Ежедневное хлебное чудо

Под конец января Дилюк, как и обещал самому себе, прячет в подпространстве самый тупой и непримечательный меч, оставляет дома оба артефакта — и глаз бога, и глаз порчи, печет в дорогу ароматный чесночный хлеб с травами и отправляется на границу с Ли Юэ зачищать лагерь охотников за сокровищами. Весну же они с Кейей встречают, сидя на берегу моря, в удивительно серый мартовский день, настолько ветренный, что, кажется, стоит раскрыть планер, и муссонные вихри поднимут тело, поддерживая огромными бестелесными ладонями, а затем отнесут прямо до винокурни, минуя бесчисленные леса и поля. Деревянный мольберт пришлось вкопать глубоко в песок и отойти под надежный навес скал, но даже так основа холста дрожит, то и дело подергиваясь, будто живая. Краска ложится неровными, рваными мазками, но это не страшно: невозможно нарисовать море неправильно. Кейя, недавно вернувшийся из затяжной командировки в Сумеру, лежит поблизости, раскинувшись на влажном песке выброшенной на берег морской звездой. Скинув ботинки и корсет, зарывшись босыми ногами в песок, он то и дело проваливается в легкую дрему. Широкий вырез его рубашки позволяет Дилюку определять это вороватыми взглядами на голую кожу — грудная клетка плавно опадает от мерного, поверхностного дыхания. Время от времени ветер играючи зачесывает длинную синюю челку назад, щекочет отдельными прядями нос, но Кейя даже не морщится. — Мне кажется, это практически невозможно. Сумеру не страна ветров — там пустыня вечно дерется с джунглями. Первая — бесконечна, до горизонта и даже дальше, сами Архонты не помогут мне подсчитать все стоянки хиличурлов. Еще и эти песчаные бури... — Кейя говорит задумчиво и медленно, тихо, так, что с трудом слышно сквозь завывания ветра и шум слишком близких волн, но Дилюк все равно слышит. Он всегда слышит. Согласно промычав, он выдавливает на палитру еще несколько завитков белой краски. Пространство дышит бирюзой и меренговым, благородной холодной серостью, сизыми зимними тенями, прокравшимися в этот весенний пейзаж словно по ошибке. Ветер шумит свежестью. Каждый порыв словно сдирает с Дилюка очередной запылившийся, едва ощутимый слой, наросший за месяцы, годы печалей, и решительно уносит прочь, обнажая молодую и нежную кожу, тело, образ, который живет чище и чувствует ярче. — Джунгли — еще хуже, хотя они имеют начало и конец, в отличие от пустыни. Но количество секретных туннелей и заброшенных храмов, уходящих под землю... и лианы, везде лианы, все мокрое, склизское и разноуровневое. Мрак. Дилюк понимает. Но не может вместе с этим не думать о том, как красиво то, что он видит перед собой. Два самых прекрасных явления в мире — море, живое и своевольное, неподвластное никому на свете, и Кейя. Индиго, сумерский синий, темная бирюза. Красная любовная вспышка рубина в серьге у левого уха. Словно мягкий, долгий поцелуй, не размыкая губ, в самое сердце. — Ну, им хотя бы точно хватает пропитания. В джунглях, — Кейя расстроенно фыркает, ссаживая с руки шебутного мелкого краба, который упортно пытается забраться куда-то под складки его рубашки. — В пустыне мне самому не хватало припасов, я не представляю, что они едят. Закончив на время с морем, Дилюк возвращается к небу — пока что оно лишь намечено первым слоем подмалевка, широкие, однотонные серые мазки. Остается только выбрать, сделать ли его светлее, мятежнее, с намеком на яркое теплое солнце, что прячется там, в вышине, над слоем облаков, или уйти в грузный, тучный сумрак, наполненный грозовыми тучами. — И самое гадкое в том, что хиличурлы привыкли. Переселять их с одной местности на другую в обоих случаях будет фатально. Я не знаю. Невозможно. Словно стараясь поддержать Кейю в его тяжелах размышлениях, ветер вздыхает, меняя направление, и теперь мольберт наклоняется в сторону воды. Дилюку приходится поставить ногу на одно из соединений, придерживая, он отвлекается, кажется, всего на секунду, но небу этого оказывается достаточно: серость уверенно светлеет, ярко и повсеместно. Хмыкнув, Дилюк закрывает все темные тюбики с краской. — Джунгли все равно выглядят более реалистично. Или, возможно, стоит посмотреть в сторону Ли Юэ. Близко к нам, и Цисин явно заинтересованы в безопасности жителей страны, — Дилюк наконец вспоминает официальное название главной группировки соседней страны. В их с Эльзаром обсуждении они всегда значатся как "упрямые дамы", и вполне заслуженно — рынок Ли Юэ пустил в себя лишь несколько напитков под их маркой, и каждая бутылка, каждый контракт доставался им с такими затяжными боями, будто они продавали не алкоголь, а разлитую по бутылкам смерть как минимум. — Я понимаю. Но пустыни ближе всего к Каенри’ах, и хиличурлов там больше, чем где-либо. Не все смогли уйти дальше. Кейя выкапыват из песка ступни, смешно шевеля пальцами ног, и вытягивает их к волнам, пытаясь смыть с кожи грязь. Дилюк не может не улыбнуться, наблюдая за ним краем глаза — стремительно меняющееся небо ворует почти все его внимание. Солнце упорно пробивается сквозь серость. Все большое и больше, разрезая тучи, словно портновыми ножницами, оно просачивается сквозь прорехи и падает длинными световыми полосами прямо в беспокойные волны. — Архонт Сумеру не зря зовется Архонтом мудрости. Возможно, она сможет найти решение, — Кейя вздыхает, тянется к лицу, чтобы устало потереть глаза, и успевает остановить себя в последний момент — ладони тоже покрыты песком. Поворчав себе под нос, он садится, затем вовсе поднимается на ноги и идет мыть руки в волнах. Дилюк позволяет себе огладить взглядом чужие берда, когда Кейя наклоняется, а затем возвращается к серьезному обсуждению: — Прошло немного времени. Если смотреть на это со стороны. Мы обязательно что-то придумаем. Кейя оборачивается, кидая хитрый взгляд через плечо, возвращается с мелководья обратно на берег, постоянно зачесывая упрямо лезущую из-за ветра челку, и подходит к Дилюку. Коротко целует в губы, выглядя при этом странно довольным, и выдыхает в ухо: — Ты прав, как и всегда. Я там весь извелся, знаешь? На его изменившееся настроение реагируют сразу двое — Дилюк откладывает палитру и кисть, освобождая руки, чтобы накрыть юркие ладони, обнимающие его за талию, ветер же взвывает с искренней радостью, прилизывая волны к берегу, чтобы затем, облетев две прижавшиеся друг к другу фигуры на пляже, унестись ввысь, раскидывать облака в стороны. Дилюк слушает, наплевав на то, что краска на палитре и кистях скоро засохнет и станет каменной, на ногу, что почти соскользнула с мольберта, когда он поменял положение. Он смотрит на небо, слушает бархатный голос в своем ухе, чувствует, как по спине ползут довольные мурашки, и видит, как прорех в тучах становится все больше, и солнечный свет льется, льется в море, словно локоны принцессы, заточенной в высокой башне из старых сказок. — Эта поездка отличалась от предыдущих. Я долго не мог понять, в чем дело, но когда догадался, начал собираться обратно. И приехал даже раньше, чем планировал, — Кейя тихо фыркает, обдавая ушную раковину теплом, прижимается грудью к спине Дилюка, кладет острый подбородок ему на плечо и мягко целует в изгиб шеи. — Головой я был там. Экспедиции, деловые встречи, несколько винных дегустаций, договора и рынки, специи и ингредиенты. Но сердцем я остался здесь, — его ладонь поднимается с талии выше, скользя медленно, сладко, переплетаясь со звуками, которые складываются в такие приятные слова. — С тобой. Чувствуя, как в свежесть ветра постепенно вплетается буря, Дилюк вдруг отчетливо вспоминает все те разы, когда сравнивал Кейю с морем. Тогда в его жизни еще не было искусства, но способность замечать прекрасное никуда не делась на протяжении всех этих лет. И он думал. Мечтал. Сравнивал. В его мыслях Кейя всегда был волнами, бурей над морем, сонным штилем, довольными завитками белых барашков. В тот вечер в баре, когда он принес уставшему и пахнущему горелым мясом и кислым вином Кейе пару ломтей одного из первых своих хлебных творений. Во время тяжелых разговоров на кухне, где-то в перерывах между ужасной истиной и сдавливающей грудную клетку растерянностью, несгибаемым стремлением исправить все на свете, дрожью и болью в руках. Каждую тихую, медленную минуту, в молчании, что плыли между ними ночью, на крыльце, дерево ступенек, на которых они сидели, казалось таким жестким, но это все равно было правильно и нужно. В первую ночь в лагере хиличурлов, когда Кейя гремел бурей, искрил молниями, оглушительно громко и невероятно тихо, где-то внутри себя, а Дилюк прижимал его к себе в неловких объятьях, грел теплом от глаза бога и чувствовал соленую влагу на своей коже. Это всегда было море — переменчивое, состоящее из сотни цветов, звуков, запахов, бездонное и бескрайнее, и такое же невероятно красивое, как и сам Кейя. И вот они здесь. Сейчас. Тьма у кромки горизонта клубится, несмотря на множество солнечных лучшей. Воздух дрожит, электризуясь, ветер приносит тот самый неуловимый запах приближающегося дождя. — Видит небо, такого никогда прежде не бывало. Я снова и снова возвращался мыслями к тебе, днем и ночью, — Дилюк поворачивает лицо к Кейе, чтобы предупредить, но замирает, поймав его взгляд — смеющийся, понимающий все на свете, синева плещется, ромбовидный зрачок плывет, словно черный скат среди волн. Пространство предостерегающе вздыхает, даря лишнюю секунду, а затем ливень обрушивается на них беспощадной полноводной стеной. Потерявшись в любимых глазах, Дилюк вздрагивает от неожиданности: крупные теплые капли стучат по голове, словно юркие пальцы по клавишам пианино, одежда промокает за секунду, прилипая к телу, становится тяжелой и тянет вниз, тюбики, отражая брызги, выдают тихую, но мелодичную трель. Деревянный мольберт протестующе скрипит, стоически выдерживая очередной порыв сильного ветра, Дилюк смаргивает влагу с ресниц, наконец очнувшись, глохнет от всеобщей какофонии, отфыркивается от затекающей в рот воды и хлопает ладонью по раме холста, спасая от падения. Кейя, с началом дождя запрокинувший голову вверх, отмирает следом. Начинает суетиться, подхватывает свою обувь, затем бросает, махнув рукой, загребает обе сумки Дилюка и бежит под спасительный навес скал, где песок все еще сухой. — Неси все сюда, краску размоет! Их снова трое — Кейя, Дилюк, и он же, но на много лет меньше — тот самый громкий мальчик, что тащил своего новоявленного брата под дождь бегать в саду среди высокой травы, вскинув руки к небу, хохотал, звал гром, спотыкался и падал на мокрую траву и теплую, размокшую землю. Искры давно забытого, чистого и искреннего детского смеха зажигаются и оживают в Дилюке все те суматошные минуты, пока они в четыре руки перетаскивают все вещи, бегая туда-обратно. Ноги вязнут в мокром песке, ветер задувает дождь в глаза и рот, дыхание сбивается так сильно, что дышать становится больно. Внутри Дилюка при этом, на удивление, царит абсолютное цветущее спокойствие. Будто все это — ветер, завывающий в ушах, полы собственного плаща, путающиеся в ногах и постоянно норовящие бросить оземь, вспоминающий семерку Кейя, которому челка залепила единственный зрячий глаз, вынуждая сорвать повязку, чтобы видеть хоть что-то, — на самом деле простая и понятная обыденность, смешная и добрая. Смотреть на вещи вот так — еще одна маленькая победа в череде прочих, и Дилюк отмечает ее улыбкой, слизывая капли дождя с губ. Окончательно перебравшись под скалу, они стоят, пытаясь отдышаться, долгие минуты, посмеиваясь и переглядываясь друг с другом. Такое уже происходило — когда-то очень давно, в детстве и в юности, на службе и миссиях в Ордене, когда непогода настигала их вдали от дома. Старые времена возвращаются, накрывая их с головой, не спрашивая разрешения и просто своевольно повторяясь уже здесь, в настоящем, превращаясь из добрых воспоминаний в новые добрые события. — А знаешь, в Бездну горевать о том, что мне пока недоступно. Мне стоит быть довольным, — Кейя бросает повязку в общую кучу мокрых вещей и сумок, освобождая руки, зачесывает мокрую челку растопыренными пальцами, потягивается, словно сбрасывая с себя все запреты и ограничения, и протягивает Дилюку ладонь, зовя наружу, под проливную плотную стену дождя. — Пойдем! Это так глупо, но так хорошо. Если вдуматься глубже, каждый день, каждый час с того момента, когда губы Кейи наконец нашли его губы впервые, был хорошим. Без исключений. И в этом, наверное, и есть смысл любви — в светлые и темные дни никогда не оставаться по-настоящему в одиночестве, знать, что всегда есть тот, второй человек, которому будет не все равно. Чья рука будет ждать твою, несмотря ни на что, за кем ты пойдешь куда угодно. Дилюк сцепляет их руки, переплетая пальцы, уверенно шагает следом, вновь выходя под ливень, чувствуя, как сердце заходится в груди от адреналина и восторга. Там, над вздыбившимися многометровыми волнами, сквозь серую мутную пелену плотного дождя упрямо светят солнечные лучи. От красоты этой иррациональности покалывает кончики пальцев. Кейя упрямо ведет его все дальше от скал, на широкий простор пляжной гряды, где ничто не может спасти их от ливня. Дилюк мокнет, ощущая, как под действием влаги волосы распрямляются, становясь еще тяжелее, липнут к лицу и шее, вода затекает в ботинки и карманы сюртука. Несмотря на начало марта, дождь поразительно теплый — Дилюку даже не нужно звать жар из своего глаза бога, чтобы согреться. Кейя находит вторую свободную руку Дилюка своей, сцепляя крепко, смотрит в глаза с ярким, чистым намерением, и дергает их обоих в сторону, начиная кружить. Смех скрежещет внутри грудной клетки Дилюка — это сложно, спустя столько лет, но потом он улыбается, вдыхает мокрый тяжелый воздух ртом и отпускает себя. Действие, место, в котором он никогда не мог бы представить себя специально. Два этих мира словно всегда существовали отдельно, в разных местах — дождь и море, тьма и солнце, моряки и искатели приключений всегда в один голос твердили — не стоит быть у воды в непогоду, но кому, если не им двоим, идти наперекор всех правил на свете? — Я так рад возвращаться к тебе! — Кейя кричит, кружа их все сильнее, громче бури и завывающего ветра, ему восемь, одиннадцать, пятнадцать, ему двадцать три года. Он продолжает выбирать Дилюка снова и снова. — Я тоже! — собственный голос гремит сквозь смех, низкий и глубокий, Дилюк никогда не был уверен в своих словах сильнее, чем сейчас. Это правда. Он вернулся не от того, что в целом мире закончились злодеи, а смерть отца показалась отомщенной достаточно. Причина была в другом. Смех Кейи больше не звенит зимними стужами. Он тоже изменился за годы — Дилюк слушает, кружась, старательно переступает ногами, чтобы не свалиться в мокрый песок, и его собственный смех, наконец громкий, напитанный влагой, омытый дождем и солеными водами, обретший силу, звучит как раскаты грома, разносясь далеко по волнам. Спустя еще несколько минут происходит позорное общее падение в мелководье: Кейя спотыкается, Дилюк успевает подхватить его, но вместо того, чтобы попытаться удержаться на ногах, Кейя выбирает море, утягивая Дилюка за собой. Вариант остаться стоять на ногах и поднять Кейю на руки, конечно, был. И Дилюку хватило бы сил, но он решает поступить так, как хочет Кейя, и падает следом. Все равно они оба мокрые и грязные, ничего, по сути, не меняется. Ну, не совсем. Чужие улыбающиеся губы стали солеными от морской воды — Дилюк обнаруживает это уже под навесом скал, в прохладной тихой полутьме, безветренной и сухой. Ему удается содрать с себя тяжелый мокрый сюртук и скинуть наконец ботинки, протереть лицо от влаги, достать глаз бога, притянуть Кейю к себе, и это снова случается. Прохладные ладони, обнимающие его лицо, бедра, прижатые к бедрам, привкус йода и соли. Поцелуи глубокие, жадные, Дилюк довольно выдыхает носом и зовет жар, высушивая одежду на них обоих. "Я знаю тебя", — думает он, внутренне обмирая от того, как Кейя покорно прогибается, прижимаясь ближе, стоит только положить горячую ладонь на его талию. Он мог бы сосредоточиться и высушить одежду, не прикасаясь. Но хочет и делает по-другому. "Я знаю тебя все лучше", — внутри сладко и больно от счастья. Не каждой паре позволена такая роскошь — догадываться о чужой боли в животе по тому, как партнер морщится, выпивая лишний стакан воды утром. Крохотные сигналы, жесты, намеки, звуки и привычки — словно гравировка на столовом серебре, незаметная, но стоящая так дорого. Мастерство, оттачиваемое годами. Секреты, которыми не делятся с другими даже за деньги. Все это было утрачено. Но вернулось вновь. На чердаке, заботливо укрытые от пыли старыми тяжелыми шелковыми шторами, спят большие и маленькие портреты. На каждом из них — его душа, его свет, темный перешеек неба сразу после рассвета, с сотней созвездий и засыпающей луной, его море. Кейя. Словно водные потоки, стекающиеся отовсюду, они оба наконец слились в русло одной реки, что несет свои воды в океан. Теперь они оба, все что происходит, все между ними, ощущается именно так. *** Весь следующий месяц Дилюк проводит в городе. Нельзя назвать это запланированным событием, но жаловаться ему абсолютно не на что. Огромный список дел действительно не выглядит как груда тяжелых коробок и ящиков, требующих утомительной переноски. Это скорее… многоярустный блинный торт, каждый из слоев которого пропитан разным кремом и буквально ждет, пока десертная вилка отломит от него кусочек. Первым, что Дилюк чувствует, положив десерт в рот — это, конечно, терпкий привкус синей валяшки, пропитанной красным вином. Кейя зовет его в свою городскую квартиру. — Нет смысла объяснять, как сильно я был занят в последние месяцы, потому что практически в каждой из этих авантюр ты был вместе со мной, — говорит он, объясняя отсрочку этого события, отпирая дверь в свою квартиру. Затем, подбросив в воздух ключи, он отделяет от связки несколько и передает Дилюку — совершенно не торжественно и как будто между делом, но затем накрывает их, лежащих на ладони Дилюка, поверх своими пальцами, и улыбается маленькой, но искренней улыбкой. Дилюк не может не улыбнуться в ответ, заходя следом в распахнутую дверь. Кончики чужих ушей прекрасно алеют среди синих прядей волос, походка Кейи пружинистая, будто на взводе, и Дилюк решает не тратить время на пустые разговоры, а осмотреть новую территорию. — Здесь просторно. Это правда. В квартире не так уж и много мебели, особенно в сравнении с набитыми бесконечными шкафами и креслами с диванами кабинетами в Ордене, или комнатами винокурни, каждая деталь мебели в которых была как минимум втрое старше и вчетверо красивее Дилюка. Пространство кажется живым и теплым. Раньше Дилюк видел это лишь мельком, при свете свечей или солнца, пробегая мимо открытых окон по крышам во время очередной миссии в городе, долго мечтал оказаться внутри и узнать, что же скрывает полузакрытая штора спальни, чем здесь пахнет и какой чай Кейя заваривает по утрам, и вот… Он здесь, а в кармане теперь есть ответы на все вопросы, молчаливое приглашение, акт безоговорочного доверия. Возможно, от этого теперь собственные шаги кажутся Дилюку немного тяжелее от дополнительного груза из счастья? — И солнце по утрам светит прямо в окна, но шум с площади почти не долетает. Чудесная квартира, — Кейя улыбается ему, по очереди открывая двери в спальню, ванную и туалет, показывая, как работают вентили в плите и где расположен маленький ледник. Как Дилюк и предполагал, продуктов здесь практически не водится, но это просто исправить — лавка у Сары и рынок работают целый день. Решение немного пожить вместе именно в городе пришло к ним по пути с винокурни, пока они обсуждали планы и пытались соединить графики сна и ночных вылазок так, чтобы видеть друг друга хотя бы несколько раз на неделе. Дилюк шел, глубоко задумавшись, наслаждаясь неспешным темпом, рукой Кейи на сгибе своей руки и густым запахом цветущих вишен, растущих по обочине дорог. Когда они только покинули мягкую постель было раннее утро, такое, когда время, кажется, еще не сдвинулось с точки сонного забытья. Погода, по своему обыкновению, подпевала следом: ночью шел сильный ливень, закончившийся сразу после рассвета, туман не успел прийти из-за тепла, и все задумчиво замерло, решая, каким будет день — серым и пасмурным или напротив, солнечным и жарким. Прямо перед Спрингвейлом им на пути встрелилось целое стадо коров: сонные и толстобокие, они медленно брели за пастухом, низко мыча время от времени и звеня колокольчиками на шее. Дорога шла на сужение, поэтому им обоим пришлось на время уйти с обочины в высокую траву, под вишневые деревья, но коровы все равно обступили их со всех сторон, любопытные и удивительно не пугливые. Дилюк нашел в подпространстве несколько кусков хлеба, и все завязли окончательно: черно-белые, огромные, мычащие животные тут же превратились в самых голодных существ на свете, его затолкали боками, огромные мокрые розовые носы лезли со всех сторон, все руки были в слюне, и даже коварная передача половины хлеба Кейе не спасла ситуацию. Откушав угощения и оглушив их обоих мычанием, коровы дочиста вылизали их руки в поисках последних крошек, а затем переключились на стоящие поблизости деревья. Дилюк был с ними согласен, крупные розовые вишневые соцветия действительно выглядели аппетитно. Они даже успели перекинуться парой слов с расслабленно курящим в стороне пастухом, пока одна из коров не потянула за ветку дерева слишком сильно, подцепляя и дергая на себя, и их обоих, стоящих слишком близко, спустя секунду обдало целым ливнем из капель и лепестков. Дождь давно прошел, но, по обыкновению, оставил много капель в кронах. — Святые семеро! — первое, что Дилюк слышит сквозь красную пелену налипшей на глаза челки, это беззлобное ругательство Кейи. Его же собственное сердце, пусть и пропустившее удар, возвращается к привычному ритму, а инстинктивно сжатая в кулак левая ладонь расслабляется. Просто коровы, запоздалый дождь и — он смахивает с глаз челку, протирая лицо, и замирает, забыв вдохнуть, — очень много вишневых лепестков. Невесомые, цвета клубничного сока в молоке, неба на рассвете, теперь они покрывают примятую траву под деревом, дорогу, коров, кружат в воздухе, опускаясь медленно и плавно, но самое главное — они украшают Кейю. Дилюк смотрит во все глаза, запоминая тонкие розовые лепестки в синих волосах, на складках одежды, парочку особенно смелых, прилепившихся на лоб, щеку и верхнюю губу. В подобном цветочном обрамлении Кейя сразу выглядит мягче, более мистически — и пусть Дилюк прекрасно осознает, что ничего не изменилось, и по утрам Кейя все так же колется щетиной, оставляет тот самый раздражающий последний глоток в чашках с кофе или чаем и старается обернуться одеялом, будто гусеница коконом, первое, о чем он думает в этот момент — это, конечно, о красоте. Прекрасный сюжет для нового портрета. Идеально. Стоит сесть за холст, как только предоставится возможность, за сегодня он сможет набросать несколько эскизов углем на бумаге и подобрать оттенки, в лавках точно продаются мелки и пастель. Пока воспоминания свежие и теплые, словно только что вынутый из печи хлеб, Дилюк хочет, должен успеть, потому что это очень красиво. Кейя красив. Каждую минуту каждого дня, конечно, но сейчас — мокрый и немного злой, в лучах молодого встающего солнца, на фоне яркой сочной зеленой травы и коровьих пятнистых боков — особенно. Получится замечательно, Дилюк уверен. И, возможно, именно этой работой он будет доволен настолько, что покажет Кейе тоже. Главное — не забыть про лепестки на лице. Чистое искусство. *** Достаточно осмотрев квартиру, Дилюк начинает составлять списки покупок и заказов на первое время, но почти сразу замечает любопытную черно-белую кошачью мордочку, выглядывающую из открытого окна. Утром — коровы, теперь коты, думает Дилюк и находит взглядом Кейю, который как раз успел переодеться в простую и свободную домашнюю одежду и теперь перебирает старые вещи в сундуке, пытаясь найти что-то, подходящее под размеры Дилюка. — У тебя всегда есть компания, — услышав фразу, Кейя поворачивается к Дилюку, прослеживая его взгляд, и с улыбкой кивает коту на подоконнике. Усатый гость важно мяукает в ответ и садится ровно в центре оконного проема, обернув пыльные лапы хвостом. — До сих пор не знаю, чем им приглянулся, — Кейя передает Дилюку сверток с одеждой, направляясь к кухонному столу, подцепляя по пути несколько пустых мисок, наливает в них воду из графина и выставляет на наружную часть подоконника, в процессе потрепав кота за ухом. — Чем ты их кормишь? — Дилюк вертит в руках карандаш, делая дополнительные отметки для еды животным. Еще одна прелесть собственного бизнеса — при таких простых вещах, как покупка еды здесь, дома, он может совершенно не беспокоиться о суммах. И пусть многие привычки после возвращения пришлось восстанавливать заново, а с новообретенными нудно и изнурительно бороться, привычке не считать последние монеты в кармане до конца недели Дилюк очень рад. — Рыбой, которую приношу после прогулок с Кли. Иногда молоком, но всегда выставляю миски с водой. В плохие дни кашей, — Кейя высовывается в окно, громко свистнув, уходит к леднику и возвращается с несколькими помятыми рыбами средних размеров, тут же умело разделывает, вытаскивая горькие внутренности, выкладывает на несколько листов старой газеты и пристраивает на все том же подоконнике, но уже внутри дома. — А когда уезжаю к тебе, прошу соседку. Она, конечно, не совсем довольна, но должна мне пару услуг, так что помогает. Дилюк понятливо кивает, с интересом наблюдая за происходящим, и не успевает пройти и минуты, как усатых гостей становится намного, намного больше. Спрыгивая с соседних крыш или ловко поднимаясь до второго этажа с земли, самые разнообразные коты и кошки вьются вокруг рыбы, громко чавкая и время от времени шипя друг на друга. Не отходя далеко от окна, Кейя знакомит Дилюка с каждым своим подопечным, коротко рассказывая имена и особенные черты. Черный и чрезмерно пушистый кот оказывается Ониксом, маленькая, но очень громкая рыжая кошка — Яшмой, кот, пришедший первым, с белыми и черными пятнами, очень похожими на расцветку утренних любознательных коров — Опалом, серо-полосатый аккуратный Агат ест рыбу медленнее других, отодвигая кусочки лапой в сторону, Кварцу, слепую и явно старенькую кошку с туманными серыми глазами и окрасом им под стать, Кейя сам сажает перед миской с водой, дождавшись, когда она закончит с рыбой. Обеспокоенный, Дилюк ждет, когда она спустится и зайдет в дом, но, к его удивлению, кошка вполне уверенно уходит еще выше, на крышу дома, явно хорошо запомнив путь. Убрав газету и обновив воду в мисках, Кейя моет руки, вздыхая, и рассказывает дальше: — Хотел вначале называть их именами знакомых, уж очень некоторые подходили по характеру. Цитрина, например, была Джинн целую неделю, но потом я передумал, — он поднимает уголок губ в острой бесцветной улыбке и прищуривает глаз. Дилюк прекрасно знает это выражение и то, что оно означает. Догадаться несложно: среди сегодняшних гостей кошки с таким именем он не увидел. Жаль. — Расскажешь? — Дилюк уже знает ответ, но все равно просит, потому что ему хочется услышать мнение и мысли Кейи на этот счет. Это всегда было важно. С самого детства, когда он, первые шесть лет взрослеющий в одиночестве, вдруг понял, что новый пугливый друг, поселившийся в соседней комнате на винокурне, останется с ним навсегда. В годы своего отсутствия он страшно скучал и по этому тоже: знанию, возможности поговорить на любую тему на свете, уверенность в том, что так или иначе Кейя ответит хотя бы частью правды. Он всегда будет спрашивать. И всегда будет искренне ждать ответов, чувств Кейи, его мыслей, то самое инеистое ядро внутри крио-папоротника, что светится, будто звезда, упавшая с неба. Перед тем, как ответить, Кейя тратит несколько секунд на раздумья. Бродит по кухне, открывая и закрывая шкафчики, замечает список будущих покупок в руках у Дилюка, наклоняется ближе, читая вверх ногами. Затем, вздохнув, все же говорит: — Я не могу забрать их себе и запереть в доме. Они живут в городе. Не мне тебе рассказывать, как здесь много опасностей. Да и кошачий век короток. Явно пытаясь не погружаться в печаль с головой, Кейя добавляет от себя на листок несколько приправ и, бросив в Дилюка быстрый взгляд, вписывает большую кастрюлю со сковородкой и скалку. Дилюк, не сдержавшись, фыркает носом и коротко улыбается, кивая. Покупать еду у Сары или заказывать в единственном приличном ресторане отеля Гете — не проблема, но время от времени он действительно не будет против готовить что-то вкусное для них самостоятельно. Так новые пункты остаются в списке. — Не хочу хоронить друзей. Есть у них хвост с ушами или нет. Большего Кейя не говорит, но поднимает взгляд от списка и смотрит в окно — и Дилюк знает это направление. Там, позади собора, среди колокольного звона и тихого пения птиц уже никому не больно и не страшно. Дилюк понимает Кейю очень хорошо. На десятилетие отец подарил ему крохотный пернатый сверток, ставший гордым соколом, хищным и бесшумным, не раз спасавшим ему жизнь. Они ушли и вернулись вместе, до сих пор Дилюк доверяет всю свою секретную переписку именно ему. Они неразлучны уже как пятнадцать лет. Остался еще целый год, а если повезет - два. Но потом все закончится. Поймать чужие ладони в свои и сжать, поглаживая костяшки большими пальцами, кажется уже привычным жестом молчаливой поддержки. Кейя расслабляется почти сразу, шагнув ближе, прижимается боком и больше не прячет взгляда. — За основным кладбищем? — Да. Если бы Дилюк обладал силой небес, он бы запретил людям и их питомцам стареть и умирать. Затем наделал бы много глупых ошибок, вероятно, развязал настоящую войну с оставшимися монстрами и бездной, разочаровался бы сам в себе и добровольно сложил с себя власть и силу, став смертным. Изрытые шрамами и следами от ожогов руки поверх спелой, чистой кожи Кейи, пусть и со сбитыми костяшками, подсказывают Дилюку, что все было бы именно так. Но это не мешает ему думать о лучшем и делать то, на что даже ему, обычному человеку, хватает сил. Особенно если это поможет Кейе. Для него Дилюк готов на бесконечно многое. — Когда я приехал, на городском совете уже рассматривали бумаги для открытия кошачьего кафе. Прошения подавала искательница приключений, местная, помню, что имя было на “В”, — Дилюк еще несколько секунд поглаживает длинные пальцы, а затем все же возвращается к списку продуктов. Прояснив мысли, замечает, что забыл, и добавляет ингредиенты, без которых не может представить свое пребывание на кухне: мука, яйца, масло, соль и сахар. Вместо привычной закваски он пишет сухие дрожжи — стоило, конечно, взять с собой в город пару банок из ледника, но, при всей его любви к хлебу, в этот раз он почему-то об этом не подумал. Были более важные вещи. — Валерина, да. Несколько раз советовался с ней по поводу еды для котов, — Кейя забирает из его пальцев карандаш, вписывая еще несколько продуктов, целует Дилюка в висок, явно довольный небольшой сменой темы разговора. Среди всех этих обсуждений, составления списка, уже привычных ласковых прикосновений друг к другу Дилюк не может не испытывать чувство легкой эйфории. Все так просто и естественно. До невозможности, как будто они были вот так, вдвоем, друг для друга, вместе долгие-долгие годы. — Она? — продолжая работать над сменой настроений, Дилюк поднимает свободную руку, поглаживает Кейю по спине, а потом коварно забирается под широкий подол свободной рубашки. Скользит кончиками пальцев по голой коже на пояснице, довольно улыбаясь от того, как Кейя тут же прижимается к его руке ближе. — Она действительно в этом заинтересована, — Кейя дополняет список ветчиной, вырезкой и сыром, вписывает овощи, и, подумав, отдельным пунктом прописывает пару бутыльков мази на основе слаймов. Хмыкнув, Дилюк пишет мяту где-то сбоку и рисует смешливую кошачью мордочку с длинными усами. Кейя приятно опирается на его ладонь спиной еще сильнее. Солнечный свет, ушедший из квартиры, возвращается вновь с удвоенной силой — именно так ощущается изменившаяся и успокоившаяся атмосфера. — Я тебя понял, — коротко кивает Дилюк, мягко целуя Кейю в губы и приобнимая на прощание. Еще раз перечитав список и махнув им, обозначая, что отправляется за покупками, он уходит в прихожую, снимает с вешалки свой сюртук и спускается по лестнице, по-мальчишечьи перескакивая сразу несколько ступеней. Внутри бурлит нетерпеливое предвкушение. Как будет выглядеть их маленькая совместная жизнь в таком месте? Без пристальных взглядов вездесущих служанок и постоянного присутствия работников винокурни? В старом городском поместье, которое он продал, уезжая, дома на винокурни, в общих казармах Ордена на службе — всюду были люди помимо них, пусть тогда никто и не говорил о романтике. Но сейчас, когда они одни в этой маленькой квартирке, состоящей из кухни и спальни… Это определенно будет интересно. — Возьми еще помидоров нам на завтрак! — кричит ему Кейя, высунувшись по пояс в открытое окно. Полуденное солнце целует его скулы, ветер треплет челку, и вот таким, распахнутым и громким, он напоминает Дилюку мечтательного колдуна из далеких земель, ожившую легенду, человека без бед и горестей. И пусть на самом деле это не так, в его силах уменьшить чужие печали. Этим Дилюк и собирается заняться. *** Первые дни Дилюк отдает себе на привыкание: он специально решает погрузиться в этот процесс с головой, обратить все свое внимание и наконец почувствовать, каково это — безраздельно жить с другим человеком, когда никто и ничто не влияет на этот факт извне. Раньше все было иначе. Детство на винокурне вдвоем, когда Дилюк оставался один только по ночам, и то не всегда — не то чтобы он был против, в дождливые ночи Кейя часто прибегал спать вместе с ним. Юношество в общежитиях Ордена — двадцать рыцарей в одном огромном помещении, затем — личная спальня капитана, которую он не видел смысла даже заполнять мелочами, приходя без сил и используя только кровать да стол, чтобы читать письма и повторять бесконечные руководства военного искусства. Одинокое время вдали от дома, последний год перед возвращением — редкие передышки на базах Организации. Его спальня на винокурне. Диван в кабинете третьего этажа Доли ангелов. Проводить время вместе с Кейей на винокурне действительно замечательно, но даже там Дилюк не может расслабиться до конца, особенно бродя по коридорам и лестницам, которые помнят стук не только его ботинок, но и поступь отца, чеканый шаг его собственных, более легких шагов в молодые годы. Эта квартира тоже не его место. Если вдуматься, Дилюк не имеет собственного пространства, потому что по праву считает винокурню родовым поместьем. Домики персонала, виноградные плантации, фруктовый сад, производственные помещения, особняк — все это огромный живой организм, дышащий и цветущий, а он сам — лишь еще одна палка, к которой привязывают лозу, чтобы та не сломалась под тяжестью налитых соком виноградных гроздьев. Чем больше он размышляет об этом, тем четче в его сознании формируется идея о покупке нового дома или квартиры, совместно с Кейей или только для самого себя. Особенно теперь, когда он видит столько плюсов, прожив в доме Кейи всего несколько дней. Если никуда не торопиться и присмотреться, изучить квартиру не беглым взглядом, а действительно прислушаться к ней, становятся очевидными очень многие вещи, о которых Кейя редко говорит вслух. Он всегда жил здесь один — за столом стоит несколько стульев, а в буфете достаточно тарелок и столовых приборов, но ледник неудобно крохотный и вмещает в себя всего пару рыбин да кусков мяса. Кейя крайне редко готовит дома, предпочитая питаться в столовых Ордена или покупать поздно вечером остатки товаров с витрин у Сары, возвращаясь со службы. Камин без поверхности для готовки, встроенный в стену, и плита со спрессованным, залежавшимся пеплом внутри также намекают на это. В спальне, у окна, стоит одно очень вместительное кресло, в которое Дилюк влюбляется без памяти — глубокое, мягкое, с массивными резными подлокотниками, обитыми цветастой тканью, оно пахнет смесью из нескольких любимых духов Кейи, впитавшихся в набивку со временем. В отличие от комнаты Кейи на винокурне, здесь больше его взрослой искренности, и Дилюк чувствует внутри себя искрящееся, покалывающее чувство от понимания, что у него есть ключи от этого места. Еще одна часть сердца Кейи, только для него. Расставленные тут и там пустые и полные бутылки явно подаренного алкоголя — в праздничных этикетках, с бантами или наклеенными цветами. Стопки блокнотов для записи — давняя привычка, еще со времен обучения в рыцари, Кейя не выпускал их из рук и никому не разрешал заглядывать внутрь. Несколько хиличурских амулетов. Целая коробка истоптанных ботинок с протершимися до дыр подошвами. Несколько флаконов с очень опасными зельями в кухонном шкафу. Нож, спрятанный поверх оконной рамы на кухне. Склад коробок с шоколадными конфетами — Кейя действительно не любит сладости, но является тем, кому их часто дарят в благодарность за помощь или на праздники. На прикроватной тумбочке в первую же ночь Дилюк замечает те самые фигурки из соленого теста, которые прислал соколом еще осенью, после перестановки на кухне. Покосившиеся стопки с самыми разнообразными книгами — от легких пошлых романов до справочников на сумерском, многие из них заложены чем-то абсолютно случайным на важных страницах: засушенной травой-светяшкой, рисунками Кли, карандашами, перьями и даже одним явно не свежим носком. На винокурне Кейя всегда безукоризненно осторожен с каждой вещью, с самого детства, и потрепанный, поцарапанный вид квартиры тут и там действительно удивляет Дилюка. Это не разочарование — просто деталь, которую он не ожидал найти в Кейе. Вовсе не проблема. Стул за кухонным столом у окна явно используется чаще других: Кейя любит опасно откидываться на нем, отчего в первый раз, когда Дилюк присаживается, ножки протестующе скрипят под его весом, сильно стесанные под углом. Подоконник хранит следы от ножа или кинжала в белой краске: видимо, Кейя втыкает его, играя или думая о чем-то, еще одна новая привычка. Зубная щетка в одолженной из Доли Ангелов пивной кружке явно видала лучшие времена: складывается ощущение, словно ее хозяин пытается стереть себе зубы напрочь, щетина протестующе топорщится в разные стороны. Вешалками при входе служат чьи-то старые круглые дверные ручки — не самая хорошая привычка, запрещенная рыцарям, ведь дверь без ручек невозможно закрыть. Обычно так поступали с местами, в которые позже планировали зайти незамеченными, при предварительном взломе всегда забирая ручки с собой, поскольку выкидывание их куда-то поблизости грозило тем, что хозяева могут найти и вернуть пропажу на свое законное место. Возможно, однажды Кейя расскажет ему эту историю. Или Дилюк просто надумывает и квартира изначально сдавалась уже с таким наполнением. Других интересных находок Дилюк не совершает — наверное, потому что не ищет целенаправленно. Когда, подойдя к окну с не самого удобного угла, он наступает на половицу и та слегка сдвигается под ногой, намекая на пустую полость или тайник под ней, он не заглядывает внутрь, а просто переставляет ногу, лишь мельком проверив, не образовалось ли прорехи, чтобы в случае чего закрыть все надежнее. Каждый человек имеет право на свои секреты и на то, говорить о них или нет. Кейя и так разговаривает с ним, даже сейчас — через запахи и звуки, свою квартиру, то огромное доверие, вес которого Дилюк ощущает все сильнее с каждой минутой нахождения здесь. Ведь Кейя мог прибрать все перед тем, как приглашать его на столь долгий срок, но он, напротив, оставил все на своих местах. Поэтому, закончив с делами и оставив подсыхать почти законченный портрет, над которым он работает с того самого дня розовых лепестков, этот вечер Дилюк встречает за чтением взятого из библиотеки разговорника с хиличурлами, утопая в теплой, душистой обивке, сражаясь с сонливостью и наслаждаясь звуками затихающего города. Улицы устало выдыхают, слабый теплый ветер пахнет весной. Длинные лучи золотого заходящего солнца зовут дремлющих на кровати котов с собой и они, игнорировавшие Дилюка весь день, по очереди трутся боками о его ботинки, прощаются и уходят по своим делам. Кейя возвращается с работы часом позже, с двумя пакетами от Сары в руках, уставший, но, стоит ему найти взглядом Дилюка, как улыбка становится настоящей. Скинув ботинки у двери и аккуратно повесив боа на одну из вешалок-дверных ручек, он лениво ставит пакеты с едой на пол у кресла и забирается к Дилюку на колени, сев поперек. Размеры кресла позволяют это, и Дилюк приветствует его поцелуем в прохладные губы. Книга перемещается в свободную руку, потому что второй он автоматически поддерживает чужую спину. Кейя, кинув взгляд на обложку лишь мельком, хмыкает с иронией: — Интересный выбор чтения перед сном. — Почему? — Дилюк поднимает брови, вспоминая свои размышления о том, как полезно было бы во времена рыцарства знать язык своего прямого врага хотя бы поверхностно. Следом приходит запоздалое осознание некоторых странных советов Кейи во время зачистки лагерей или обороны в тех случаях, когда Маги Бездны завладевали разумом большой группы хиличурлов и для чего-то обязательно вели их атаковать Спрингвейл или город. Помимо природного таланта к тактике и чувству боя, Кейя слышал. Слышал и понимал больше других. К чести Дилюка, он доверял Кейе больше, чем самому себе. Благодаря этому, скорее всего, они всегда побеждали. — Юная мисс Маск. Половина слов переведена неправильно. Но никто, конечно, не может сообщить ей об этом печальном факте, — Кейя сдвигает повязку на затылок, и теперь Дилюк может видеть, как тот закатывает оба глаза. В последнее время ему все чаще и чаще хочется жить в немного другом мире — где-то, где не нужно скрывать подобные вещи. — Хорошо узнать это сейчас, пока я еще не начал заучивать, — он закрывает книгу почти без сожаления, и, потянувшись, кладет на подоконник. Кейя двигается вслед за ним, по-прежнему сидя на коленях. Его ладони скользят по торсу Дилюка вниз и вверх, чтобы затем обвиться вокруг шеи. Прохладные пальцы замирают на голой коже, Дилюк чувствует крохотные мозоли фехтовальщика, коротко остриженные ногти. Тактильный голод вспыхивает внутри, просыпаясь в центре ладоней. Воздух в комнате тут же становится тяжелее, а полумрак проседает, отодвигая все окружение на второй план, незначительное и неважное. Дилюк с удовольствием пристраивает освободившуюся ладонь у Кейи на ягодицах, прижимая к себе ближе. Тонкая золотая цепочка в глубоком вырезе чужой рубашки начинает поблескивать особенно соблазнительно. Будто постепенно загустевающее на огне варение, время замедляется, а самым громким становится звук их дыхания. Взгляд глаза в глаза, прикрытые веки, язык, нетерпеливо облизывающий нижнюю губу. — Я напишу для тебя настоящие переводы, — Кейя призывно поднимает подбородок, оголяя шею, ведет бедрами, потираясь о пах. Его пальцы зарываются в волосы у Дилюка на затылке, ногти с нажимом проходятся по коже. Дилюк наклоняется для поцелуя — и это, как и всегда, ощущается так, словно он опускает уставшие руки в доброе, родное пламя. Страшно для других, возможно, но совершенно безопасно для него самого. Дух захватывает, а в груди пляшет, расползаясь по телу, довольный жар. Сколько еще умений, тайн и знаний способен рассказать этот серебряный язык? Дилюк хочет слизать с него все, вкусить, не страшась колких острот. Наслаждаясь чужим постепенно сбивающимся дыханием, он помогает Кейе пересесть, перекинув ногу через свое бедро, первый тянется к хитроумным застежкам на корсете и бесконечным креплениям на узких штанах. — Да и язык всегда быстрее изучается с носителем, — вновь прочитав его мысли, Кейя поигрывает бровями, и Дилюк прячет свое фырканье, целуя и покусывая его шею. Кейя не отстает — лижет основание его горла, широко и пошло, прижимается губами к коже, словно слушая подскочивший пульс, рвано выдыхая. Их тела так близко, что, кажется, между ними не остается пространства даже для глубокого вздоха. Чувствуя сладкую, тянущую боль от первых отметин на своей шее, Дилюк зарывается носом в темные текучие волосы, вдыхая запах Кейи — пыльный и усталый после целого дня работы, но внутри все поджимается, дрожа от страсти. В переплетении рук, пальцев, в скольжении тел, ощущая бархат голой кожи, дрожь, вздохи и стоны, получая и даря поцелуи, Дилюк мельком цепляется взглядом за край повернутого к стене холста, находя в их близости для себя еще один прекрасный образ и запоминая на будущее. Кресло оказывается еще более просторным и удобным для двоих, чем Дилюк предполагал. Уже после, тяжело дышащие и довольные, они остаются в нем же, так и не найдя в себе сил перебраться на кровать. Дилюк осторожно двигает челюстью, ощущая привычное эхо боли из-за долгих глубоких поцелуев, а Кейя лениво возится, пытаясь вытереть их обоих своей же снятой рубашкой и снять расстегнутые штаны, не поднимаясь на ноги. В конечном итоге ему все же приходится встать, но он все равно возвращается к Дилюку и креслу. Одетый в домашнее и с пледом в руках, он садится между его расставленных ног, вновь закидывая ноги на ручку кресла, опускает голову Дилюку на плечо, и, довольно вздохнув, накрывает их обоих пледом. Когда он продолжает прерванный ранее разговор, его голос кажется далеким и сонным, будто слабые, едва заметные волны на море в почти полный штиль: — Одно могу сказать точно. Слово Seli переведено верно, — его прохладное, ровное дыхание успокаивает горящую кожу Дилюка на шее. Он уже чувствует десяток новых укусов, которыми Кейя расписал его, будто полотно — краской. Утром они превратятся в алые розы, которые, по иронии, совершенно не умеют хранить тайны, к середине дня обернутся бордовыми пионами, а за два следующих дня расцветут тигровыми лилиями, уходя в растворяющуюся желтизну. — Огонь и пламя? — все, на что Дилюк способен сейчас — короткие рубленые фразы низким, немного хриплым голосом. Удивительно, что он действительно запомнил это слово в числе тех нескольких, что отчего-то привлекли его внимание. Сил хватает только на то, чтобы держать Кейю в кольце своих рук и дышать. После страсти его всегда клонит в сон, но сегодня Дилюк намерен бороться с этим желанием. Ему хочется продлить этот миг абсолютного комфорта как можно дольше. — Есть и второй перевод, более возвышенный, — Кейя хмыкает, поглаживая голую грудь Дилюка в прорехе распахнутой рубашки, а затем накрывает ладонью его сердце. — Солнце. Удивительно, как такие прохладные пальцы могут дарить столько тепла. — Если говорить о языках… — Дилюк тратит последние силы на перебирание воспоминаний — где-то после изучения четвертого языка для лучшей коммуникации во время продаж и поездок в его голове время от времени случается ужасающая каша из одних и тех же слов, звучащих абсолютно по-разному в других странах, — задумывался о значении названия Монштандта? Это на древнем языке. Кейя отрицательно качает головой, продолжая лежать на Дилюке, и от этого ему становится щекотно — волосы скользят под подбородком, но Дилюку настолько удобно, что он не собирается пересаживаться. — Лунный город, — слегка торжественно делится он своими знаниями, и когда Кейя удивленно поднимает лицо, смотря своими звездными глазами, целует его в лоб. — Отвратительно слащаво! — Кейя посмеивается, его улыбка — добрая, любящая, от нее на щеках появляются две крохотные ямочки. — Мне тоже нравится, — соглашается Дилюк, и они вновь целуются — Кейя зовет его, слегка прикрыв глаза и приблизившись. Мягко поглаживая кончик его языка своим, прикусывая то верхнюю, то нижнюю губу, Дилюк в очередной раз тает, душой оторвавшись от тела и плавая в удовольствии, будто кусочек засахаренного персика в сиропе. Плед укрывает их обоих, кресло — мягкое и глубокое, тело Дилюка, привыкшее к дополнительному весу, довольно гудит. Разорвав поцелуй, он ласково гладит нос Кейи кончиком своего носа, получает еще одну улыбку в ответ и довольно откидывает голову на спинку, давая шее немного отдохнуть. Постепенно их дыхание выравнивается, тела окончательно расслабляются, молчание, спокойное и комфортное, наполняет пространство. — Прихожу домой, и ты здесь. Чудесно, — Кейя шепчет на грани сна спустя пару столетий — по крайней мере, так кажется. Совсем тихо, но Дилюк все равно слышит. — Да, — он переплетает их пальцы, чувствуя трепет и любовь, настолько огромную, что даже дурно, и целует синюю макушку, так удобно устроившуюся у него под подбородком. Спустя еще несколько медленных, спокойных минут Кейя окончательно засыпает, пригревшись. Дилюк сражается с сонливостью еще некоторое время и наконец побеждает. Довольный и приятно уставший, он сидит до глубокой ночи, поглаживая спину Кейи, слушает его мерное, сонное дыхание, смотрит на то, как постепенно алый свет заката сменяется белыми лунными полосами на стене спальни, дышит пьяным весенним воздухом и улыбается. Мир, сжавшийся вокруг них, так и не становится больше. Но этого и не требуется: крохотный, сонный мирок идеален в своей мимолетности, и Дилюк с наслаждением сохраняет внутри себя это воспоминание, зная, что оно станет одним из многих таких же счастливых. *** Составив для себя определенный мечтательный список заветных планов, Дилюк постепенно начинает воплощать его в жизнь. Слои торта их совместных дней оказываются пропитаны удивительно разными начинками. Каждые три дня они ходят на свидания — и у каждого из них пряный, сладкий вкус зайтунских персиков. Будто сбежав из любовного романа, они ужинают на открытом балконе второго этажа у Сары, в душном и пошло-роскошном зале ресторана Марты, каждый раз заказывая новые блюда и напитки, посещают даже банкетный зал отеля Гете в одни из выходных, где Дилюк старательно не пытается разглядеть знакомые лица среди отдыхающих агентов Фатуи. В середине второй недели корабль из Сумеру наконец прибывает в Терновый порт, и Кейя становится хозяином шикарного вороного жеребца, молодого, но очень внимательного, послушного, пусть и слегка флегматичного. Дилюка это удивляет поначалу: он отчего-то решил, что Кейя выберет себе ураган, строптивый и дикий, но потом вспоминает его предыдущего коня с именно таким характером и все те разы, когда Кейя возвращался в общежитие, взмыленный и покусанный, с опилками в волосах и толстым слоем пыли на всем теле, и видит логику чужого выбора. Того коня, ветреного, дикого по натуре, Кейя взял себе как вызов, постоянно хитро ухмыляясь и кидая в сторону Дилюка долгие взгляды. И мучился с ним на протяжении всех шести лет — укрощал еще одно пламя, будто порывистого и резкого Дилюка рядом было недостаточно, страшно переживал во время сражений и терпеливо сносил синяки, свечки, в которые конь любил вставать, показывая характер, даже научился сам чистить копыта и подковывать его, потому что Вагнер отказался заниматься этим, чуть не получив копытом в грудь. Тогда Дилюк понимал выбор Кейи по-своему. Теперь — видит еще одно подтверждение своих мыслей о том, что чужая любовь была здесь, для него, долгие годы, но он сам думал о совершенно других вещах и не видел. Какой была бы их любовь, начнись все раньше? Подростково-неловкой, невероятно сложной, про такую в книгах красиво пишут “те люди, не то время”. Это действительно так, и Дилюк знает это, потому что в поцелуях украдкой где-то между полками библиотеки Ордо Фавониуса, рядами винных бочек и прорехами в расписании капитана кавалерии и его помощника есть своя доля романтики, но еще больше в этом вечного ожидания, бесконечной усталости и нервов, натянутых, дрожащих, влияющих на эмоции. Сейчас он может целовать Кейю там и так, как они оба пожелают. Мнение горожан или городского совета о том, что они оба — мужчины, волнует его в последнюю очередь. Теперь он твердо стоит на ногах, в его руках — нити, ведущие к каждому важному лицу города. Гормоны не поют громче разума: стыдно вспоминать, сколько часов Дилюк потерял с рукой в штанах, сходя с ума вместе со своим организмом, не думая ни о ком конкретном и не желая ничего конкретного, кроме одного — кончить, кусая край подушки, выпустить пар, сбросить хоть часть колоссального напряжения, вспыхнуть и погаснуть на мгновение, чтобы затем забыться коротким сном между бесконечными тренировками и походами. Видят ветра, он бы вылюбил из Кейи всю душу. Вместе с этим постоянно пылая рядом нетушимым пожаром, чрезмерно внимательный, жаждущий, требовательный, не слушающий и не слышащий никого, кроме себя. Ссоры превратились бы в катастрофу. Сейчас, пережив все свои тайфуны, в свои двадцать три Дилюк каждый второй день заходит к Флоре и покупает для Кейи букеты цветов. Видеть, как сам Кейя расцветает каждый раз, получая новый знак внимания, невероятно радует. Додумался бы Дилюк, воспринимающий одуванчики как ингредиент для приготовления вина, а прочие цветы — как украшение столов в баре и элемент коктейлей, до этого в семнадцать? Смог бы урвать лишние полчаса каждый вечер на массаж чужой страдающей спины, отвыкшей от езды верхом, на вдумчивые разговоры, на уважение чужого пространства и секретов? Не зря люди говорят, что мудрость приходит с годами и опытом. Дилюк так благодарен небу за то, что все хорошее происходит с ним именно сейчас. Само по себе, словно наконец дождавшись момента, чтобы случиться, или с его непосредственным участием. Именно с такими мыслями он наконец идет к Барбаре. *** Церковь Фавония, место, в котором он почему-то с самой юности чувствует себя дискомфортно. И пусть он уже бывал здесь прошлой весной, показывая Барбаре свои искалеченные руки, даже тогда он пришел в это место в самую последнюю очередь, исчерпав все прочие варианты. Вспоминая хватку сильных пальцев Кейи на своем подбородке и спасительный, мягкий элементальный холод, расцветающий по щекам, на этот раз Дилюк уже не сомневается. Или он просто так думает. — Как ваши руки, мастер Дилюк? — прошло много времени, но ему все еще непривычно от того, что люди, с которыми в детстве он вместе бегал и ловил элементальных бабочек сачком, а потом отдавал свой платок, совершенно необходимый для юных и крохотных леди, случайно упавших в траву, испачкавших зеленым коленки белоснежных колготок и начинавших рыдать, размазывая сопли по щекам, обращаются к нему настолько официально. — Давно не болят, — он вновь вспоминает об этом походя, радость уже успела притупиться и, как он и мечтал когда-то, проблема, одно время занимающая все его мысли и буквально мешающая жить, осталась где-то в прошлом, забывшись. — Есть кое-что еще. Барбара внимательно выслушивает его короткий и придуманный от начала и до конца рассказ о том, как он неудачно сорвался и упал где-то среди ледяных гор, смотрит остро и пристально — словно и не на него вовсе, а прямо на сросшуюся кость под слоями кожи и мышц его подбородка. Затем она просит присесть на ближайшую кровать в лазарете и предупреждает, что будет больно. Дилюк лишь малодушно пожимает плечами: больно было тогда, в крохотной снежнянской деревушке, на поверку оказавшейся замаскированным гарнизоном фатуйцев. Это был один из тех самых трехметровых здоровых электро-фатуйцев, с кулаками-наковальнями, и целил он, конечно, ему в голову. Дилюк почти успел увернуться, корчась от прошивающих тело молний, но потом еще три месяца ел один лишь суп, капал слюной как заправский пьянчуга и изъяснялся жестами. Теперь действительно почти не больно — только немного стыдно за глупые поступки. Но целовать и целоваться, а также широко открывать рот для еще более приятных вещей Дилюку хочется сильнее, чем лелеять собственный стыд. — Сейчас, — говорит Барбара спокойным певучим голосом. Она кладет свои изящные, девичьи пальцы на его многострадальный подбородок. Фиксирует, глядя прямо, в голубых глазах — стоячие воды долины Бушуй, таящие под собой древние затонувшие каменные платформы. Водные капли взвиваются в воздух, отвлекая внимание Дилюка, чужая кожа обманчиво мягка, но скрывает стальную, умелую волю целителя. Хватка захлопывается капканом, и это логично, предсказуемо до банальности — так спокойная гладь озера под водопадами начинает бурлить, выпуская из себя нечто, стоит только подойти к воде. Целители. Дилюк всегда забывает и каждый раз удивляется, словно впервые. “Конечно”, — думает он за секунду до знакомого щелчка где-то внутри своего черепа, а затем девятый вал ревущей боли накрывает его на короткую, но очень ощутимую минуту. — Не ешьте твердого до следующего утра, разговаривать будет сложно первые пару дней, — влага окутывает нижнюю половину его лица, что-то вновь щелкает, но намного тише и безболезненно, мышцы шеи и за щеками тянет, а потом боль отступает вовсе, словно широкая заблудившаяся волна с песчаного пляжа, обогнавшая прочие и зацепившая слишком много песка. Вновь посмотрев на него своим особым взглядом, Барбара довольно кивает, отзывая воду обратно, отступает на два шага назад и опускает глаза, разглаживая несуществующие складки на своей пышной юбке. — Я все исправила. Больше она вас не побеспокоит, — теперь с ним снова говорит юная леди, в чем-то тихая и смущенная, но Дилюк уже не может позволить себе попасться на эту хитрую шутку. Барбара-Барбара, белокурый ангел, кто-то слишком долго общался с Кейей, отразив в себе, словно в стоячей воде, чужие самые ценные привычки. Благодарно склонив голову и на пробу ощупав подбородок кончиками пальцев, сместив челюсть из стороны в сторону и ощутив только призрачное эхо былой боли да непривычную забитость жевательных мышц, Дилюк чувствует, как незаметное, но гложущее его последние несколько недель волнение наконец умирает, увядая внутри. Очередная решенная проблема. Замечательно. Мысли, очнувшиеся после болевой вспышки, наконец окончательно приходят в порядок, и Дилюк тут же нарушает безмолвный совет о молчании, вспомнив кое-что важное: — Ма-зь. От рааастяжения мыышц, — получается немного бессвязно, гласные глупо растягиваются, словно играя в догонялки друг с другом, но Барбара понимает и непонимающе хмурит светлые брови, явно выбирая более явные вопросы для уточнения, но и здесь Дилюк опережает ее, пространственно вырисовывая пальцами в воздухе скачущий силуэт: — Лошади. В квартиру Кейи он возвращается довольный, немного взбаламученный, с двумя мешками ингредиентов для супов на ближайшие несколько дней и добычей в виде увесистой банки отличной мази с перцем. Впервые с восемнадцатилетия у него ничего не болит. *** Половину следующего дня он топчется на кухне, заново привыкая к новым ножам, разделочным доскам, кастрюлям и сковородам, сам не замечает, как умудряется сварить не один, а сразу три супа, так и не определившись, какой именно хочется больше всего, оставляет свои кулинарные шедевры ждать совместной дегустации с Кейей вечером и уходит к Вагнеру. Можно было бы попытаться приготовить что-то из теста. Но заплетающийся язык и общее подвешенное настроение, которое, Дилюк знает, будет преследовать его до того самого момента, пока он не сможет четко и ясно проговорить самые сложные фонтейнские скороговорки, шепчет ему переключить свое внимание на другие вещи. Неразговорчивый Вагнер, каждое слово которого, кажется, стоит с пригорошню моры и имеет столь же солидный вес, терпеливо, но мрачно выслушивает просьбу, с долгой задумчивостью смотрит в корзину с заготовками мечей и копий, а затем вздыхает, трубно, будто сдувшийся кожух для растопки печи, и поднимает косматые брови: — Мельники передавали тебе привет. Ты давно к ним не заходил. И, не слушая дальнейших ответов Дилюка, споро передает все дела подмастерью, взмахом руки зовя за собой. Так Дилюк, вновь позабывший о том, как крепко связаны между собой все городские мастерские, за пару дней поверхностно осваивает печное искусство, не сказав при этом ни слова. Следующим местом его молчаливого паломничества становится Гильдия искателей приключений. Идея, возникшая в его голове еще на чердаке винокурни и никак не желающая оставлять мысли, в конечном итоге приводит к встрече: Дилюк целый вечер сидит с Сайрусом, задав лишь один вопрос, и слушает. Об отце. Сайрус рассказывает множество историй: смешных и страшных в своей глупой бесшабашности, в которых Крепусу тоже — громкие тринадцать, глупые шестнадцать, влюбленные двадцать. Растерянные двадцать шесть, когда он остался один с ребенком на руках. Уже менее растерянные, но полные заботой тридцать — тогда появился Кейя. Словно плиты одного огромного механизма, что скрывают под собой комнату с сокровищами, образ отца перестраивается в мыслях Дилюка, становясь полнее, обретая еще одну грань. Вечный взрослый, навсегда старше и мудрее него, Крепус наконец обретает ту самую глубину, о которой Дилюк попросту не успел узнать и спросить у него при жизни. Это все еще кажется чем-то, что Дилюк не может до конца уложить внутрь своей головы. Понимание того, что отец, чья история давно оборвалась, продолжает жить и в других историях. Байках, шутках, даже в целой укоренившейся примете про завивающиеся перед дождем волосы, бутылками коллекционного вина он стоит на полках чьей-то памяти, словами ложится в баллады барда-архонта. Неосязаемый призрак, несущий меланхолию. Тот, кто помог Дилюку родиться, вырастил их вместе с Кейей, пусть и не во всем правильно, и умер — запустив еще одну огромную череду событий, что растянулась на годы. Руки Дилюка больше не дрожат. Несмотря на шрамы и перетянутую ожогами кожу, даже на свету, даже если вглядываться изо всех сил, Дилюк больше не видит следов чужой горячей отравленной порчей крови на своих белых рыцарских перчатках в тот день. Больше не винит себя за бездействие и за то, что не уберег. И это наконец кажется достаточным. С годами, спустя десятилетия, скорбь и обиды забудутся окончаельно, и отец превратится в непогрешимый светлый образ, оставив после себя только хорошее. Но пока этого не случилось, Дилюк рад и тому, что есть сейчас — уже не грязному и потерянному, вновь обретшему свет солнца и жар любви сердцу у себя в груди, зарубкам на внутреннем стержне, которые сделали его сильнее и лучше, а могли бы просто сделать счастливым, и тому, что, в конечном итоге, все те сотни дорог, по которым он уходил и возвращался, привели его сюда, в этот миг. Поздний закат, уходящий из алого в бордовый, крыша, на которой Дилюк провел последний час, читая почту и отправляя голубей с новыми письмами, громкий хлопок входной двери. Словно мир стал больше теперь, когда они могут не только встретиться где-то среди всех этих людей и ветров, но и остаться друг с другом столько, сколько пожелают. Кейя поднимается на крышу, зажав в зубах сэндвич, оставленный для него Дилюком на кухонном столе, но помимо него несет еще и бутылку медовухи, спрятанную за поясом для того, чтобы освободить руки. Он очень быстро понял, что Дилюк не имеет ничего против алкогольных поцелуев, но хмельным рад меньше, чем винным или с привкусом меда, поэтому оставил сидр и пиво для встреч с друзьями в Доли Ангелов. — Дозорные на воротах подрались, — выморозив пробку и открыв ее звездой на своей перчатке, Кейя делает два глубоких, жадных глотка, голодно кусает сэндвич, глотая, почти не прожевав, и падает на крышу, со скорбным вздохом вытянув ноги. Дилюк понятливо мычит, хоть и успел проверить чистоту речи в лавке Сары по дороге домой и остался вполне доволен результатом. В таких вечерах тоже есть своя романтика: он все равно больше любит слушать, чем рассказывать что-то, а уж Кейе и его рассказам готов внимать хоть до утра. — Свен опять пытался спать стоя, Лоуренс предложил ему свой кофе из термоса. Свен отказался, — Кейя бьет подошвами ботинок по крыше, передавая все свое разочарование грядущим рассказом о ситуации, абсолютно глупой и неважной. С Дилюком и зеленым молодняком рыцарей на службе подобные конфликты из ничего случались десяток раз на дню, но если Кейя хочет, если Кейя говорит, Дилюку будет интересно. “Расскажу ему позже, как выспимся”, — он спокойно отодвигает рассказ Сайруса об отце на потом, потому что эти истории уже кажутся вечными, как и гранитное надгробие на кладбище за Собором Фавония. Все, что им остается — быть рассказанными, передаваясь из уст в уста. Житейские же проблемы хороши в свежем виде, пока пролетевшие часы не заветрили их, лишив налета эмоциональности. — Но продолжил ныть. Лоуренс предложил приседать на спор. Свен, побери его толстый зад, отказался. Он делает паузу, а потом поджимает губы, встряхивая головой: — Великие ветра, здравствуй, к слову, — Кейя быстро приподнимается на локтях, протягивая к лицу Дилюка ладонь, и они разделяют приветственный поцелуй со вкусом меда, сладкой горчицы и буженины. — Люблю тебя. Дилюк, абсолютно довольный, следом мягко целует его в беспокойный лоб, перекладывает голову Кейи с твердой черепицы себе на бедро и кивает, помогая вернуться к рассказу. Кейя, выпив еще несколько глотков, наконец немного расслабляется, разрешив себе делать паузы на то, чтобы доесть сэндвич между фразами. Руки Дилюка, как уже повелось, начинают жить своей жизнью, вплетаясь в синие пряди. — Лоуренс предложил ему пойти в кусты и подумать о прекрасном, а руку запустить в штаны, — Кейя фыркает носом. — Свен подумал, что ему предлагают уединиться вдвоем. Можешь в это поверить? — он говорит настолько искренне разочарованно, что Дилюк не может не улыбнуться с сочувствием. Это действительно настолько глупо, что даже практически не забавно. Пропасть между рядовым рыцарем и командиром всегда поражала Дилюка своей глубиной. В то время как он на службе держал сам себя в стальных тисках прав, обязанностей и следил даже за тем, в каком настроении находится вся верхушка командного состава вместе с магистром, ведь это напрямую могло сказаться и на его расписании, и на приказах, рядовые рыцари приходили на службу, отбывали положенные часы и уходили, оставляя работу там, где ей и было положено. Первое время это возмущало его разум, пропитанный подростковым максимализмом и воодушевленными идеями о рыцарстве, чести и долге. Казалось, что только Кейя и мог понять его: вместе они обсуждали планы экспедиций за ужином, в выходные отправлялись объезжать местность или проводили все свободное время на тренировках, оттачивая мастерство владения мечом, Но чем старше Дилюк становился, тем чаще жизнь скидывала его с пьедестала, на который он с таким трудом забрался, и показывала что-то настоящее. Первым стал Гай: моложе их на три года, он обучался вдвое медленнее, потому что часто оставался в их доме на виноградниках, помогая отцу. Рыцарство стало для него способом гарантированно и в относительной безопасности заработать деньги, которые он также нес в семью. Они тогда, помнится, ремонтировали дом и перекладывали старую крышу. Потом к обычным дежурствам прибавился патруль. Сэм, живущий в подвале дежурной сторожки, знающий город, его улицы, подворотни, подземные ходы, каждого пьянчугу и нечестного на руку торгаша на рынке в лицо, своим примером показал обратную сторону преданности работы — потому что кроме неё, у него ничего и не было. Где-то в то же время, когда Хоффман выбрал продолжать быть патрульным, Кейя перестал брать дополнительные дежурства. Как же они ссорились по этому поводу. Дилюк считал рыцарство самым важным событием своей жизни. Не мог иначе, отказался от рисования, долгих походов и прогулок с Кейей, ему казалось — раз цена так высока, стоит быть преданным делу до конца, чего бы это не стоило. — Это ужасающе, Кейя. На нашей должности так и не подняли зарплату? — он гладит слегка колкую от вечерней щетины щеку Кейи, наблюдая за тем, как тот не может решить, какую эмоцию использовать — раздражение из-за глупости подчиненных или мягкое удовольствие от ласки. — Ни на одну монеты моры, — Кейя ерзает, укладывая голову поудобнее, ухмыльнувшись, замечает: — Думы о прекрасном, кстати, действительно помогает взбодриться, — он улыбается так хитро, что Дилюк невольно представляет эту картину: Кейя, в запертом кабинете капитана, который раньше принадлежал ему самому, ласкает себя в одну из долгих глухих ночей, когда стол слишком завален бумагами, а отчеты ждут к утру. Найдя эту фантазию дивно пикантной, Дилюк оглаживает шею Кейи пальцами — с подбородка на выступающий кадык, легко, без нажима, пряча кончики пальцев под тканью воротника. Стоит Кейе глубоко вздохнуть, и Дилюк чувствует это центром ладони, как и ускоряющийся пульс. Можно было бы спуститься в квартиру прямо сейчас и заниматься любовью до самого рассвета. Но ночь кажется удивительно спокойной — свежая, темная, теперь она пахнет медом из недопитой бутылки, по-прежнему цветущими вишнями из садов по краям Сидрового озера и мокрой землей. Поэтому, наверное, Дилюк наклоняется и целует Кейю, долго и мягко, но неглубоко. — Я просто умываю лицо водой или снегом, — Дилюк снимает камзол, чтобы свернуть и подложить на крышу вместо длинной подушки, перемещает Кейю и ложится рядом, вытянув ноги, начавшие немного ныть от неудобной позы. Черепица врезается в спину, но забыть об этом очень просто — рука Дилюка находит руку Кейи, и все вновь становится идеально. — Даже не сомневался, — Кейя пододвигается ближе, зажимая их переплетенные руки между телами. Где-то вдалеке начинает тихо, но очень мелодично петь ночная птица. На этой крыше, прогретой солнцем, что становится все смелее с каждым днем, будто два мартовских кота, выбравших друг друга, они лежат долгие часы, рассматривая постепенно светлеющее небо, угадывая созвездия и вспоминая былые деньки на службе. Небо кажется бесконечным, ветер шепчет о чем-то, завывая в печных трубах. Кейя гладит тыльную сторону ладони Дилюка большим пальцем, время от времени поднимая обе руки вверх и целуя покрытую шрамами кожу — и каждый раз к счастью, которым Дилюк и так переполнен по самую макушку, прибавляется еще на пару медовых глотков. *** Дилюк оказывается прав в своих догадках: отметины на подоконнике действительно остаются от припрятанного за рамой ножа. Кейя использует его практически для всего, где нужно что-то острое — режет им колбасу и сыр за завтраком, затем, очистив льдом, им же вскрывает утренние письма, принесенные голубиной почтой. В такие моменты он не особенно разговорчив, что немного непривычно, но Дилюк наслаждается и этим тоже, как более молчаливая составляющая их пары. Откинувшись на стуле и заняв идеальную, но невероятно неустойчивую позицию, Кейя сидит у окна, медленно потягивая крепкий кофе без сахара, читает письма, внимательно и вдумчиво, левой рукой не глядя подкидывая ножичек и пытаясь поймать его в воздухе. Учитывая, что он правша, поймать рукоять удается примерно семь раз из десяти. Остальные три неудачных попытки ножик вместо ловких пальцев или центра ладони втыкается в подоконник, но Кейя не обращает на это внимания. Не отвлекаясь от чтения, с тихим хрустом древесины он вынимает нож и продолжает свою игру, и только через пару недель Дилюк наконец понимает, что именно ему это напоминает. Монету. Золотой всполох между пальцев, вне стен дома Кейя время от времени достает ее, чтобы так же ловко подкидывать в воздух, играясь. Но разница все еще есть, теперь Дилюк видит это — дома нож оказывается в руках Кейи в моменты задумчивости, монета появляется из ниоткуда только в тех случаях, когда Кейя чем-то сильно озабочен или взволнован. Подобно его собственной детской привычке теребить край формы или крутить пуговицу, от которой он избавлялся несколько месяцев по наказу отца, то, что раньше Дилюк поверхностно принимал за хвастовство Кейи в плохие моменты, оказывается нервной попыткой заземлиться. Еще одна страница чужой книги, написанная путанным рваным почерком, разобрать который удается далеко не с первого раза. Её Дилюк переворачивает со знающей бережностью, запоминая, и читает дальше. Следующий слой их блинного торта с шоколадным муссом — тягучим, сладким, оставляющим на пальцах мечтательную липкость. Одним чудесным утром Дилюк просыпается от яркого возбуждения, перемешанного с удовольствием. Приподняв одеяло, он находит Кейю между своих ног. Встрепанный и бодрый, он вырывает Дилюка из приятного царства сна и кидает в другую плоскость наслаждения, жаркого, пульсирующего и ритмичного. Проглотив стон и рвано выдыхая через рот, Дилюк вплетает пальцы Кейе в волосы, двигая бедрами навстречу мягкой, горячей влажности чужого рта. Тело, еще не успевшее проснуться до конца, ощущает все намного ярче. На этот раз Кейя не растягивает удовольствие — убедившись, что Дилюк проснулся, он ускоряется, плотнее сжимая губы и лаская головку языком, прерываясь время от времени для того, чтобы проглотить набежавшую слюну и прикусить мягкую кожу на внутренней стороне бедер. Дилюк плавится — кусок сыра на пышной шапке взбитого омлета, он, среди всех этих простыней, одеял и подушек, не может найти, за что схватиться второй рукой. Он кончает Кейе в рот, и тот проглатывает, поцеловав его в живот и довольно выдохнув. Длинная челка щекочет голую кожу бедра, пока Кейя лежит, пристроив голову, выравнивая дыхание. Дилюк силится подняться, поблагодарить удовольствием за удовольствие, но Кейя лишь толкает его обратно на постель, поцеловав солоноватыми горячими губами напоследок, и убегает на работу. Так он узнает, что Кейя любит растягивать ожидание на долгие часы, посылая подробные записки со своими жаркими мыслями и фантазиями, написанными шифром, через обычную голубиную почту. Даже в Снежной Дилюк не ждал звука хлопающих крыльев у раскрытого окна так сильно. В солнечные дни, если Дилюк дома, он обязательно открывает окно и наблюдает за тем, как уже знакомые ему коты заглядывают в гости. В первой половине дня они дремлют, растянувшись, в солнечных лужах, рассыпанных там и тут по квартире, а ближе к вечеру группируются на застеленной кровати, пользуясь моментом вечерней неги. Несколько пасмурных дней настигают Дилюка во время заседаний очередного городского совета, и, глядя в окно, он отгоняет быструю усталую мысль о долгой грязной дороге до винокурни, зная, что доберется до дома за пятнадцать минут, даже не покидая город, и там, в квартире, его скорее всего уже будут ждать и Кейя, и растопленный заранее камин. Вместо Сары по такому случаю он заглядывает в Гете, а потом бежит до квартиры, пряча коробки с изысканными блюдами на ужин под полами сюртука, спасая от дождя. Сейчас, в эти недели странного полу-отдыха здесь, внутри городских стен, все действительно кажется другим. Более… тихим и родным, Дилюк не может подобрать других слов, но это действительно так. По утрам в распахнутое окно вместо шума залетает лишь прохладный ветер да яркий запах духов соседки с первого этажа, которая уходит на работу в свою швейную мастерскую почти сразу после восхода солнца. Днем хорошо слышно играющую на улицах детвору — лето еще не настало, и даже в полдень солнце не настолько жаркое, чтобы все сидели по домам или плескались на берегу озера. Вечерами, когда он дома, в дверь то и дело стучат знакомые соседи-старики, принося гостинцы. Рыцари почти не заходят — Кейя явно охраняет свой покой, держа адрес дома в секрете. Только Кли, да Хоффман заглядывают несколько раз, остаются на чай, но затем уходят. Полюбившееся кресло продолжает радовать Дилюка — моменты, когда они вместе сидят в нем с Кейей, становятся самыми драгоценными. Поняв, что они оба прекрасно помещаются, особенно если Кейя устроится у Дилюка на коленях, сев поперек, именно так они проводят множество вечеров. Иногда Кейя читает свои книги, а иногда устало засыпает, пригревшись у Дилюка на груди, словно еще один кот, большой и беспокойный, и каждый раз это — словно найти в куске гадального пирога на фестивале то самое заветное колечко. Если бы Дилюк считал, его руки был бы унизаны ими от костяшек до самых кончиков пальцев, и каждое — золотое, серебряное или из бронзы, с большими камнями или россыпью маленьких, он бы вручил Кейе. Несмотря на чудовищную силу притяжения между ними, постоянную потребность касаться, они не думают только о страсти каждую минуту. Подобно тесту, страсть копится, разрастаясь внутри, пока не перестанет вмещаться и начнет выпирать сверху, приподнимая полотенце. В моментах близости есть своя особенная прелесть, потому что это все еще они вдвоем. Вставая первым, перед работой Кейя иногда готовит завтраки — и Дилюк как раз успевает проснуться, умыться, сонно подойти сзади и довольно прижаться голой грудью к его прохладной спине. Стоять вместе под душем — отдельное удовольствие, ведь теперь за волосами Дилюка присматривают две умелых руки, помогающие распутать своенравные локоны, при намокании спутывающиеся насмерть. Лежать голыми в постели и читать вслух что-то из коллекции книг из стопок на полу после кажется одним хорошим, длинным сном, настолько огромным и настоящим, что кошмарам вовсе не остается места. Несколько раз Дилюк помогает Кейе на тренировках с новым конем, ведь привыкание никогда не бывает быстрым, а затем выслушивает беззлобные стенания по дороге до дома, вспоминая свои неудачи в молодости и делясь опытом. Иногда они просто молчат, минуты складываются в часы, но это по-прежнему хорошо. Хорошо. То, как Кейя меняется рядом с ним, замедляясь и успокаиваясь — драгоценно. Это действительно происходит постепенно, теперь, спустя несколько месяцев, Дилюк хорошо видит разницу с тем, как все было до, начавшись осенью. В первое время Кейя говорил — много и не совсем искренне, он заполнял пустоту за них обоих, забирая звуки, которые молчаливый Дилюк не привык тратить попусту, себе. Сейчас все иначе, и размеренная уверенность на вкус как яблочный джем с мятой. Слой торта пышный, вкусный, оторваться — невозможно, Дилюк ест кусочек за кусочком, точно зная, что все это — не приторно и не слащаво, а просто по-настоящему. Подобное не может приесться или надоесть. Что же ждет их впереди? Какой слой будет следующим? Уже которое утро Дилюк ловит себя на мысли о том, что просыпается с чувством лёгкого, приятного нетерпения. Такое бывало с ним только... в глубоком детстве, он старается, но не может вспомнить других похожих времен. Это так удивительно. Будто на его цветочном поле наконец настает доброе, солнечное лето, бесконечное в своем цветочном многообразии. *** Они не торопятся — и постоянное возбужденное ожидание разгорается внутри Дилюка, не угасая, словно подземные пожары в торфяниках где-то в лесах склона Уван. То самое приятное пикантное волнение, без тревог и сомнений. Если бы в размеренную идеальность то и дело не вмешивалась жизнь, было бы, конечно, совсем хорошо. Дилюку хотелось бы поскорее. Особенно в моменты одиноких вечеров, когда он ласкает себя в постели, думая только о Кейе — рука на члене, глаза закрыты, под темнотой век проступает горячий образ, изученный вдоль и поперек, но все еще способный удивлять и будоражить. То, как Кейя пахнет. Поворот его головы, привычка быстро облизывать губы после глотка вина, когда он сидит за ужином напротив Дилюка. Краткая вспышка нежного розового языка между тонких губ. Оголенная шея. Рубиновая серьга, цепляющаяся за правую мочку уха. Звук, с которым он всасывает сквозь трубочку скопившийся на дне длинного бокала сироп, перемешанный с крошевом льда по вечерам в баре. Его привычка потягиваться, вставая со стула, всем телом, вскидывая руки, вырез рубашки, оголяющий спелую кожу. Их совместный быт в квартире, пространство и время, будто перенесшиеся в другую реальность. То, как Кейе откровенно комфортно рядом с ним. Его вечерняя уставшая лень, утренняя небрежность, привычка разбрасывать вещи и не закрывать шкафы или дверцы, когда он что-то ищет, забежав в течении дня, уйдя прямо с работы. Сотня поцелуев, разных по вкусу и настроению — длинные и вдумчивые, страстно-голодные, нежно-благодарные, торопящиеся и жалящие, будто пропитанные перцовым маслом, задумчивые, меланхоличные, уставшие, заполошные, дразнящие, с горячими от кофе губами. Прикосновения. Взгляды. Тон голоса. Язык тела. Кейя тоже смотрит на него так — когда Дилюк возвращается после тренировок с голым торсом, пыльный и потный, еще на винокурне, долгие спокойные минуты перед сном, сразу после поцелуя куда-то в шею и момента, когда он закрывает глаза, во время смешивания коктейлей в баре. Дома незачем скрывать хоть что-то, и Дилюк всегда заворачивает рукава рубашки, открывая часть рук, и буквально ощущает на голой коже, не скрытой одеждой или перчатками, приятную прохладу синего взгляда. В моменты их рассуждений или шуточных споров Кейя смотрит в глаза, на брови, но не проходит и минуты, чтобы взгляд не очертил губы. Это всегда ощущается как сладко-пряный шоколадный напиток в морозный день, что-то вкусное, медовое. Даже в такие моменты Дилюк по привычке анализирует себя и ситуацию. В Снежной, он знает, молодоженам после венчания дарят с десяток банок меда, а на само празднество заготавливают медовое пиво. Напиток пьют следующие тридцать дней, а мед — природная жидкая любовь, преумножающая страсть, становится основным лакомством и десертом. Так и выходит — медовый месяц, но у них с Кейей время растянулось намного дольше, глубже, слаще, и Дилюк лакомится этим, будто изысканным десертом. Только в любовных романах две сердца, нашедшие друг друга, тут же бегут под венец или падают в постель, чтобы закрепить все клятвы и признания раз и навсегда. В жизни существует минимум пять дней работы на благо города для Кейи, а для Дилюка — цветение винограда на винокурне, дела в баре, неустанно творящие злые дела преступники, потому что весь остальной мир не заканчивает жить после произнесенных слов любви. Дилюку бы искренне хотелось упасть в страсть окончательно, когда между ними не останется никаких недомолвок. Но это попросту невозможно: они оба давно выросли из того возраста, когда самым большим секретом являлся тот факт, какой подарок один приготовил другому на день рождения. Теперь их тайны не состоят только из них одних, и пусть Дилюк любит Кейю бесконечно — об Организации, нескольких страшных ночах в плену одной из лабораторий Дотторе, и о том, что произошло в Нод-Крае, он рассказывать попросту не в праве. Потому что это не только его тайны. Кейя остался все таким же — шкатулкой с сотней секретов, и если к ним Дилюк и не планирует тянуть свои покрытые шрамами пальцы, смахнуть пляшущую по поверхности пыль сомнений и паутину тревог он все же способен. Один раз он уже отреагировал катастрофически неверно. Во второй раз справился намного лучше, и ему бы искренне хотелось верить, что больше катастроф Кейя в себе не таит. Но это все еще остается его догадками, потому что, обжегшись однажды, Кейя действует в сто крат осторожнее и выбирает только окольные пути. Это его право. И Дилюку остается только жить дальше, открыв заранее собственный потрепанный и отсыревший походный мешок тайн и страхов, чтобы не проворонить момент, когда Кейя вместо спальника или компаса попросит ответов на свои вопросы. Сегодняшний день они проводят в баре, совместно составляя меню на лето и придумывая несколько новых алкогольных коктейлей. Основные напитки и закуски уже утверждены и внесены в списки, они потратили на это несколько долгих, но плодотворных часов обсуждения и, изредка, дегустаций, и теперь дело осталось за малым: свести все цифры и сделать заказы заранее. Винокурня, поставщики, заказы фруктов через Сару. Та самая нудная работа, которую, по-хорошему, Дилюку давно стоило бы передать какому-нибудь помощнику, но в таких делах он был принципиально щепетилен и доверял только себе. Оставалась, правда, кандидатура Кейи, который, заскучав, сидит теперь вместе с ним, перетащив за стойку еще один высокий стул, и ради развлечения собирает сумасшедшую башню из разных стопок и рюмок, наливая в каждую новый вид алкоголя. — Это, не поверишь, придумал даже не я сам! Выглядит монструозно, на вкус — неожиданно, а градус такой, что кровь сама закипает в жилах! — Кейя пристраивает самую крохотную рюмку, по размеру не больше наперстка, на вершину косой башни, и капает внутрь пару капель голубого ликера на апельсиновой цедре и мускатах. Помимо него, Дилюк замечает вишневый сидр — в самом основном, большом бокале, в горлышко которого вставили новые стаканы — большой с лимонадом из волчьих ягод, маленькую рюмку — с настойкой на бруснике, выше стоит большая рюмка сливочного ликера, и тот самый крохотный наперсток ей в пару. В общей сложности — пять напитков. — По задумке выпивший должен упасть замертво после первого же заказа? — Дилюк, вначале отвлекающийся от записей каждые несколько секунд из искреннего интереса, привлеченный тихим позвякиванием стекла и звуком открывающихся одна за одной крышечек или вынимаемых пробок, теперь и вовсе закрывает блокнот, отодвигает дальше по столу и поворачивается в сторону Кейи. — Это эффектно, для начала. Но у нас подавать мы ее не будем, я понимаю. Кейя ловко вынимает стопку с молочным ликером, выпивая без подготовки, отчего соседняя с ней стопочка-наперсток падает в нижний стакан с валяшковым лимонадом, смешивая один оттенок голубого с другим. Таким образом башня лишается верхнего этажа, и Кейя тут же принимается за второй — выпивает тот самый лимонад, ставший алкогольным, позволяя рюмке с брусничным ликером утонуть на первом уровне — в стакане с вишневым сидром. Заметив немигающий пристальный взгляд Дилюка, Кейя останавливается с последним стаканом в руке и доверительно предлагает: — Попробуй. Дилюк отрицательно мычит, даже слегка отодвинувшись на своем стуле, буквально ощущая, как под язык тут же приливают кислые слюни. Кейя понятливо тяжело вздыхает, выпивая последний напиток одним махом, довольно выдыхает и громко стучит по столу опустевшим стаканом. — Тебе все еще не нравится вкус? — несмотря на дикий градус алкоголя, он по-прежнему не кажется пьяным. Даже глаз все так же блестит азартом, пусть и слегка усталым после целого дня работы. Дилюк согласно кивает, на пробу поцеловав чужие мокрые, сладкие и яркие от красного сидра с ликером губы, скользит по ним языком, слизывая вкус, но тут же морщится и поспешно сглатывает. Тянется за своим полупустым бокалом виноградного сока, пожав плечами: — Совершенно не вижу в этом прелести. Постоянно хочется запить водой и скривиться. Но даже этот ответ не гасит неожиданный энтузиазм Кейи до конца. Он быстро убирает стаканы в мойку, вместо них приносит бокал — красивый и строгий, вынимает из подпространства бутыль чего-то, явно привезенного с Инадзумы, а из ящика с фруктами достает несколько спелых зайтунских персиков. — Хочешь, сделаю для тебя нечто особенное? Я обещаю, ты совсем не почувствуешь привкуса, — он смотрит на Дилюка легким, подбадривающим взглядом, тянет улыбку, и на этот раз Дилюк нехотя соглашается. Они, в конце концов, знают друг друга без малого всю жизнь. Кейе прекрасно известна нелюбовь Дилюка ко вкусу алкоголя и тем ощущениям, которые он дарит — густое, тяжелое помрачнение, кружащее голову и путающее мысли. Из всех типов опьянения ему достался один из самых спокойных, но непродуктивных и скучных — его банально клонило в сон. Пока другие становились буйными, чересчур громкими, слезливыми или бежали в уборную освобождать желудок, Дилюк после каждой презентации вин для винокурне падал в кровать и спал крепким сном следующие четырнадцать часов. Если сегодня Кейя отчего-то хочет, чтобы Дилюк опьянел, значит, преследует какую-то определенную цель. Интересно, что это будет? Забавно, как спустя всего несколько месяцев с того момента, как их отношения изменились и приобрели другой статус, Дилюк полностью перестал тревожиться о той сотне мыслей, что, будто пчелы, вечно роились в улье-голове Кейи. Чужие рискованные, дерзкие и не всегда безопасные планы и раньше касались его самого, но никогда, никогда не несли ему вреда. Поэтому Дилюк и выбирает полное доверие — к Кейе и меду в его мыслях, каким бы он ни был — легким, мечтательно-липовым, густым и терпким, с гречишных полей, или ядовитым, собранным с опасных зарослей чемерицы. Это можно назвать слабостью — ну и пусть, Дилюк ни перед кем не обязан отчитываться и жить по уставам, пчелиные укусы ощутимы, он бы заметил, но все, что Кейя дарит ему — это сводящая с ума сладость. И все, что от него требуется — это открывать рот, когда Кейя потягивает очередную ложку. — Чем пахнет? Дилюк наклоняется над бокалом, нюхая напиток. Затем, подняв брови, снимает украшение в виде дольки персика, откладывает в сторону и нюхает снова, но легкий сладкий запах не исчезает. Отсутствует даже намек на спирт, жидкость прозрачная, будто родниковая вода, поэтому, приготовив персик для закуски, Дилюк делает небольшой глоток. — Пахнет обманом, — горло перехватывает, язык чувствует градус алкоголя — довольно ощутимый, Дилюку не могло показаться, но напиток по-прежнему обманывает его, притворяясь лимонадом. Вкусно и невинно, но, Святые Ветра, теперь ясно, почему бутылка была украшена столь искусно, и Кейя даже не выставил ее на стол, а тут же убрал обратно в подпространство. Существуют типы оружия, придуманные множество лет назад, по умолчанию не использующиеся ни в военное, ни в мирное время. Клинки, ножи и стрелы с глубокими зазубринами — такие, чтобы, войдя в тело, вытащить их обратно было попросту невозможно, только вырывать с мясом или вырезать кусок плоти, и практически всегда погубив жертву кровопотерей. Даже охотники за сокровищами не пользуются подобным — потому что знают, что, начав, сами могут однажды получить рану, истечь кровью и быть похороненным прямо так — со стрелой или ножом в сердце, не сумев вытащить их до конца. Этот напиток точно относится к тому же списку — вместе с определенным перечнем зелий, ядами, слишком страшными и не имеющими противоядий, безмолвным договором не направлять Глаза Бури и автоматонов на поселения и кодексом каталистов о невидимых атаках и воздействиях на разум. Сладкий нектар стекает Дилюку в желудок, глоток за глотком. Он не замечает, как бокал успевает опустеть, а вместо дольки персика в руке остается только влажный след на пальцах. Огоньки в свечах и люстре, кажется, начинают светить ярче, а пространство и время замедляются, становясь гуще, будто предрассветные сумерки. — Да, но иногда это хорошо, — Кейя придвигается к нему по столу ближе, накрывает руку, держащую бокал, своей ладонью, переплетает пальцы, но во взгляде — беспокойная водная рябь, поплывшее зеркало. — Тебе же хорошо? — Да. Это оно, вдруг четко осознает Дилюк, и это, наверное, его последняя трезвая мысль на сегодня, и он даже хмыкает от неясного облегчения, которым затапливает его тело, проникая в каждую клеточку, мышцы и кости, расслабляя и одурманивая. Остается только надеяться на то, что он сможет сформулировать внятно ответы на вопросы, которые совсем скоро начнет задавать ему Кейя. — Только пальцы немеют, — он решает жить моментом и делиться впечатлениями — небывалая раскрепощенность, недоступная ему в прочее время. — Сейчас ты можешь быть искренним со мной, — Кейя выпрямляется на стуле, закидывает ногу на ногу, но явно не так изящно, как планировал: носок его ботинка громко стучит по стенке стола. Ударная доза того сумасшедшего коктейля действует и на него тоже, весело понимает Дилюк, довольный своей наблюдательностью. Вылези прямо сейчас из его опустевшего бокала пиро-орхидея, он бы не придал этому никакого значения. Но то, что происходит и как это происходит с Кейей, он способен заметить даже в полубессознательном состоянии. Великие Ветра, как же он красив. — Не нужно было напаивать меня для того, чтобы я сказал правду, — Дилюк медленно моргает, анализируя собственное состояние. Это… не похоже ни на что, что он испытывал ранее. Словно он сам — деревянная болванка, тренировочный меч без ножен, холст, на котором будущая картина размечена лишь карандашными штрихами. Он и не он одновременно, что-то начальное, нечеткое под основной кожей. Не пугающее и точно не некомфортное, просто иное. Поэтому, наверное, он допивает бокал и молча протягивает его Кейе, кивком прося повторить. Второй напиток Кейя мешает с соком персиков, и его Дилюк выпивает практически залпом, уже не пытаясь разгадать секрет напитка. Единственное, что остается похожим в этом и прочих, привычных опьянениях — жар, затопляющий его. Сердце сбивается с ритма и из груди перепрыгивает сразу в виски, гремя и сотрясая все его существо. После получения глаза бога Пиро носители долго учатся воспринимать мир и его переменчивые температуры заново: легко получить переохлаждение или перегреться на солнце, если внутри тебя всегда горит неугасаемый огонь. После его возвращения, в день, когда Дилюк вновь взял в руки свой оставленный глаз бога, костер, потухший, занесенный пеплом и размытый дождями, вспыхнул вновь. И даже в тот раз именно Кейя был тем, кто вернул ему артефакт вместе с еще одной частью его целостности. Конечно это был Кейя. Конечно. — Ты стал чаще соглашаться со мной. Практически во всем. Это… этого не было прежде, — Кейя снимает повязку и смотрит на него уже двумя глазами. Темные брови нахмурены, губы сжаты в тонкую линию. Растерянная настороженность, от которой Дилюку забавно и легко — потому что Кейя ищет то, чего нет, ныряет глубже, шаря ладонями по дну вслепую, на деле топчась в луже. Осознавать, что даже в нем, простом и прямом, как деревянная доска для стирки, подсознательно ожидают найти тайник, все же очень приятно. Щеки заливает жаром, лоб и линия роста волос быстро намокают, кожа кажется липкой. Дилюк, поморщившись, откладывает в сторону глаз бога и лезет рукой под стол, вынимая из ящика с колотым льдом несколько оставшихся после целого дня работы бара льдинок. Мнет их в ладони, охлаждая кожу, протирает мокрой ладонью лицо, зачесывает влажную челку назад и довольно вздыхает. Становится легче. — Интересно, — Дилюк громко и искренне фыркает, теперь пытаясь подпереть подбородок прохладной ладонью, промахивается, забавно дернув головой, фыркает еще раз, уже от веселья, и все же умудряется примостить тяжелеющую голову на гостеприимную мягкость ладони. Пространство плывет, разноцветное и танцующее. В детстве, он помнит, отец привез им из Сумеру два калейдоскопа с пересыпающимися осколками битого стекла внутри, которые, отражаясь в хитроумных зеркалах, каждый раз складывались в разные узоры. Он мог смотреть внутрь часами, разглядывая те или иные сочетания, и если сидел слишком долго, в особенности смотря через калейдоскоп на свет, узоры проникали следом за ним в реальность, проступая на фоне неба или белого потолка. Теперь в центре его калейдоскопа — Кейя. И пусть все вокруг плывет и крошится, перетекая, разноцветное, пляшущее, он — начальная и конечная точка координат, самое важное, центр его преткновения. — Ты прав. Но это… правда? Твои решения рациональны. Раньше ты предлагал опасные глупости временами, потому что многого не знал, тебе было шестнадцать лет. Теперь знаешь, — пьяным мыслям проще обличаются в слова. Да и думать особенно не нужно — Дилюк говорит то, как считает на самом деле, чувствуя легкую досаду от того, что лицо Кейи не светлеет в понимании. Поэтому он пытается снова, придвинувшись ближе: — Это действительно так, Кейя. Мы — два взрослых здравомыслящих человека. Однажды это должно было случиться. Здесь нет великой тайны, нет предвзятости. Кейя смотрит на него долгим удивленным взглядом. Дилюку видит это — флуоресцентное сияние чужих мыслей в темных водах на побережьях, голубое и светло-зеленое мерцание, редкое явление в теплых морях пасмурными спокойными ночами. Замедленное алкоголем осознание вспыхивает, расходясь внутри разноцветных глаз, Кейя прикрывает ресницы, вздыхая, расслабляет плечи и роняет голову Дилюку на плечо. С нежной благодарностью целует куда-то в шею. Шумит далекими волнами: — И я все еще делаю сплошные глупости. Пошли домой. Руки-волны подхватывают его, помогая встать со стула, пол качается, будто палуба на корабле, они шутят о чем-то неважном всю короткую дорогу до дома, но расслабиться по-настоящему Дилюк позволяет себе только в тот момент, когда сменяющиеся кадры пространства обретают четкую ясность, переставая двигаться, а прохладная мягкость одеяла и подушки принимают в себя его дрейфующее тело. Он довольно мычит, раскидывая руки и ноги в стороны, пытается отдышаться после недолгого пути, страшно утомившего его, вскидывает брови, помогая глазам оставаться открытыми, и просто существует. Цепко следит за Кейей, который бродит по спальне, постепенно раздеваясь, за его юркими, чересчур быстрыми руками, пальцами, расшнуровывающими ботинки, расстегивающими штаны, он приподнимается, передвигает руки и ноги, помогая, и только в середине процесса осознает, что сам Кейя давно переоделся и теперь раздевают уже его самого. Закончив, Кейя помогает Дилюку переползти по кровати чуть выше, осторожно вытаскивает распущенные волосы из-под спины, перекладывая над подушкой, оглаживает ладонями лицо, даря спасительную прохладу, и наконец ложится рядом. Дилюк празднует окончание мельтешения довольным глубоким вздохом: сейчас даже малейшее движение, звук или запах кажутся грандиозными, гремящими вокруг. Он определенно очень пьян, но это не похоже ни на одно его предыдущее опьянение — нет чувства тошноты, сознание спутано, но вместо темной вязкой некомфортной потерянности он чувствует себя маленьким комочком манки в огромной тарелке горячей, исходящей паром каши на молоке. Одеяло белое, как и пенка, он мерно колышется, чувствуя себя в комфортной безопасности обнимающего его знакомого пространства. — Что ты хочешь прямо сейчас? — Кейя, словно ложка мятного меда, холодит его губы дыханием, придвинувшись вплотную. Дилюк дышит с ним одним воздухом на двоих, с наслаждением рассматривая любимое лицо, поднимает пудовые ладони, все еще онемевшие и кажущиеся чужими, и с третьей попытки пристраивает их где-то у Кейи на шее, потратив последние силы на то, чтобы сцепить свои пальцы друг с другом. — Целовать тебя. Ответ на вопрос так же прост и понятен, как выбор жить или не жить дальше. Как рассвет после полугодовой полярной ночи в лесах Снежной, когда темное, низкое и давящее небо наконец раскалывается, раскрываясь ввысь, светлея, черную синеву разбавляют оттенки бордового, алого, рыжего, чтобы затем стать рыже-желтым заревом. Губы Кейи все еще сладкие и горькие от алкоголя, но Дилюк целует — мягко, медленно, поцелуй за поцелуем, их языки переплетаются. Кейя скользит ладонями по пылающей коже Дилюка — и он наконец осознает, что, кроме белья, на нем больше нет одежды, оглаживает плечи, бока, сладко царапает спину: — И только? Я скажу, если что-то будет слишком. Дилюк понимает ход его мыслей: ему кажется, что он понимает сейчас абсолютно все в целом мире. Но именно поцелуи, потребность в них горит в нем сейчас ярче всего. Возможно, потому что именно это он считает самым интимным, искреннее секса и громче слов, поцелуи не могут врать, достаточно нескольких, чтобы понять, хотят ли тебя на самом деле. — И только. Целовать тебя всегда упоительно. Всю ночь, — в подтверждение своих слов он целует Кейю глубже, передвинувшись удобнее, выдыхая носом, и весь прочий мир пропадает, тускнея, оставляя только самое главное — Кейю, ощущение его тела в своих руках, звук слюны, соприкасающихся губ и сбитое дыхание. Теперь он может и это, очередной подарок, вещь, доступная прочим без ограничений. Раньше он никогда не задумывался об этом надолго, просто принимая и подстраиваясь под новые обстоятельства, но если присмотреться внимательнее… руки, виноделие, поцелуи. Дилюк — достаточно простой человек с обычными потребностями и вещами, которые важны или приносят удовольствие. Как же получилось, что после четырехгодичного путешествия он оказался лишен практически всего того, что составляло его, кем он являлся раньше? Даже не в переносном смысле, а именно в прямом — больные руки не позволяли вести дела и подолгу держать меч, отрезали от нормальной жизни, влияние порчи, которое раньше он не мог измерить, отвратило его от винограда и вина. Челюсть по сути никак не мешала его одинокой жизни, но случился Кейя, и это также стало проблемой. Вполне решаемой, к счастью, и Дилюк все еще не видит в этом какого-то кармического знака или усмешки судьбы, но как бы ему иногда хотелось, чтобы все было проще. И чтобы каждый кусок мягкого, душистого, пахнущего хлебом счастья не приходилось отвоевывать с боем. — Я могу это сделать. Все что угодно, если это ты, — шепчет Кейя, продолжая подслушивать его мысли, и Дилюк счастлив, счастлив ощущать, осязать, чувствовать пальцы в своих волосах, твердое тело, прижимающееся к нему, мягкость одеял, алкоголь, танцующий в венах вперемешку с кровью. С другой стороны, если награда за все его старания будет такова, Дилюк готов сражаться до конца своих дней. Кейя определенно этого стоит. — Я так тебя люблю, — он старается не закрывать глаз, как бы хорошо ему не было, слова вырываются вместе с дыханием, где-то между сладкими тихими стонами каждый раз, когда он выдыхает. Его щеки горят. Ему так хорошо. Кейя обнимает его всем телом на долгие минуты, обвив руками и ногами, вжимает пальцы в бока, так, словно жаждет проникнуть внутрь Дилюка, вскрыть его, будто пустой фонарь, забраться внутрь и обратиться негасимым огнем, освещающим путь. — Я тебя тоже, солнце мое, — при всем при этом он называет так именно Дилюка. — Мой любимый Кейя, — в какой-то момент Дилюк даже не замечает, как жар возбуждения распространяется по всему телу, начиная расходиться волнами. Кейя давно возбужден, Дилюк чувствует его твердый член бедром, и все, что требуется, чтобы он обрел окончательное довольство, это правильно сдвинуть свои бедра с чужими, переплести ноги и постараться не стонать в целующий его рот слишком громко. Он решает сдаться этому намерению. Ощущения копятся, концентрируясь, сгущаясь, жажда превращается в знающее натянутое ожидание. Тот самый момент сумеречного затишья в пути, когда воздух дрожит, прошитый бурей, птицы замолкают, и даже всезнающий ветер на миг затихает. Становится по-особенному сумеречно, воздух, кажется, можно потрогать пальцами. Миг, сладкий в своей концентрированности, и его зрение белеет, все резко отступает, как прибой перед тем, как собраться в одну огромную приливную волну, которая обрушивается обратно, сметая все на своем пути. Он ловит длинный довольный стон Кейи губами, слизывает удовольствие с языка, падает рядом, чувствуя, как расходятся в стороны волны жара. — Давай полежим вот так. Кейю не хочется отпускать. Ни на секунду, ни на миг, и то, как сам Кейя тянется к нему, продолжая целовать, значит для Дилюка неизмеримо многое. Их руки и пальцы то и дело сталкиваются друг с другом, переплетаясь, оглаживая, лаская уже без намерения, но это по-прежнему желанно и приятно. — Хоть до конца наших жизней. Мне так хорошо с тобой, — Кейя целует его в лоб влажными губами, кажется, все его лицо и так поцеловано всюду, но этот поцелуй, особенный, Дилюк хочет запомнить его особо и вспоминать о нем в моменты, которые будут не такими идеальными, как этот. Он продолжает быть искренним: — Замечательно. Я счастлив. Глаза у Кейи влажно блестят, и это последнее, что успевает запомнить Дилюк перед тем, как провалиться в забытье из очередной сотни поцелуев, прикосновений, стука сердца где-то в ушах и ощущения монументального, всепоглощающего счастья. Они засыпают ближе к утру. Дилюк сдается первым, умудрившись залезть на Кейю в поисках прохлады, словно большой рыжий кот в жаркий солнечный день. Он крепко сжимает его в объятиях и проваливается в сон абсолютно довольным. *** Утро Дилюк встречает, ощущая на лице и губах неприятную холодную липкость. Что-то, на чем лежит его голова, мерно и плавно движется вверх и вниз, опадая со слегка тревожной ритмичностью, и, еще не до конца проснувшись, он с усталым раздражением готовится потерять весь день, болея похмельем. Пространство, кружащееся, будто на карнавале, радовало вчера — а сегодня, он знает, за это придет расплата. Заморский алкоголь оказался настолько странным, что даже сейчас его штормит. На деле все оказывается намного более прозаичным: он попросту лежит лицом на груди у Кейи, тот дышит, а влага — его собственные слюни, что успели натечь в неприлично огромную лужу за долгие ночные часы. Возможно, Дилюк даже слишком снисходителен к себе и все же стоит назвать это озером. Он поднимает голову, облизывая влажные губы, вытирает лицо о сгиб руки и тут же слышит веселое фырканье где-то сверху. Кейя смотрит на него со странным веселым обожанием, которое превращается в легкий смех, стоит Дилюку попытаться вытереть чужую голую грудь краем одеяла. Несмотря на солнце, ярко светящее в окно, в комнате стоит приятная прохлада. Дилюк, не меняя положения и продолжая лежать сверху на Кейе, протирает лицо ладонями, покачиваясь, будто на волнах, от того, как живот Кейи напрягается при каждом смешке. Как же спокойно. Обрывки вчерашнего вечера разбросаны внутри его головы, словно обрывки бумаги, которые ветер смел со стола и раскидал по всему рабочему кабинету. Вместо похмелья в теле живет лишь ленивая нега. — Ну, хоть ты меня и искупал, душ нам явно не помешает. Как твоя голова? — Кейя вплетает пальцы Дилюку в волосы, почесывая на висках и затылке, и он прикрывает глаза, наслаждаясь. Если бы Дилюк был способен, он проводил бы именно так каждый день. Но дел все еще слишком много, и кажется, стоит только поставить ноги на пол, одеться и выйти на кухню, как суета очередного дня захлестнет их обоих с головой, растаскивая по разные стороны города. — Совсем не болит, — Дилюк недовольно вздыхает, переваливаясь на бок, потягивается всем телом, но закидывает ногу Кейе поперек талии, пытаясь удержать его на месте. Его все еще ждет Флора. Вагнер. Нужно зайти к Джинн. В одном из ящиков кухонного стола скопилась целая пачка нераспечатанных писем, требующих ответа, и, если он заметил верно, несколько из них были из очень плотной дорогой бумаги, а одно опоясывала красная лента. Все это очень важно, как и всегда. От этого, наверное, после совместно принятого душа он упрямо тянет Кейю обратно в кровать, заворачивая в плед, ложась рядом и медленно, широко выдыхает. Сегодня суббота. Кейю не ждут на работе. Дилюк сдвинется с места, только если Селестия решит скинуть прямо на город еще один ледяной шип. Решено. Следующие несколько часов они дремлют, лениво завтракают, принеся кружки с чаем и кофе в кровать, читают и разговаривают о чем-то пространном. Кейя в красках рассказывает свое недавнее задержание, упоминая про “уловку с едой”, о которой прочитал в одной старой книге-детективе. — Мы три недели не могли найти их логово, потому что они очень хорошо прятались. Я настолько устал от этого дела, что лично прошелся по всему рынку и каждому заведению, подающему еду, поднял все книги учета, записи доставок, и удача улыбнулась мне, не поверишь, у Сары! — Кейя, успев разобрать прикроватную тумбочку, не вставая с постели, наконец проникается настроением и раскидывается по кровати, перевернувшись на живот. Подложив под подбородок ладони, он старается двигаться как можно меньше, время от времени морщась, и Дилюк почти сразу достает уже изрядно опустевшую банку с мазью, разогревая субстанцию в ладонях. Кейя поворачивает голову, заметив его манипуляции, довольно вздыхает и снимает рубашку. Затем, подумав, раздевается вовсе, отчего Дилюк на мгновение теряет нить разговора, любуясь изгибами сильного, крепкого тела прямо перед собой, но все же заставляет себя вернуться в реальность. Дилюк — кувшин, чаша, сомкнутые вместе ладони, в то время как Кейя — душистое вино, созданное для того, чтобы заполнять его звуками своей плавной, текучей речи. Не знай Дилюк, что монштандский — не родной язык для Кейи, никогда бы не догадался, потому что только он мог так мастерски превращать слова в мед. Сладкий, тягучий и абсолютно завораживающий. Вкушать его ежедневно — лучшая пища для Дилюка. — Она запомнила новые лица? — Дилюк по праву гордится уместностью своего вопроса, потому что прямо перед ним возвышается аппетитная, упругая голая задница, длинные ноги скрещены, а спина выгибается плавной, ровной дорогой. Не собираясь сдерживать довольной улыбки, он опускает нагретые ладони, покрытые мазью, на прохладную кожу поясницы. Кейя блаженно выдыхает и роняет голову на кровать, моментально расслабляясь под его руками. Он продолжает свой рассказ, пусть и более глухим голосом: — Не совсем. Уже как несколько месяцев у нее подрабатывает молодежь, разносят заказы по домам. Веяние доставок из Фонтейна. Пусть у нас и маленький город, кто-то все равно этим пользуется. Дилюк разминает спелую кожу пальцами, для начала распределив мазь на всю поверхность спины. Спустя множество раз применений мази он уже знает, как это ощущается: вначале приходит слабый ментоловый холод, успокаивающий и усыпляющий боль, а вслед за ним разгорается все такой же спокойный перцовый жар. По-особенному заговоренная гидро-слизь помогает быстрой регенерации. Нечто подобное было и в его мази для рук, но в большей концентрации, и, как ни удивительно, мазь, кажется, помогает им обоим. К концу месяца ему начинает казаться, что обожженная и покрытая шрамами кожа ладоней стала более гладкой и чувствительной. В ответ на рассказ Кейи он только мычит, мотивируя его продолжать. — В основном заказывают торты на праздники. Ну, знаешь, чтобы не нести все самим по бесконечным лестницам, по дороге обязательно кто-то из знакомых остановит для разговора и, — Кейя прогибается под его ладонями сильнее, подставляя ягодицы, и Дилюк не отказывает себе в удовольствии помять соблазнительную упругость пальцами и с нажимом пройтись сгибами ладоней, — крем уже растаял, а клубника заветрилась. Довольно охнув, Кейя слегка расставляет ноги шире, на что Дилюк лишь сожалеюще вздыхает: ласкать особенно нежные части тела заживляющей мазью все же нежелательно. Не то чтобы они не пытались за эти две недели. Жгло потом непередаваемо. Поэтому пока что он ограничивается лишь массажем, пусть и намного более откровенным и чувственным, чем обычно. — Но ровно три недели назад у нее начали заказывать плотные ужины на четверых. Две запеченных курицы, много картошки, иногда — целые кастрюли супа. Плотная еда для мужчин. Никаких овощей. Не удержавшись, Дилюк наклоняется и целует Кейю в сгиб под коленями, оба по очереди, а затем широко лижет выше, постепенно поднимаясь по ногам к бархатной коже на бедрах. Ягодицы приходится обойти стороной, мазь на вкус оказывается невероятно горькой, но он все равно слабо прикусывает Кейю за бок, отчего тот громко фыркает и коротко смеется, ерзая на постели. Дилюк также не забывает вставлять комментарии в их беседе, пусть и довольно односложные: — Сомнительно. Есть особенная прелесть в обсуждении серьезных вещей в моменты, когда они оба находятся на грани прелюдии. Это что-то… не просто личное, но еще и подтверждающее, как хорошо они знают друг друга, переплетение двух важных частей их жизни — работы, того, над чем они оба трудятся ежедневно, чему посвящают свою жизнь и душу, и любви — того, что выбрало их сердце. Без всякого алкоголя у Дилюка вновь путаются мысли. Кейя ведет плечами, перекладывая руки вдоль тела. И если левая ладонь остается спокойно лежать на кровати, правая плавной змеей ползет в сторону Дилюка, чтобы нащупать коленку, приласкать в пару прикосновений и остаться там же. — Скорее маловероятно. Но я понимаю: работай я в мастерской, тоже заказывал бы еды на всех вскладчину, — Кейя обращает на это особое внимание Дилюка, пару раз постучав указательным пальцем по коленной косточке, — или делал бы это специально, чтобы не показывать лица на улице лишний раз. Так я их и нашел. Дилюк вскидывает брови и честно признается: — Я бы не додумался. — Просто не хотелось сидеть на работе до ночи, — Кейя вновь гладит его коленку и охает, когда Дилюк особенно ощутимо вдавливает его в кровать, с нажимом проходясь ладонями по всей поверхности спины, говоря не словами, а через прикосновения. Он заметил это, начиная со второй недели его пребывания здесь: Кейя действительно начал возвращаться раньше полуночи. И если в первые дни он сам приходил затемно в квартиру, где уже горел свет и пахло едой, затем он и сам сдвинул все свои дела так, чтобы встречать закаты вместе. Так из пары, давно знающей друг друга, они очень быстро вновь стали семьей, живущей по одному расписанию. Дилюк все еще не может подобрать слов о том, как сильно ему это нравится. — Тебе хорошо здесь? — Кейя всегда задает правильные вопросы в нужное время — изумительное умение, в котором Дилюк преуспел только в одной части своей жизни, на допросах пленных Фатуи в сырых, темных и промозглых подвалах захваченных лагерей и баз. Но даже там он справлялся с попеременным успехом, во многом ему помогал факт того, что именно у него было много вопросов и свободные от веревки руки. Чаще всего при этом в них был нож. Это не то, чем он гордится, и совершенно не то, что стоит вспоминать сейчас, поэтому Дилюк возвращается к приятному разговору, огладив тонкие следы старых шрамов на спине Кейи, полученные в сражениях и миссиях, когда Дилюка не было рядом. — Да. Нет никакой спешки, да и ты здесь дома, — он отвечает, не задумываясь, и это действительно правда: он чувствует это, то, как Кейе комфортно в его личном пространстве, мирке, в который он пустил Дилюка без раздумий. — На винокурне… — Кейя хмурится, поворачиваясь к нему, и Дилюк с удивлением понимает, что из-за ожога его правая бровь изгибается с небольшим изломом, по-своему очаровательным. Когда он перестал обращать на это внимание и принял как данность? Казалось бы, еще осенью он внутренне замерзал, силой заставляя себя не отводить взгляд — потому что был виноват, хоть Кейя и уверил его в обратном, именно Дилюк был тем, кто сделал это с ним, своим собственным огнем и руками, вскипевшими эмоциями, проклятой несдержанностью, которая не принесла ему ничего хорошего за всю жизнь. Не прошло и года, как он привык к шраму от ожога на этом идеальном лице. Настолько, что рисовал, не задумываясь, на многочисленных эскизах и набросках по памяти, рука сама выводила любимый образ, снова и снова: поворот головы, наклон, линия челюсти, длинные пряди челки, разлет бровей. Точно так же, как забывал сначала о том, что Кейя носит повязку — и о его слепых зонах с этой стороны, которые следовало учитывать на тренировках и во время сражений с неприятелем, прикрывая именно справа, точно так же, как легко, будто о мимолетном ночном кошмаре, забыл о боли в своих собственных руках. — Винокурня тоже твой дом. Почему бы не иметь сразу два дома? — Дилюк понимает волнение Кейи — накатывающее, зудящее, сколько бы раз он и другие не говорили Кейе о том, что тот принят, вписан в документы, любим и ценен, что-то тихое, затхлое и гнилое время от времени будет шептать нечто тревожное. Голоса никогда не смолкнут, как бы громко родные люди вокруг не говорили обратное. Эти же голоса камнями падали Дилюку под ноги, путались сорной травой, петляли дорогами в конце прошлой зимы, когда он только возвращался обратно в Монштандт. Уходя, он думал, что сможет бежать быстрее горя. Он знал о том, что его ждут, возвращаясь. Но шепот всегда обгонял его на пару шагов, даже теперь, когда вместо дорог под ногами лежало ровное цветущее поле, он все еще был там. Слова изменились, интонации остались прежними, хоть и стали тише. Это, видимо, и означало быть живым. — Как пишут в книгах, мой дом там, где ты, — Кейя улыбается с прежней легкостью. Услышав слова Дилюка, он перестает хмуриться. Вновь наслаждается. Этим неспешным днем, солнцем, греющим влажно блестящую от мази кожу, своей наготой и медленными, ласковыми прикосновениями, Дилюк чувствует это. Заметив, как его собственные руки гладят Кейю без всякого намерения, в инстинктивной привычке, Дилюк возвращается к прерванному массажу. Довольно крякнув, Кейя сильнее прогибается в спине и роняет голову обратно на кровать. Но его ладонь по-прежнему лежит у Дилюка на коленке, и в этом — очередное крохотное откровение, словно еще одна ложка меда в до краев наполненную бочку медовухи. — Это... спорная фраза. Раньше меня здесь не было, но я вижу, как тебе здесь нравится. Ты сделал это место под себя, обжил и чувствуешь себя здесь комфортно, — Дилюк вглаживает, вминает свои слова Кейе прямо в кожу, чувствуя под пальцами рельеф из сильных мышц спины. — Меня это радует. Решив, что сейчас идеальное время для того, чтобы поговорить на тему, уже несколько недель топчущуюся внутри его головы, он продолжает: — Я думаю, не зря в больших домах делают много спален и комнат. Иногда нужно... больше пространства для самого себя? Кейя ведет лопатками, поворачивая голову на другой бок, возится, чешет одну ступню о вторую. Дилюк с интересом наблюдает, как чужие мысли буквально отражаются на теле — волоски на руках встают дыбом на несколько секунд, кожа становится прохладнее, но затем все успокаивается, добавив Дилюку еще одно приятное воспоминание в общую копилку. Так он не чувствовал еще ни одного человека за всю свою жизнь. — О великие ветра, да. Я долго об этом думал. Переехать на винокурню или просить тебя... В конечном итоге они со всем разберуться и справятся — эта мысль мелькает в сознании Дилюка быстро, словно пролетевшая мимо яркоперая птица. После всего того, что они преодолели по отдельности и вместе, он даже не сомневается. Знание так сильно греет его изнутри, что, кажется, даже щеки обдает теплом — и это при том, что абсолютно прекрасный мужчина лежит перед ним соблазнительно нагой, одобрительно отзываясь на каждое прикосновение. — Ты же работаешь здесь, старательно топчешь брусчатку, — Дилюк фыркает, вспоминая любимые слова старика Сэма, идеально описывающие работу всех патрульных рыцарей. — Помогаешь Ордо Фавониус не быть абсолютно бесполезной организацией. Кейя сгибает правую ногу в колене и легко пинает его по боку, и Дилюк, не сдержавшись, срывается на смех. Затем он ловит верткую ступню и целует куда-то в пятку, отчего уже Кейя срывается на булькающие звуки, веселящие Дилюка еще сильнее. Помнить о том, что он делает массаж, с каждой минутой все тяжелее. Он уже давно не разминает кожу, а гладит, лаская, потому что просто не может иначе. — Два дома лучше, чем один, но неудобный. Надоест — построим дом в Спрингвейле. Будем ровно посередине. Вместо ответа Кейя осторожно и медленно поднимается на локтях, чтобы не испачкать мазью простыни, садится, решительно берет лицо Дилюка ладонями и крепко целует. Громкое “да” читается в каждом движении его языка, между вдохами. То, как он прижимается голой грудью к Дилюку, нежно гладит щеки руками, миг, и Дилюк окончательно забывает о массаже, своих руках в геле, обнимает Кейю за талию, поглаживая спину. Возбуждение, вспыхнувшее внутри него вчерашним вечером, с легкостью разгорается вновь. С каждой секундой все больше кажется, что он вовсе не перестает быть возбужденным — каждый день, каждый час он жаждет Кейю, голодает по нему, не в состоянии насытиться ни поцелуями, нежными или страстно-глубокими, ни прикосновениями, ни взаимным удовольствием. Дилюку нужно больше. Еще больше. Ему нужно все. — Мне просто голову кружит, когда ты так решительно рассудителен. Это очень горячо, — Кейя низко шепчет ему в ухо, и это похоже на то, как огромные склоны, покрытые многометровыми слоями снега, вздыхают за миг до того, как начинает сходить лавина. Все, что ты можешь — услышать, но убежать и спрятаться уже не успеешь, как бы не пытался. Дилюк, впрочем, бежать не собирается. Вместо этого, вспомнив, наконец, о том, что они оба грязные и липкие, он легко поднимается, подхватывая Кейю следом, и тведым шагом движется в сторону душа. Кейя обхватывает его руками за шею, а ногами — за талию, не прекращая целовать. В душе они встают под струи теплой воды, не включая света, и вот так, в полутьме, наполненной шумом воды и собственного дыхания, Дилюку кажется, будто он и не человек вовсе, а воплощение старых легенд о чудищах, живущих тысячелетия назад на их земле. Кейя громко стонет, подаваясь бедрами к нему навстречу. Целовать его шею — древняя, животная необходимость, быстро перерастающая в укусы. Покружив в тесной душевой, Дилюк прислоняет Кейю к стене, подложив под затылок одну из рук, а второй вслепую нашаривает мыло, не особенно заботясь о том, насколько качественно скользит им по мокрому, красивому телу прямо перед собой. — Знаешь, что еще звучит горячо? — он вылизывает чужую шею, слегка морщась от горького привкуса мази и пены. Пахнет паром, травами и морозом, но там, под всеми этими слоями, Дилюк знает, что хочет найти, и довольно рычит, добравшись — мята и мед, мускус, настоящий вкус Кейи. — Ммм? — Кейя, не теряя времени, умудряется раздеть его — и только в процессе Дилюк понимает, что зашел в душ в одежде. Мокрые штаны и рубашка падают на пол с громким влажным шлепком, его тут же перекрывает бархатный звук пенящегося геля. Намокшая челка падает на глаза, вода затекает в уши. — Сегодня я лягу раньше. А завтра встану первым. Чувствовать голое тело Кейи напротив своего, прижиматься, переплетаясь руками и ногами, скользить под струями воды, в пене — будто из их слияния рождается что-то еще, единое, цельное и идеальное. У Дилюка заплетается язык и путаются мысли — потому что ему хорошо, он так невероятно возбужден, талия Кейи, его пресс, торс, ноги, бедра, хочется прикоснуться ко всему и сразу. — Приготовлю нам завтрак. Кейя берет его руку, направляя к своей заднице. Понять намек неверно невозможно — и Дилюк блаженно мнет ягодицы, наконец добравшись, скользит пальцами, лаская, но затем с сожалением вздыхает, сдвигая руку выше: — И мы поедем сажать саженцы в поселение. Верхом. Кейя разочарованно стонет, напоследок прижавшись всем телом, а затем отступает на шаг, вызывая несколько кристаллов светящегося льда. Холодный голубой свет тут же заливает темное пространство душевой, тени, иссиня-черные, падают на них, вытачивая из пространства, превращая плавность и мягкость в острые, колющие углы. — Я тебя понял. Хорошо, — даже несмотря на это, улыбка Кейи кажется Дилюку невероятно мягкой, пусть и немного сожалеющей. Дилюк понимает. Но, все же, приятно получить подтверждение тому, что Кейя хочет так же сильно, как и он сам. Видят ветра, будь его воля, он бы не вылезал из постели с Кейей днями напролет. Удивительно, что они все еще не зашли так далеко, как ему грезилось во снах почти каждую ночь. — После, я обещаю, — он повторяет жест Кейи ранее, ловит лицо в ладони и целует — в тысячный раз за сегодня, но каждый поцелуй ощущается новым и волнующим, сотни разных оттенков одного наслаждения. — Вернусь на винокурню и буду ждать тебя. На следующие выходные. Отпущу всех утром в пятницу. Он мягко уговаривает, словно они оба — не взрослые люди, прекрасно понимающие, что после хорошего секса на лошадь не сесть несколько дней, какими бы сильными ни были лечебные мази и зелья. Кейя, встрепанный, с прилипшей ко лбу челкой, темным румянцем на щеках, в синем свете отливающим в бордовый, смеется и сцеловывает воду с его губ, жмурясь: — Я приеду. Я обязательно приеду. Как пузырьки воздуха, путешествующие сквозь толщи воды, сцепленные вместе, они заканчивают мыться, вытираются, шутливо шлепая друг друга закрученными полотенцами, и возвращаются в кровать. Голые, запыхавшиеся и по-прежнему легкие, будто пена на побережье, взбитая высокими волнами. Дилюк наслаждается их близостью: Кейя лежит на кровати, раскинувшись, солнце светит сквозь полупрозрачную тюль на окне, при каждом вдохе его грудь поднимается, а затем опадает. Кажется, что слова уже не нужны вовсе. Вместо них Дилюк наклоняется, целуя подтянутый живот, опускаясь ниже, никуда не торопясь, скользит губами по теплой, распаренной медовой коже. Обхватывает чужой возбужденный член ладонью, скользит языком. Теперь, когда его челюсть в порядке, ничто уже не мешает раскрыть рот так широко, насколько он способен, чтобы головка скользнула вглубь по влажному языку. Губы смыкаются, Кейя коротко и сладко стонет, вплетая пальцы в его волосы, помогая задать правильный темп. Дилюк довольно стонет, не размыкая губ, и закрывает глаза, отдаваясь этому полностью. Впереди целый день, и, как Дилюк и мечтал, они проводят в постели, наслаждаясь друг другом. *** Выше качественного виноградного сока и правильно составленных договоров о сотрудничестве Дилюк ценит только возможность полежать в кровати после пробуждения еще около часа. За шанс в какой-то момент уснуть снова и проспать еще пару часов он готов платить морой — настолько редко ему удается воплотить это в жизнь. Но утром следующего дня он встает одновременно с Кейей немногим позднее восхода солнца, первым выходит из дома, чтобы забрать тяжеловоза, оставленного для него после вчерашней доставки винных бочек у Доли Ангелов, встречается с Кейей у главных ворот, и они тут же пускают коней рысью, да так, что ветер в ушах переходит со свиста на настоящий вой. Спустя сорок минут они добираются до младшей сестры Флоры — она передает им все требуемые саженцы, желает удачи и уходит дальше гулять по полям в поисках интересных семян и цветов. После небольшой передышки они, не сговариваясь, пускают коней быстрым шагом, давая время отдохнуть, и Кейя, поравнявшись с Дилюком, наконец может говорить, а не кричать, пытаясь перекрыть топот копыт: — Продолжая наши вчерашние откровения, — вместе с этим он взмахивает рукой, посылая вперед легкое облако мелкой снежной крупы. Сверкая на солнце, крошечные кристаллы оседают на коже, стоит проехать сквозь белую завесу, и тут же тают, помогая охладиться. Похлопав довольно заржавшего коня по шее, Дилюк кивает, показывая, что слушает, но частью не до конца проснувшегося разума нервно пытается вспомнить, положил ли в свое подпространство лопаты. Путь до поселения слишком далек, и в случае, если он все же сыграл дурака, придется копать ямы его же двуручниками. Вряд ли у хиличурлов найдутся настолько премудрые инструменты. — В этот раз нечто более серьезное. Пребывать в восторге верхом на коне не самая мудрая идея, — Кейя закидывает пару кусочков льда себе в рот, громко похрустывая, и у Дилюка от взгляда на него сводит зубы. — Ммм? — Дилюк по привычке старается не шевелить челюстью, выговаривая слова — она определенно ноет после всех вчерашних приключений, повторившихся, если ему не изменяет память, около трех раз. Даже полностью вылеченная, она болит попросту по тому, что болела бы у каждого нормального человека после подобных нагрузок. Помимо этого, были поцелуи — много, очень много поцелуев, где-то к ночи он совершенно потерял голову и принялся откровенно вылизывать Кейю с голову до ног, словно тот был покрыт патокой — настолько сладкой казалась спелая кожа, да и звуки, которыми Кейя награждал его, хотелось слышать снова и снова, и он все никак не мог насытиться. Хороший был день. — Раз мы с тобой такие рассудительные, я скажу, — Кейя начинает бодро, но быстро замолкает, явно подбирая слова. Когда же пауза затягивается на десяток минут, за которые Кейя успевает посмотреть в карты, проверить сумку на боку у коня, подтянуть упряжь и сорвать вишневый цветок с низкой ветки дерева, под которым они проезжают, Дилюк все же решает помочь: — Монета моры за твои мысли. Он часто говорил так в детстве — тогда Кейя был в сотню раз более стеснительным и молчаливым, и весь шум из слов в пространстве вокруг них создавал именно Дилюк. Забавно, как все изменилось с годами. Хорошо хотя бы то, что из них двоих Дилюк по-прежнему самый высокий. Кейя, тоже вспомнив их детские разговоры, наконец поднимает голову и улыбается как тогда — искренне, но коротко, трет шею рукой и все же говорит: — После того, как принимаешь душ, проверяй, есть ли там вода. Я уже пару раз мылся будто в ледяной проруби. Не люблю брать с собой глаз бога в душ только затем, чтобы не чувствовать холод. Поджав губы от разочарования в самом себе, Дилюк поспешно кивает, открыв рот для того, чтобы извиниться, но Кейя прерывает его, подняв руку вверх, продолжая: — Ты всегда садишься на стул у окна, и я понимаю тебя, потому что вид там прекрасный, и мне действительно не жалко, но... — Но это твое место, — легко заканчивает его прерванную мысль Дилюк, вновь кивая. Как и кресло, особенная чашка, первый крючок-дверная ручка от входа. На винокурне все было иначе, у каждого из них было что-то свое с детства, и каждый прекрасно об этом знал. Проведя этот месяц с Кейей, на его территории, Дилюку казалось, что он заметил и учел все. Но они оба были людьми, и оба работали, так или иначе — уставая, торопясь или погружаясь в свои мысли время от времени. — Бездна, да, — Кейя облегченно фыркает, а затем коротко смеется, когда конь решает повторить этот звук в два раза громче, пригарцовывая на ходу и показывая, что уже успел отдохнуть. Они переглядываются, Дилюк видит в чужом взгляде спокойное принятие, без обид и раздражений, поэтому не заканчивает разговор на этой ноте, а решает уже свою проблему, о которой, признаться честно, собирался молчать до гробовой доски. Но если Кейя решился, Дилюк тоже должен, каким бы иррационально сильным не был при этом внутри страх расстроить любимого человека. — Встречная просьба. Дождавшись торжественного кивка приободрившегося Кейи, он максимально следит за голосом, чтобы не пропустить ни одной нотки ворчливости. Видят ветра, даже на переговорах с представителями из Инадзумы он волновался меньше. — В юности было иначе, но теперь, если я не пьян после дегустаций, сплю очень чутко. — Великие ветра, — Кейя запрокидывает голову и хлопает ладонью по лицу, тут же догадываясь, и Дилюк абсолютно полностью разделяет с ним это ощущение острой, пряной неловкости. Потому что только со стороны это кажется простым — сказать что-то подобное. На деле это гораздо, гораздо сложнее, потому что в момент, когда разговор уже происходит, вместо своих собственных чувств ты вдруг начинаешь намного больше оберегать чувства партнера. — Шуметь при возвращении нормально, ты не видишь меня сразу от дверей. Но потом, зайдя на кухню, гремишь ты страшно, — Дилюк вспоминает все те разы, когда только смог уснуть, а затем был разбужен шумом, и соглашается сам с собой — все это не зря. — И болтаю с котами, — Кейя откидывается назад, ложась на длинную спину коня, признавая поражение. За три недели он настолько привык к новому коню, что без страха раскидывает руки в стороны, отпуская поводья, но Дилюк, следуя привычке все держать под контролем, подхватывает их сам, страхуя на всякий случай. Конь косит на него взглядом, но с шага не сбивается. — Да, — Дилюк по праву гордится собой: получилось действительно мягко. — Я буду тише, прости меня, — теперь, когда Кейя лежит, его голос звучит из-за спины и кажется, будто в нем все же присутствуют глухие нотки разочарования. Это не то, чего Дилюк добивался, говоря о том, что приносит ему неудобство. Поэтому он уточняет, полуобернувшись: — Это не проблема? — Нет? — Кейя тут же садится, ведет плечами, сбрасывая первую усталость, заглядывает в глаза Дилюку. — Нет. Но все равно ощущения странные, — он улыбается, а затем продолжает разговор о неприятных моментах. По крайней мере, поначалу Дилюку кажется именно так. — Когда ты месишь тесто, руки у тебя всегда по локоть в клейкой жиже и муке, знаешь? — потянувшись, Кейя кладет ладонь на колено нахмурившемуся Дилюку и продолжает: — Но это не мешает тебе создавать прекрасный вкусный мягкий хлеб. Идеальный по форме, пахнущий сдобой и тающий на языке. Важен результат, верно? Цель. Вкус. То, что есть у нас с тобой. Мы сами, — запутав и Дилюка, и самого себя, Кейя фыркает, качая головой. — Семерка, надеюсь, ты понял, что я пытаюсь сказать. — И вовсе это не грязно. Тесто почти не липнет! — Дилюк спорит, улыбаясь, из чистой вредности, получив в ответ легкий пинок ботинком в голень. Следом Кейя вновь посылает вперед них облако из холода, но на этот раз снежинки в нем крупнее и мягче. Прямо как в ту новогоднюю ночь. — Ты себя со стороны не видел. Похож на снеговика в глухом лесу, — Кейя снова ухмыляется широко и довольно, забрав себе последнее слово в сложном разговоре и ставя своеобразную точку. Остаток дороги пролетает незаметно, прибытие выходит скомканным — Дилюк остается за пределами поселения, привязывая коней и выбирая лучшие места для посадок, долго перебирает залежи вещей в подпространстве, находит, к своему великому облегчению, сразу три лопаты, и уже выкапывает несколько ям к моменту, когда Кейя возвращается. Он несет на себе уже привычный запах костра, но без горелого мяса и кислого вина: на этот раз пахнет, Дилюк принюхивается и поднимает брови, кашей. Удивительно. Это, наверное, последнее блюдо, на которое он ставил для хиличурлов. Что ж, стоит заказать у Бланш сразу несколько больших мешков с крупами по возвращению. — Все хорошо, — Кейя говорит, словно имея в виду все сразу, шагает навстречу, обнимая, и Дилюк проваливается в долгий, неторопливый поцелуй. Будто продолжение разговора, он скачет от глубокого и страстного к медленной, сладкой истоме, когда губы едва касаются друг друга. Оторваться оказывается страшно сложно, но солнце уже уверенно движется к зениту, поэтому они берутся за лопаты с удвоенным рвением, потеряв ровное дыхание еще во время поцелуев. — Кое-что еще о вчерашнем дне, — бросает спустя пару часов молчаливой и слаженной работы Кейя, осторожно прикапывая очередной саженец яблони в ямке. Дилюк ставит на землю ведра с водой, принесенных с низины, разминает онемевшие пальцы и коротко мычит, показывая, что слушает. Сколько бы он не пил чистой воды, язык все равно липнет к небу, а плечи норовят выгнуться дугой, и это — после всех тренировок, экспедиций, преследований и вполне хорошей физической подготовки. Все же фермеры — страшные люди. — Как твоя челюсть? — проходя мимо за новой порцией черенков, Кейя вначале коварно шлепает наклонившегося Дилюка по ягодице, а когда тот выпрямляется, сделав притворно каменное лицо, фыркает и целует в щеку. Губы у него при этом теплые — лицо яркое, раскрасневшееся, челка липнет ко лбу. Еще час назад Кейя скинул с себя вначале корсет, затем — перчатки, теперь из одежды на нем остались только штаны с сапогами, но ему все равно было жарко от постоянной работы под теплым солнцем. — Болит, но вполне ожидаемо, — Дилюк облизывает соленые губы, поправляя съехавший пучок из волос на голове. Бросает долгий задумчивый взгляд в сторону лагеря — совсем скоро они пойдут внутрь, сажать оставшуюся часть молодых деревьев уже на территории поселения. Интересно, где-то между долгим и убедительным рассказом хиличурлам о том, как беречь молодые деревца, ухаживать за ними, и непосредственной однообразной тяжелой работой, сможет ли он блеснуть своими новыми знаниями их языка и попросить гидро-шамачурла наколдовать им пару туч с дождем? Жаркие воспоминания о вчерашнем дне позорно меркнут рядом с мечтами о дожде. — Я никогда не чувствовал себя более отжатым виноградом, лишенным всех соков, — продолжая оставаться человеком с серебряным языком, Кейя умудряется говорить с подтекстом даже с каплей пота, свисающей с кончика носа. Дилюк, заметив это, аккуратно смахивает ее пальцем и подхватывает словесную игру: — Радует, что ты не чувствуешь себя изюмом, — он шутит, прекрасно зная, что Кейя, страстный любитель вин, свежего винограда, его вкуса, запаха и даже, по настроению, виноградного сока, как бы он не ворчал о его бесполезности, переваривает изюм только как добавление в сдобу. — Никогда в жизни! — Кейя морщит свое красивое лицо, закатывает глаз, и, вздохнув, возвращается к работе. *** К удивлению Дилюка, они успевают закончить даже до заката. Отвязывая лошадей от дерева и окидывая высокий забор поселения прощальным взглядом, мысленно Дилюк уже ложится в огромную, наполненную горячей водой и пеной ванну на винокурне, кладет Кейю поверх себя, словно кусок сыра на ломоть хлеба, и следующий час они довольно булькают, не двигаясь и не разговаривая, и просто тают в удовольствии. Затем, по его же задумке, Кейя ложится спать, а сам Дилюк садится сочинять письмо в Нефритовый дворец. Решив оседлать коней на ближайшем пригорке, они выходят из низкого подлеска, выросшего за последние пару месяцев, и одновременно останавливаются, заметив среди молодой светлой зелени знакомые оттенки одежды. — Венти? — Дилюк, знающий больше Кейи, тут же хмурится, оглядываясь и готовясь к неприятностям. Венти, покидающий город только для того, чтобы вздремнуть на древе Венессы, оказался здесь явно не просто так, как и выбрал показаться им обоим, прекрасно умея передавать информацию через ветер, птиц или внезапно появляющиеся яблоки с приколотыми к ним записками, когда хотел остаться незамеченным. — Анемо купол отлично работает. Но я подумал над тем, как сделать так, чтобы он оповещал вас, если что-то случится, — Венти напоследок оглаживает ствол клена, на который опирался все это время, беззвучно трогая струны своей любимой лиры, и сразу переходит к делу. Он по-прежнему выглядит как бард, но с каждым словом его взгляд светлеет, а темный зрачок наливается анемо-энергией. Движения становятся смазанными — словно само время течет вокруг него немного иначе. Дилюк уверен, что даже не моргал за последние несколько секунд, по-прежнему находясь в напряженной готовности, но все равно смог упустить момент, когда Венти, стоящий поодаль, оказывается прямо перед ними. Или, возможно, его отвлек громкий шелест листвы в кронах деревьев, нависающих над ними. Венти переводит взгляд на Кейю, и это начинает напоминать Дилюку его собственное видение — будто все пространство вокруг обращено и внемлет одному конкретному человеку. — Ты сделал огромную работу, Кейя Альберих. За все пять сотен лет подобное никому не удавалось. Ветра гордятся тобой, — вместе с Барбатосом говорит что-то еще — могущественное и нездешнее, необъятное, Дилюк вдыхает и выдыхает, и воздух кажется сладким. Кейя кивает, продолжая слегка хмурится, но даже его прекрасная способность оставаться невозмутимым в любой непонятной ситуации дает трещину, когда Барбатос принимает свой истинный облик — намного более монументальный, невесомый и белоснежный. Огромные перьевые крылья распахиваются, подрагивая на ветру. Он тянет к ним руки. Знаки на теле сверкают бирюзой. — Подойдите ближе, дети мои. Ноги Дилюка сами делают шаг вперед. Завороженный, он с трудом поворачивает голову вбок — это кажется невероятно сложным действием, но Дилюку нужно проверить Кейю. Тот смотрит с холодной сосредоточенностью — черный зрачок сужен, губы сжаты. Словно преодолевая многотонную толщу воды, Дилюк поднимает руку и накрывает ею чужую ладонь. Вздрогнув и даже не попытавшись скрыть этого, Кейя крепко сжимает его пальцы. Четыре года в Снежной, владение глазом бога, каждое маленькое и большое чудо, что он успел встретить и узнать за свою жизнь, не смогли подготовить его к этому мигу — могучие белые крылья смыкаются, проходя сквозь них. На короткий миг Дилюк будто оказывается внутри потоков Глаза Бури. Воздушные потоки прошивают его навылет, оставив после себя нечто неосязаемое. Ощущение. Знание. Затем все заканчивается. Венти складывает крылья за спиной, переступая с одной босой ноги на другую, паря в метре над землей. Под ними, над ними и вокруг них оглушительными ветряными потоками гремит весна. Мир вздыхает. Дилюку кажется, будто кожа на миг покрывается сотней перьев, невесомых, каждое из них трепещет, топорщась, и слышит, чувствует ветер. Следом приходит ясность — все хорошо, все спокойно. Безопасность. Так вот как Венти ощущает поселение внутри ветряного купола? — Я слышал, что в будущем вы планируете нечто подобное уже в Ли Юэ? Действовать через Цицинов правильно, но если они откажутся, скажите мне. Старая каменная глыба Моракс задолжал мне пару услуг, — с ними вновь говорит вечно веселый бард. Венти опускается на землю — ноги тут же тонут в зеленой траве, по-весеннему низкой и еще не напитанной соками. Но даже ее цвет не может соревноваться с яркостью одеяний барда. Дилюк несколько раз медленно моргает, встряхивая головой, прогоняет ветреный восторг и игривость из головы, которые кажется инородными и принадлежащими не ему самому, а чему-то, что чувствует это прямо сейчас по отношению к Венти. Находит привычное легкое раздражение среди мыслей. Становится комфортнее. Осознав себя в пространстве, он поворачивается к Кейе, который явно справился с наваждением быстрее него и уже успел накопить подозрительности во взгляде. Дилюк тратит еще одну долгую минуту на то, чтобы понять смысл, вспомнив предыдущую фразу Венти. Не человек, а настоящая проблема. Месяц без бесплатной выпивки, нужно сказать Чарльзу. Явно услышав его мысли, Венти вскидывает брови и спешит объясниться перед Кейей: — Нет-нет, он не говорил. Но если вспомнить, вы обсуждали эту идею, стоя на пляже в очень, очень ветреный день, ха-ха, — он растягивает губы в широкой улыбке и вновь достает лиру, начиная наигрывать одну из любимых мелодий. Кейя, уже успевший вернуть себе самообладание, на эту новость даже не меняется в лице. Только дергает уголком губ, усмехаясь, достает монету и подкидывает в воздух, ловко катая между пальцами: — Что ж, это явно означает, что ты точно не вернешь мне все деньги за выпивку, так? Венти в притворной задумчивости чешет затылок, пожимая плечами, фыркает и ребячливо показывает кончик языка: — Кто знает? Так просто видеть в нем обычную беззаботность и человечность и обманываться, ведь все, казалось бы, буквально просит сделать именно это. Как же они с Кейей похожи в этом. — Хочу узнать. Я нашел всех? Никого не осталось? В пещерах, или, возможно, в горах или лесах? — Кейя решает не терять времени зря, используя любую возможность для ответа на свои вопросы. Дилюк по праву гордится им: словно после затяжного полета с высокой скалы на воздушном планере, ему точно нужно еще около получаса для того, чтобы соображать настолько остро. — Ты нашел всех, — Венти по-свойски хлопает Кейю по сгибу руки, подходит к лошадям, настороженно замершим поодаль, роется в карманах своих шорт и достает два красных спелых яблока. Гладит коней по мордам, едва дотягиваясь кончиками пальцев из-за своего низкого роста, он вновь напевает одну из своих мелодий. — Я всегда говорил тебе, что ты истинный ребенок Монштандта. Это так, Кейя. Только свободное сердце может быть таким большим, — Венти шутливо кланяется им обоим, широко и театрально, свистом зовет ветер, и спустя мгновение на пригорке их вновь становится двое. Выдержав многозначительную паузу и устало вздохнув, Дилюк прикрывает глаза и подходит к Кейе. — Секреты-секреты, — ворчит тот, цыкнув, но когда Дилюк обнимает его рукой за талию, предлагая молчаливую поддержку в телесном контакте, охотно приникает боком. — Ненавижу секреты. Дилюк понимающе шаркает ногой. Плечи ломит от целого дня тяжелой физической работы, пальцы и ладони горят от неудобных тонких ручек на ведрах. Но даже это чувствуется иначе, не так, как раньше. Есть даже что-то приятное в знании того, что уже завтра от этого чувства останется только пара мозолей — перчаток он, как и все последние месяцы, сегодня не носил вовсе. Помолчав еще несколько долгих спокойных минут, Кейя вздыхает, обдавая шею Дилюка прохладным воздухом, а потом криво улыбается, запрокинув голову и взглянув в глаза: — Пошли домой. Дилюк кивает, взбираясь на своего тяжеловоза, и мягким ударом пяток направляет его вслед за лошадью Кейи. Сумерки медленно и лениво накрывают низину, но закат по-прежнему раскрашивает небо в сотню оттенков алого. Ветер шумит в кронах, видимо, оставленный присматривать за местностью. Дилюк наслаждается вечерней прохладой, оседающей на коже, сделанным делом, оказавшимся намного более тяжелым, чем он представлял ранее, и тем, что теперь на одну тайну между ними стало меньше. Пусть и чужая, она все равно мешала, хоть и совсем изредка. Только спустя несколько миль он понимает, что не совсем знает, куда именно они направляются прямо сейчас. Кейя сказал “дом”, но говорил ли он о винокурне или хотел вернуться в городскую квартиру? Следом приходит мысль о том, что это неважно, и Дилюк улыбается, наблюдая за тем, как длинная синяя прядь струится по спине скачущего чуть впереди Кейи, подпрыгивая при каждом движении. Действительно неважно. Последний месяц, год, всю его жизнь, дом Дилюка там, где Кейя, поэтому он пойдет за ним куда угодно.