.

      «философия – это исследование смерти. а я всегда считал себя философом». [1]       и снова – какое претенциозное утверждение для учёного, могли бы подумать прочие, но лишь чуткое сердце способно взвесить их тяжесть.       – профессор анакса...       – анаксагор.       не удостоенная и взгляда, девушка стояла в смятении. лекция только что завершилась, и у профессора наверняка было множество дел. ей не стоило бы тревожить его, но...       – кастория. – уголки его губ едва заметно приподнялись, стоило ему наконец обернуться. прежде он поспешил бы скрыть своё воодушевление, но беседы с касторией всегда были особенными – она прилежно училась, и он ценил её за проницательный ум. – у тебя остались вопросы?       девушка неуверенно кивнула.       – я слышала, что вы создали цветок, который всё время излучает свет...       – хм... да, это был один из моих давних экспериментов. ничего примечательного в нём нет. что именно тебя интересует?       на самом деле, анаксагор сомневался, что когда-либо упоминал о цветке прежде. эксперимент не возымел большой практической значимости, хотя и предоставил ему большой материал для изучения отдельных свойств.       – он ведь... искусственный, верно? вы всё ещё нуждаетесь в нём сейчас?       ах... вот оно что.       – как объект наблюдения он исчерпал себя. – анаксагор продолжил, дабы избавить касторию от необходимости озвучивать просьбу. – я могу отдать его тебе... если таково твоё желание.       кастория прижала руку к груди, и полная признательности улыбка тронула её черты.       – спасибо, профессор.       если смерть приветствует каждого с той же мягкостью, с какой улыбается эта девушка...       должен ли я бороться с самой смертью?       

***

      с приближением катастрофы люди лелеют каждый миг привычной им жизни – и кастория нисколько от них не отличалась.       она всё чаще задерживалась после занятий, наблюдая за движением пылинок в согретом солнцем воздухе, – до тех пор, пока тепло не уйдёт. до тех пор, пока гул голосов не смолкнет.       когда-то профессор анаксагор сказал, что в созерцании – её величайшее искусство, но вместе с тем и печальное наследие. наконец обретя здесь, в охеме, дом, кастория неуклонно приближалась к тому, чтобы постичь подлинную утрату.       – кастория? уже поздно. тебе не стоит оставаться здесь.       встрепенувшись, она растерянно огляделась вокруг. и вправду – кроме крошечного огонька свечи ничто более не освещало комнату. ох... должно быть, она не заметила, как задремала. как неловко...       – это..? – кастория протёрла глаза, прогоняя остатки сна, и вновь устремила взгляд к огоньку. – профессор анаксагор?       точно потревоженная химера.       – верно, это я. стоит ли мне тебя проводить?       – ох, нет-нет! я... могу я задержаться ещё ненадолго?       учёный вздохнул. он планировал провести остаток дня наедине с собственными мыслями, однако...       – хорошо. с твоего позволения, я продолжу работу.       пока анаксагор перебирал хаотично сделанные им заметки, кастория, невольно заворожённая переменчивостью его движений, пыталась набраться смелости, чтобы снова задать вопрос.       не слишком ли она докучала ему? сегодня их встреча была случайна, и всё же...       – профессор... когда вы убеждаете нас в превосходстве людского разума над божественностью... вы думаете... – она опустила взгляд на свои крепко сжатые руки. – вы верите, что для нас есть шанс... избежать предназначения?       он замер.       вера – разве не беспощадна она ко смертным? вероломное изобретение богов, пригодное лишь для того, чтобы вводить отчаявшихся в заблуждение.       это всё, что у него было.       тем не менее... куда лучше других ему было известно, насколько она обманчива.       – я...       «ты должен сказать это. не ради себя, но ради кастории. ради всех своих учеников.       это нежное создание... разве можешь ты допустить, чтобы её воля померкла?»       он рассмеялся. кости вновь свело тупой болью – лишь карикатура прошлой агонии.       – какая глупость. разве не за этот шанс мы ведём борьбу?       «не пристало мудрецу отвечать вопросом на вопрос... анакса».              

V.

      смерть – встреча с собственной самонадеянностью, обнажающая фундаментальный порок.       был ли он изумлён? – новые боги страшили его нисколько не больше старых; с осознанием тщетности собственных деяний он сталкивался каждый день.       в следующем цикле он хотел бы научиться сглаживать углы – истина впивалась слишком глубоко, не уживалась с мальчиком внутри. её подобало бы вырвать, да вместе с корнем – пламенем пронести по улицам, оставить публике на растерзание.       вот только свидетелей ему нет.       «что ты оставишь после себя?»       хотел бы он знать – напрасно.       «у всех вещей в мире есть имя. твоё имя – глупец».       рот заливает кровью – он скалится. разверзнутая бездна по ту сторону зрачков почти мила и почти привычна.       в последние минуты грешник воздаёт молитву: во что бы то ни стало сохранить человечность.       ему чудится песня механической птицы. он снова всё забывает.                           число, месяц                   милая сестра,                   я в тысячный раз пришёл, чтобы попрощаться.                   я в тысячный раз пришёл, чтобы это не пережить.