Ночной звонок

Тишину ночи в комнате общежития Смита разорвал пронзительный и настойчивый звонок. Робин вздрогнула, уткнувшись лицом в подушку, и сонно потянулась к тумбочке. Зелёные цифры будильника безжалостно показывали 3:07. Кто, чёрт возьми, звонит в такое время? С мыслью о том, что это наверняка пьяный однокурсник перепутал номер или чья-то дурацкая шутка, она сняла трубку. — Алло? — голос её был хриплым от сна. В ответ — только тяжёлая, почти слышимая тишина и лёгкие помехи на линии. Робин уже собралась положить трубку, рассерженно бормоча себе под нос, когда уловила едва различимый звук. Тихий, сдавленный вдох. Потом ещё один, с лёгким прерывистым всхлипом. И это был определённо женский всхлип. Внезапная и невозможная догадка пронзила её сонный мозг. Сердце упало куда-то в живот. — Нэнси? — спросила она, и её собственный голос прозвучал неестественно громко в ночной тишине. Молчание. Только дыхание в трубке. — Нэнси, ты в порядке? Тишина на другом конце снова сжалась, а затем разлилась сбивчивыми словами. — Прости. Прости, Робин, я не… я не должна была. Всё в порядке, правда. Я просто… — голос Нэнси был влажным, размытым, будто её слова плыли сквозь густой туман. Она уже слышала эти оттенки в голосе Нэнси. Тогда они вместе выпивали на крыше WSQK, разделяя долгие разговоры о будущем и прошлом. Должна быть причина, почему Нэнси плачет и, должно быть, выпивает. И тут до Робин наконец дошло. Сегодняшняя дата всплыла в памяти сама собой, ясная и холодная, как надгробие. Ночь с восьмого на девятое ноября. Пять лет. Пять лет с той ночи, когда в бассейне Харингтонов исчезла Барбара Холланд. — Всё хорошо, — быстро сказала Робин, и сонливость смыло волной адреналина. — Ты где? С тобой всё в порядке? Робин, стиснув трубку и прекратилась на живот, опираясь на локти. Её мысли понеслись галопом по самым мрачным сценариям. Нэнси, блуждающая по ночному Бостону одна, в таком состоянии. Или, что ещё хуже, в каком-нибудь сомнительном баре или на пустынной улице. Почему иначе она звонила бы ей, в три часа ночи, после месяцев почти полного молчания? Они разъехались по разным колледжам: Робин в Смит в Нортгемптоне, Нэнси в Эмерсон в Бостоне. Два часа езды, но автобусы сейчас не ходят. Пришлось бы ловить попутку, и эта мысль заставила её внутренне содрогнуться. Но если Нэнси нужна помощь, она без раздумий сделала бы это. Наконец, спустя долгую минуту, которая показалась вечностью, Нэнси ответила: — Дома. Я дома. Всё… всё нормально. — Хорошо, — Робин выдохнула, ощутив слабый прилив облегчения, который тут же сменился новой волной беспокойства. — Это хорошо, Нэнс. Слушай… Но Нэнси перебила её, и её голос внезапно стал пронзительнее, будто она с огромным усилием прорезала невидимую пелену. — Сегодня пять лет как пропала Барб. Робин закрыла глаза. В ушах зазвенела тишина её комнаты, контрастирующая с тяжестью, доносившейся по проводу. — Я знаю, — тихо сказала она. — Мне так жаль, Нэнси. Знаю, что слова сейчас ничего не изменят и не помогут, но мне действительно жаль. Не ты, не Барб не заслужили всего этого. И я хочу быть уверена, что ты знаешь, что можешь позвонить мне в любое время. Или Стиву и Джонатану. Я уверена, они тут же тебе ответят. Даже сейчас, если… — Нет, я… — Нэнси сделала паузу, и Робин услышала, как она сглатывает. — Я хотела услышать тебя. Эти слова, простые и тихие, отозвались в груди Робин неожиданным теплом. Месяцы разлуки и редких, формальных открыток будто испарились. Осталась только та невидимая нить, что связывала всех, кто прошёл сквозь настоящий ад. Если не на Земле, то уж точно где-то рядом. — Всегда к твоим услугам, Нэнси Уилер, — сказала Робин, и её губы сами собой дрогнули в слабой улыбке. Она запнулась, не зная, как быть дальше. — Так… ты хочешь поговорить об этом? Или… о чём-нибудь другом? — О чём-нибудь другом. Пожалуйста. — Хорошо. Да. Отлично, — Робин нервно провела рукой по спутанным волосам. — Чёрт, почему сейчас из головы всё вылетело? Ладно. Значит, у тебя там своя квартира? Или ты, как и я, ютишься на крохотной койке в общежитии, деля жилплощадь с армией тараканов, которые явно планируют захватить эту комнату? На том конце коротко, но искренне рассмеялись. Звук был как глоток свежего воздуха. — Нет, я сняла маленькую квартиру на Мелроз-стрит, недалеко от кампуса. Она, конечно небольшая, но зато без тараканов. — О, это круто! Одна? — вопрос вырвался сам собой, прежде чем Робин успела его обдумать. За прошедшие месяцы она ничего не слышала о личной жизни Нэнси. Вдруг она сейчас сидит в ванной, приглушив голос, пока в соседней комнате спит какой-нибудь скучный парень с идеальной причёской? — Да, одна, — ответила Нэнси просто. — Родители помогают с арендой. — Здорово, — кивнула Робин, хотя та её и не видела. — Эм… Ты слышала как дела у Стива? Или у Джонатана? Вы общались? Пауза стала чуть напряжённой. Потом Робин услышала тихий, усталый вздох. — Не особо. Пару месяцев назад, наверное. А ты что-нибудь слышала? — Со Стивом мы болтаем практически каждый день. Он как хоукинское радио, только с большим количеством брани, — улыбнулась Робин. — С Джонатаном я не разговаривала, но Стив периодически передает, что у него все хорошо. Он увлекся киносъемкой или что-то вроде того. А Стив… он сейчас ищет новую работу. Быть помощником автомеханика ему поднадоело. Ищет что-то более… личное. Думает попробовать себя в тренерстве. — Стив? Тренер? — в голосе Нэнси прозвучало неподдельное удивление, а затем и лёгкая, тёплая усмешка. — Знаешь, это… это на удивление ему может подойти. — Да? — обрадовалась Робин. — А ты представь его в полном обмундировании: свисток на шее, кепка, этакая классическая поза «руки в боки»… Обязательно с жвачкой во рту и с его фирменной рожей Стива. Нэнси снова рассмеялась, на этот раз громче. Робин почувствовала глупую, детскую гордость. Ей всегда нравилось быть причиной этой улыбки, этого смеха, пусть даже это было глупо. — А он уже решил, в каком виде спорта хочет сеять свои знания? Баскетбол? Футбол? — Бейсбол, — сразу ответила Робин. — Мечтает тренировать малышню. Он, знаешь ли, сильно привязался к тем детям из нового детского садика… которых мы тогда вытащили. Неловкая пауза повисла в воздухе, напоминая о том, о чём они старались не говорить. Робин взглянула на часы. 3:48 Она была благодарна за две вещи, и одна из них то, что ей не нужно было вставать утром на учебу. А вторая, разговаривает с ней прямо сейчас. — Я рада за него, правда, — мягко сказала Нэнси. — Похоже, он наконец нашел свой путь. — Да, он молодец. Хотя, конечно, я по нему скучаю. По всем вам скучаю. — Я тоже. Обе замолчали, но на этот раз тишина не была тяжёлой. Она была общей, разделённой на двоих расстоянием в десятки километров и телефонным проводом. — Ещё раз прости, что разбудила, — тихо произнесла Нэнси. — И спасибо, Робин. Мне… мне правда стало легче. Робин поймала себя на неожиданном уколе разочарования. Ей не хотелось, чтобы разговор заканчивался. Не сейчас, когда они только-только заново нашли эту связь. — Да брось, я серьёзно. Звони когда угодно. И… ради моего спокойного сна, ты ведь не собираешься сейчас куда-то идти? В бар или ещё куда? — Нет, — Нэнси почти фыркнула. — Бары — это не моё. Я, наверное, попробую поспать. Если получится. — Отлично. Слушай, Нэнси, ты можешь меня послать, конечно, но… — Робин занервничала, снова начиная лепетать. — Скажешь мне, где ты живешь? В смысле, я знаю что ты живешь в Бостоне, но какой адрес? Просто… на всякий случай. Я всё-таки ближе, чем Хоукинс, и если вдруг что… Нэнси перебила её, не дав договорить, и спокойно, чётко продиктовала: — Мелроз-стрит, 38, квартира 7. — Записала, — Робин кивнула, хотя та этого не видела. — Спасибо. Они снова помолчали, но уже комфортно. — Спокойной ночи, Робин. И ещё раз… спасибо. — Спокойной ночи, Нэнс. Была очень рада тебя услышать. Робин прислушалась. Ей на секунду показалось, что она различает ровное, успокоившееся дыхание Нэнси в трубке. Потом послышались короткие гудки. Робин медленно опустила трубку на рычаг аппарата. Звонок стих. Она откинулась на спину, уставившись в потолок, освещённый лишь тусклым отсветом уличного фонаря из-за окна. Сон бежал от неё. Перед глазами стоял образ Нэнси: не той сильной, целеустремлённой девушки с дробовиком, а той, что только что звонила ей — уязвимой, одинокой, разбитая травмой, которая, казалось, никогда не покинет её до конца. Они все чудом выжили. Один раз, другой, третий. Но иногда Робин думала, что самые глубокие раны оставляют не монстры из Изнанки, а обыкновенная жизнь, тихо подбирающаяся сзади в годовщины потерь. Возможно, для кого-то последствия были куда тяжелее, чем ночные кошмары и вздрагивание от резких звуков. Возможно, этим «кем-то» и была Нэнси, молча несшая свою ношу где-то там, в Бостоне, вдали от всех, кто мог бы её понять по-настоящему. Думая об этом, глядя в темноту, где уже начинали таять очертания комнаты перед рассветом, Робин наконец уснула. На столе рядом с телефоном лежал клочок бумаги, где её нетерпевым почерком было выведено: «Мелроз-стрит, 38, кв. 7».

***

Робин проснулась от собственного резкого движения, будто падая с лестницы. Сердце колотилось где-то в горле. Зелёные цифры на часах показывали 8:13. Она лежала, прислушиваясь к непривычной тишине субботнего утра в общежитии, и позволила реальности медленно выплывать из остатков сна. Она выспалась. И тут же, как вспышка, в сознании возникло имя: Нэнси. Тревога, приглушённая сном, нахлынула с новой силой. Она действительно переживала за неё. Возможно, это была игра в одни ворота, и для Нэнси тот звонок был лишь минутной слабостью, о которой та уже пожалела. Но где-то глубоко внутри Робин хотела верить в обратное. Она встала, её босые ноги коснулись холодного пола. Пока она чистила зубы перед маленьким зеркалом над раковиной, её отражение смотрело на неё широкими, озабоченными глазами. Мысли, будто разгоняясь на американских горках, неслись с пугающей скоростью: А что, если Нэнси не стало лучше? Что, если она всё-таки вышла ночью, поддавшись пьяному порыву, и сейчас находится где-то в незнакомом переулке Бостона совсем одна? Или, что ещё страшнее, ей стало физически плохо от выпитого? Робин сплюнула пасту, резко ополоснула лицо ледяной водой, но это не смыло липкий страх. Наспех вытерев кожу полотенцем, она почти побежала к телефону на тумбочке. Её пальцы уже потянулись к диску, когда её пыл резко остыл, сменившись смущением из-за собственной глупости. Она не знала номера Нэнси. Откуда у Нэнси вообще был её номер? В ночной полутьме этот вопрос показался несущественным, а сейчас висел в воздухе тяжёлым укором. Может, Стив дал? Или она сама в последние дни в Хоукинсе пробормотала его на прощание, не ожидая, что он когда-либо понадобится? Тревога, теперь уже подпитываемая чувством беспомощности, пожирала её изнутри. Робин взглянула на часы: 8:26. Она представила себе тихую квартирку на Мелроз-стрит, беззвучную и холодную. Решение созрело мгновенно, ясное и неоспоримое. Она едет в Бостон.

***

Час спустя она уже сидела в автобусе, идущем на восток. Салон был набит людьми, пахло дешёвым кофе, влажной одеждой и усталостью. Робин прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как мелькают серые, ноябрьские пейзажи Массачусетса. Два часа. Всего два часа — и она увидит Нэнси своими глазами, убедится, что с ней всё в порядке. Но по мере того как километры ставались позади, сомнения начали пожирать её изнутри. А вдруг её визит будет непрошеным вторжением? Вдруг Нэнси, оправившись, просто хочет забыть вчерашнюю слабость и совсем не готова впускать в свой новый, отстроенный с таким трудом, бостонский мир кого-то из прошлого, из мира, пахнущего кровью и Изнанкой? Робин закусила губу. Она не узнает, пока не попробует. Стоило рискнуть. Дорога пролетела быстрее, чем она ожидала, под саундтреки её старого кассетного микстейпа. На плёнке, записанной ещё в Хоукинсе, царил привычный хаос: ликующий голос Кейт Буш в «Running Up That Hill» соседствовал с бодрящей «Upside Down» Дианы Росс. Неудивительно, что апокалипсис в её памяти был окрашен этими мелодиями. Помимо её фаворитов, там были любимые треки каждого из группы. Просто на всякий случай. Пленка была аудиодневником их обреченной команды. Бостон встретил её низким, свинцовым небом, готовым разверзнуться в любой момент. В Нортгемптоне тоже было пасмурно, но здесь, у океана, влажность висела в воздухе физической тяжестью, обещая не дождь, а настоящую грозу. Не теряя времени, Робин подошла к миловидной пожилой женщине с тележкой-сумочкой. Та, улыбнувшись её растерянному виду, без лишних расспросов подробно объяснила, на какой автобус пересесть, чтобы добраться до Мелроз-стрит, и даже помахала ей вслед. В 11:24 она уже стояла перед домом 38, сжимая в потных ладонях ручки двух набитых продуктами пакетов. Здание из тёмно-красного кирпича в три этажа выглядело солидно и немного уныло. Проверив табличку у тяжелой двери, она нашла «Wheeler, кв. 7» рядом с домофоном. Сердце заколотилось с новой силой. Набравшись смелости, она нажала кнопку. Ответа не последовало. Она нажала ещё раз, уже дольше. Тишина. Паника снова подкралась к горлу. Но потом в динамике раздался хриплый, сонный щелчок, и дверь с глухим стуком отперлась. Поднявшись на третий этаж по скрипучей лестнице с потертым ковровым покрытием, она оказалась перед дверью под номером семь. Она постучала, в последний момент сомневаясь, не развернуться ли и не сбежать. Из-за двери послышались неспешные шаги и щелчок замка. Дверь открылась. На пороге стояла Нэнси. В мешковатой пижаме с едва заметным рисунком, босиком. Её обычно аккуратные каштановые кудри были взъерошены и беспорядочно рассыпались по плечам. Лицо казалось бледным, почти прозрачным, с темными полукругами под глазами, которые выглядели особенно резко на фоне светлой кожи. Она моргнула и её выражение медленно поменялось от раздражённого и сонного к чистому, неподдельному изумлению. — Робин? — её голос был хриплым от сна и, возможно, от вчерашних слёз. — Привет, — выдавила из себя Робин, нелепо поднимая пакеты, словно они были белым флагом. — Я… я решила проведать тебя. На всякий случай. Нэнси молча отступила, пропуская её внутрь, всё ещё не в силах скрыть потрясение. Квартира была маленькой, но уютной. Комната-студия с аккуратным диванчиком, заваленным книгами и конспектами, письменным столом у окна и крошечной, но отдельной кухонной нишей. Воздух пах кофе, старыми страницами и едва уловимым винным перегаром. — Как ты? — спросила Робин, ставя пакеты на пол в прихожей. — Всё… в порядке? — Да, конечно, — ответила Нэнси автоматически, поправляя пижаму. — Я просто… не ожидала. — Прости. Я не знала твоего номера. А вчерашний разговор не на шутку встревожил меня, так что… Я решила, что лучше всего приехать, — откровенно призналась Робин, снимая куртку. Нэнси лишь кивнула, её взгляд скользнул к кухне. Робин последовала за ним и увидела то, что и ожидала: в мусорном ведре одиноко торчала пустая бутылка из-под вина, а на столешнице рядом с раковиной стояла ещё одна недопитая бутылка и единственный бокал с засохшим красноватым следом на дне. Картина была кристально ясной и вызывала щемящее беспокойство. Нэнси покраснела. Она отвела взгляд и слегка поджала губы — ей было стыдно, и это читалось без слов. — Я обычно не… не делаю так, — тихо проговорила она. — Но вчера было… сложно. — Да брось, всё в порядке, — быстро сказала Робин, делая вид, что это пустяк. — Ещё раз прости, что свалилась как снег на голову. Просто… ну, ты знаешь. Нэнси кивнула снова, и между ними повисло неловкое молчание, которое Робин поспешила заполнить делом. — Я тут… привезла кое-каких припасов, — она подняла пакеты. — Думала, может, позавтракаем? Или уже пообедаем? — Да, хорошо. Только подожди немного… Мне надо умыться. Пока Нэнси, немного оправляясь от смущения, отправилась в душ, Робин принялась за лёгкую уборку. Она собрала разбросанные по дивану листы с черновиками статей для студенческой газеты и аккуратно сложила плед. Она нашла на полу пару пустых картонных коробок от пиццы и контейнеры от китайской еды и отнесла их к мусорному ведру. Картина становилась всё яснее. Через полчаса Нэнси вышла, преображённая. Влажные волосы тёмными спиралями лежали на плечах, на ней были простые джинсы и голубой свитер. Она выглядела свежее, но в её глазах всё ещё читалась усталость. — Спасибо, — сказала она, глядя на прибранную комнату. — Я… тут немного запустила. — Не за что. Эм… Нэнси, ты что, вообще не готовишь? — не удержалась Робин, указывая на коробки из-под готовой еды. Нэнси отвела взгляд, и этот жест был красноречивее любых слов. Она поджала губы. — В Хоукинсе всегда готовила мама. А здесь… как-то нет времени. И смысла. Мне хватает и этого, — она пожала плечами. Значит, она не зря нагрузилась в магазине у дома. Робин, не говоря ни слова, прошла на кухню и начала выкладывать покупки: свежие яйца, густые сливки, пармезан, спагетти, пакет с салатом, буханку хлеба. Дома, в Хоукинсе, готовка часто была её обязанностью и способом справиться с тревогой — монотонные, знакомые действия успокаивали. — Садись, — весело скомандовала она. — Сегодня у нас карбонара от шеф-повара Бакли. Не совсем итальянская, зато с душой. Пока она возилась у плиты, растапливая бекон и взбивая яйца со сливками, Нэнси сидела за маленьким кухонным столом, молча наблюдая за её движениями. — Так, как у тебя дела? Как там… Викки? — осторожно спросила Нэнси, перебирая уголок салфетки. Робин замерла на секунду, затем энергично зашевелила ложкой в соусе. — О, мы… мы расстались. Как только я переехала в Нортгемптон. Она почувствовала, как Нэнси сверлит ее взглядом, но ничего не говорит. — Викки… она никогда не хотела уезжать из Хоукинса. Совсем. А когда вся эта история с… ну, со вселенским злом, — Робин махнула ложкой, — когда она отошла на второй план, стало понятно, насколько мы с Викки разные. Ей комфортно там, где всё знакомо. А мне… мне нужно было подышать свежим воздухом. Как-то так. Она обернулась, чтобы посмотреть на реакцию. Нэнси сидела, глядя на свои руки, сложенные на столе. Её лицо было спокойным и непроницаемым. Она лишь кивнула, коротко и почти показательно. — Ясно, — тихо сказала Нэнси. Робин повернулась обратно к плите, чувствуя, как в тишине кухни, нарушаемой лишь шипением бекона, зреют десятки невысказанных вопросов. Но сейчас главным был запах готовящейся еды, тёплый свет множества лампочек и то, что Нэнси была здесь, живая и невредимая. Паста действительно получилась отличной. Сливочный, дымный соус, идеально аль денте спагетти — даже Нэнси, обычно равнодушная к еде, съела всё до последнего кусочка и с почти благоговейным видом отставила тарелку. — Спасибо, — сказала она тихо, но с такой искренностью, что Робин почувствовала прилив тепла к щекам. — И за еду, и за… то, что приехала. Я вчера… Я была не совсем в себе. — Да ладно тебе, — отмахнулась Робин, собирая посуду, но Нэнси остановила её жестом. — Нет, правда. И… я рада, что ты здесь. В последнее время я… — она замолчала, глядя на свои руки, сложенные на столе. — Я чувствую себя… одиноко? Учёба, эти статьи, постоянное напряжение… Всё кажется таким плоским. Бесцветным. Как будто я годами сидела на адреналиновой игле, а теперь из адреналина у меня только опоздания к особо ворчливым преподавателям. И я не могу сосредоточиться на этой… умеренности. Мне не хватает чего-то живого. Робин перестала двигаться, слушая. Она понимала каждое слово. Это был знакомый призрак, преследовавший и её. — Я знаю, о чём ты, — тихо сказала Робин, садясь обратно. — У меня тоже такое бывает. Как будто после всех этих вспышек, выстрелов, ужаса… обычная жизнь — это просто белый шум. И ты сидишь на лекции, слушаешь о чём-то важном, а мозг кричит: «И что? Мы же сражались с настоящим реальным злом! А это всё — просто слова на бумаге». Нэнси подняла на неё взгляд, и в её глазах вспыхнуло облегчение — благодарность за то, что её поняли без лишних объяснений. Они проговорили ещё час, может, больше. О Хоукинсе, о том, как странно не слышать каждый день голосов Стива или Джонатана, о том, как родители всё ещё звонят с вопросами, на которые нет ответов. Разговор протекал легко, как будто месяцы разлуки стёрлись за один день. За окном незаметно сгустились сумерки. Первые капли застучали по стеклу. Робин взглянула на часы и с сожалением констатировала про себя: пора. Если она хочет успеть на последний автобус в Нортгемптон, ей нужно выходить прямо сейчас. — Я, наверное, буду собираться, — неохотно произнесла она, разминая затекшую ногу. — Последний автобус будет через час. Нэнси, которая как раз допивала свой стакан воды, замерла. Она поставила стакан на стол с тихим, но чётким стуком. — Ты… ты можешь остаться, если хочешь, — сказала Нэнси, глядя на Робин со странной смесью грусти и надежды. — Завтра воскресенье. Нам никуда не надо. Диван раскладывается. Или… я могу поспать на полу. Но, если у тебя есть планы, то конечно... — Хорошо, — перебила её Робин, слишком быстро, почти срываясь. Она почувствовала, как по её спине пробежал лёгкий, радостный озноб. — Да, я останусь. Но ты не будешь спать на полу. Нэнси облегчено улыбнулась. Робин не представляла, как сильно скучала по Нэнси, пока не увидела её сегодня. Пока не заставила ее снова смеяться, пока не накормила ее, пока просто не поговорила с ней по душам. В общежитии её ждало недописанное эссе, но она что-нибудь придумает. Возможно, соврёт про семейные обстоятельства. Сейчас она слишком хотела поддаться этому желанию — остаться. Вечер опустился мягко и окончательно. Дождь разошелся на полную, и теперь за окном лил настоящий ливень. Они устроились на небольшом, но уютном диване перед стареньким телевизором на тумбочке. Робин, не взявшая с собой сменной одежды, натянула предложенные Нэнси спортивные шорты и самую большую футболку, которая только была у Нэнси, с надписью «Emerson College». Ткань пахла стиральным порошком и «Нэнси». Робин поймала себя на мысли, что ей нравится этот запах. Нравится то, как свободная ткань обвисает на её теле. Первый же канал, который загорелся на экране телевизора после щелчка кнопки, показывал репортаж о серии ограблений в Бостоне. Робин фыркнула. — Ну конечно. Криминальная хроника. Скучаешь по нашим расследованиям, Уилер? — пошутила она. — Временами. Нэнси улыбнулась и переключила на другой канал, где шёл какой-то дурацкий романтический комедийный фильм середины восьмидесятых. Они укрылись одним большим, ворсистым пледом и разлили по бокалам, оставшуюся с прошлой ночи, но ещё вполне пригодную, бутылку вина. Наливали понемногу, не для опьянения, а для их личного, странного ритуала. Под нелепые диалоги героев разговор снова ожил. Робин призналась, что в Смите у неё появились пара друзей — сокурсница-феминистка и парень с курса философии, помешанный на «Стар Треке». — Они классные, но… — она поискала слова, глядя на остатки вина в бокале. — Это не то. Не то, что я чувствую, когда говорю с тобой. Или со Стивом. Ты… ты знаешь. Без необходимости что-то объяснять. Нэнси молчала секунду, потом кивнула. Её плечо слегка коснулось плеча Робин под пледом. — Я тоже, — выдохнула она так тихо, что это было почти шепотом. — Я чувствую то же самое. В какой-то момент, ближе к концу фильма, когда на экране герой нёсся в аэропорт, чтобы остановить возлюбленную, Робин почувствовала, как тяжелеет голова Нэнси. Та мягко опустила ее на плечо Робин. Робин замерла, стараясь дышать ровно. Вино было допито, бокалы стояли на столике. В комнате царили только голоса из телевизора да тихие постукивания дождя о стекло и карнизы. А потом, под тёплым грузом пледа, Робин ощутила лёгкое, почти неуловимое прикосновение. Рука Нэнси, лежавшая между ними, сдвинулась и мягко легла ей на живот, чуть ниже талии. Через тонкую ткань футболки тепло ладони было удивительно ясным. Сначала Робин решила, что это случайность. Нэнси просто устроилась поудобнее. Она старалась не двигаться, прислушиваясь к ритму своего сердца, которое вдруг начало биться чуть быстрее. Но затем пальцы Нэнси слегка пошевелились. Подушечки скользнули чуть выше, прочертив едва заметную линию по её животу к нижним рёбрам. Прикосновение было настолько медленным, настолько осознанным, что его уже невозможно было списать на случайность. Робин нервно сглотнула. Горло внезапно пересохло. Она не видела лица Нэнси, только чувствовала её дыхание у своей шеи и слышала ровный звук телевизора. — Нэнси? — её собственный голос прозвучал хрипло, почти шёпотом. — М-м? — отозвалась Нэнси, и её губы, казалось, коснулись ткани футболки на её плече. Но её рука не остановилась. Пальцы поднялись ещё, скользнули по ребру, прошли в ложбинку между грудью и остановились у основания её шеи. Каждое микро-движение отдавалось горячими волнами где-то глубоко внизу живота. Дыхание Робин участилось. «Это алкоголь, — отчаянно пыталась думать она. — Она выпила вчера, выпила сегодня… Может, она думает, что рядом парень? Какой-нибудь невероятный красавчик из её группы?» Но они выпили всего по бокалу. Этого недостаточно для таких галлюцинаций. — Нэнси, что ты… — начала она снова, но тут Нэнси подняла голову с её плеча. Она не отодвинулась. Её лицо оказалось так близко, что Робин могла разглядеть мельчайшие детали: золотистые крапинки в ее голубых глазах, тёмные, длинные ресницы, слегка расширенные зрачки. Они дышали одним и тем же воздухом, и он казался густым и наполненным электричеством. Робин посмотрела в глаза Нэнси и замерла. Она никогда не видела их такими. Это был томный, тяжёлый взгляд из-под слегка прикрытых век. Взгляд, полный сосредоточенного, немого вопроса. Робин неосознанно облизала пересохшие губы. Взгляд Нэнси тут же упал на её губы, проследив за этим движением. Он стал пристальным, почти осязаемым. Робин почувствовала, как жар разливается по её лицу, шее, груди. Она не могла себе такого представить даже в самых смелых и сокровенных фантазиях. Рука Нэнси снова пришла в движение. Пальцы пропали с её шеи и поднялись выше. Тёплые подушечки коснулись её губ — лёгкое, исследующее прикосновение, которое послало разряд по всему её телу, от макушки до кончиков пальцев ног. Нэнси провела большим пальцем по её нижней губе, медленно, словно запоминая. Их взгляды снова встретились. Они обе дышали тяжело и шумно, забыв про телевизор, про дождливый Бостон за окном, про всё на свете. — Мне кажется, я схожу с ума, — прошептала Робин, и её слова растворились в сократившемся пространстве между их ртами. — Я тоже, — беззвучно ответила Нэнси. И расстояние исчезло. Первое прикосновение губ было робким, пробным. Просто лёгкое, чуть дрожащее соприкосновение. Но в нём была такая концентрация чувства, что у Робин перехватило дыхание. Оно понравилось им обеим. Второе касание было уже увереннее. Третье — решительным. Рука Нэнси обвила её шею, пальцы вплелись в короткие волосы на её затылке. Рука Робин, наконец вырвавшаяся из ступора, нашла талию Нэнси под пледом и прижала её ближе. Нэнси слегка нависла над ней, и Робин пришлось запрокинуть голову, подставляясь под её губы, под её дыхание. Они целовались, сначала с осторожной нежностью, затем со всё нарастающей жаждой. Это было похоже на падение, на которое ты добровольно соглашаешься, и Робин падала с головокружительным восторгом. В какой-то момент Нэнси, не разрывая поцелуя, с ловким, уверенным движением перекинула одну ногу через бёдра Робин и опустилась сверху, устроившись у неё на коленях. Робин удивлено промычала прямо в её губы, руки роьиг плотно обхватили талию Нэнси, чувствуя, как движутся мышцы под тонкой ткань её свитера. Теперь одна рука Нэнси опиралась о спинку дивана за головой Робин, а другая, та, что только что ласкала её губы, скользнула под подол её — вернее, своей — футболки. Прохладные пальцы коснулись обнажённой кожи живота. Робин вздрогнула. Пальцы Нэнси поднимались вверх, неспешно, как бы давая Робин время остановить её. Но Робин не хотела останавливать. Она хотела только одного — чтобы это продолжалось. Когда ладонь, наконец, сомкнулась вокруг её груди, а большой палец провёл по уже твёрдому, напряжённому соску, Робин тихо простонала, но этот звук был поглощён губами Нэнси. Она почувствовала, как Нэнси торжествующе улыбнулась сквозь поцелуй. Пальцы Нэнси ласкали её грудь, то нежно поглаживая, то слегка сжимая, то описывая вокруг соска круги, от которых всё внутри Робин сжималось и плавилось. Её спина выгибалась в такт увереным движениям Нэнси. Ее рот безвольно приоткрылся под губами Нэнси, и та тут же воспользовалась этим, углубив поцелуй. Теперь их языки сплетались в горячем, влажном, безостановочном танце, а её рука продолжала свою сводящую с ума ласку. В какой-то момент Нэнси прервала поцелуй, отодвинувшись всего на дюйм. Она смотрела сверху вниз на Робин: на её раскрасневшееся лицо, полуоткрытые губы и полуприкрытые глаза. По самодовольной, нежной ухмылке Нэнси Робин поняла, что той нравится то, что она видит. Сама Нэнси выглядела не менее потрясающе: её губы были влажными, распухшими от поцелуев, глаза блестели тёмным, незнакомым блеском. — Ты такая красивая, Робин, — прошептала Нэнси, и её голос был низким, хриплым от желания. — Ты бы видела себя, — выдохнула Робин, пытаясь ухмыльнуться, но получалась лишь слабая, блаженная гримаса. Нэнси в ответ улыбнулась улыбкой, что сводила с ума ещё в Хоукинсе — немного хитрой, бездонно тёплой. Нэнси перекинула ногу обратно, устроившись рядом, но не отдаляясь. Её губы снова нашли Робин, но на этот раз они прикоснулись к её шее, к чувствительному месту под ухом. Робин инстинктивно откинула голову, подставляя шею, и тихо застонала, когда губы Нэнси, а затем и кончик языка, коснулись её кожи. Рука Нэнси снова задвигалась под футболкой. На этот раз её пальцы поползли вниз, по мягкой коже живота к резинке шорт. Каждое легкое движение вниз заставляло жар внизу живота Робин разгораться всё сильнее. Губы Нэнси путешествовали по её шее к ключице, оставляя влажные, горячие следы, и когда её пальцы наконец наткнулись на резинку, она снова вернулась к её губам, чтобы захватить их в глубокий, голодный поцелуй. Пальцы Нэнси проскользнули под резинку шорт, потом и тонкого хлопкового белья. Робин замерла в предвкушении, всё её тело напряглось. И вот — лёгкое, точное прикосновение к самому центру её возбуждения. По телу Робин пробежала судорога сладкого шока и сконцентрировалась внизу живота. Робин застонала прямо в губы Нэнси. Пальцы Нэнси начали движение — медленные, исследующие круги, то слегка надавливая, то едва касаясь, сводя с ума своей непредсказуемостью. Робин тихо стонала от нетерпения, её бёдра сами собой подались навстречу. Нэнси слегка прикусила её нижнюю губу, прежде чем оторваться, чтобы перевести дух. Она наклонилась к самому уху Робин, её губы почти касались мочки, дыхание было горячим и влажным. — Робин… раздвинь ноги шире, — прохрипел низкий, командный шёпот Нэнси. Робин готова была поклясться, что могла бы кончить от одного только звука этого голоса, произносящего такие слова. Она послушно, почти беспомощно раздвинула бёдра, чувствуя, как становится просторнее под пледом. Нэнси все еще сидела по правую сторону от Робин, лицом к ней, и её рука продолжала свою ласку в новых, более удобных условиях. Пальцы, уже скользкие от её возбуждения, перестали описывать круги. Они легли точно и уверенно, начав ритмичное движение вверх-вниз, размазывая её влагу, стимулируя, стирая остатки рассудка. — Ты всегда такая мокрая, или я просто хорошо справляюсь? — Нэнси прошептала, и в её голосе слышались и удивление, и неподдельная гордость. — Ты… чертовски… хорошо справляешься, — выдавила Робин, разбито дыша. Ухмылка Нэнси стала шире. Её мокрые пальцы проделали медленный, давящий путь вниз, замедлились, и один палец — уверенно, но без резкости — погрузился внутрь. Робин простонала, прикусив губу, её голова запрокинулась на спинку дивана, глаза закрылись. Весь мир сузился до этого ощущения — заполненности, трения, невероятно правильного давления. Палец Нэнси начал двигаться в чётком, нарастающем ритме, а её большой палец нашёл выпуклость клитора и начал синхронные, давящие круговве движения. Робин стонала. Тихо, хрипло, без стыда. Её спина выгибалась, бёдра двигались в такт этим совершенным, развратным движениям. Она почувствовала, как футболка задирается, и тут же на её грудь обрушилось теплое, влажное прикосновение. Нэнси взяла её сосок в рот, задействовав язык, и двойная ласка почти лишила Робин рассудка. Она не думала ни о чём. Только о пальцах Нэнси внутри, о её языке на коже, о безумном, нарастающем давлении в самой глубине и о том, что это делала с ней Нэнси Уилер. Та самая Нэнси, которая когда-то невзлюбила ее в хоукинское библиотеке, которая стреляла в монстров из дробовика, которая казалась абсолютно недосягаемой. И эта Нэнси Уилер сейчас пальцами доводила её до иступления на своём диване в Бостоне, попутно лаская ее грудь языком. Второй палец присоединился к первому, и это было именно то, чего ей не хватало для полного и абсолютного наслаждения. Ритм ускорился. Робин уже не сдерживалась, её стоны звучали в тихой квартире Нэнси, заглушая звуки телевизора. Она была на краю, каждое нервное окончание кричало, и когда пальцы Нэнси внутри неё согнулись, найдя чувствительное место, и надавили — мир взорвался белым светом. Волна оргазма накрыла её с такой силой, что на мгновение пропали все звуки и зрение. Она чувствовала только судорожные сокращения внутри, бессильный трепет всего тела и пальцы Нэнси, которые не останавливались, продлевая спазмы, выжимая из неё последние капли экстаза. Потом всё медленно поплыло назад. Тело обмякло, превратившись в тёплую, довольную субстанцию. Дыхание выравнивалось. Нэнси аккуратно, почти нежно вынула пальцы. Робин приоткрыла глаза. Нэнси смотрела на неё — всё её внимание было приковано к её лицу, к смене выражений. На её губах играла та самая загадочная, мягкая улыбка, от которой у Робин снова ёкнуло сердце. Нэнси наклонилась и поцеловала её — нежно, почти целомудренно, в уголок рта. Робин лежала, приходила в себя, чувствуя, как пульсация медленно утихает. Потом она нашла в себе силы ухмыльнуться. — Где ты… этому научилась? — прошептала она, всё ещё запыхавшись. Нэнси откинулась на спинку дивана рядом с ней, её взгляд стал игривым, чуть хитрым. — В колледже можно не только книжки читать, Робин, — подмигнула Нэнси. Намёк пронзил Робин, заставив её сердце сделать ещё один резкий скачок. Нэнси… Нэнси спала с другими девушками? — Нэнси, ты что, — она приподнялась на локтях, глядя на неё широко раскрытыми глазами. — Ты… Нэнси лишь рассмеялась — тихим, счастливым смехом, который Робин слышала не так уж часто. Она пожала плечами, и в этом жесте была вся её новая, бостонская уверенность, её скрытая до поры сущность. — Нэнси Уилер, — выдохнула Робин, падая обратно на подушки дивана и закрывая глаза с улыбкой. — Ты всё ещё полна сюрпризов. — Стараюсь, — услышала она в ответ тихий, довольный голос. Пальцы Нэнси нашли её руку под пледом, сплетаясь с пальцами Робин в тёплом, простом объятии.