Поезд.

Поскольку это рамки современности, введены фамилии: Антиной — Пауэлл, Телемах — Улисс. *** Телемах был ужасен. Нет, прекрасен, но и ужасен — тоже. Вот конкретно минутами ранее, на протяжении нескольких часов — ужасен. Потому что никакой нормальный человек не будет пытаться взять в поезд фен. Блядский, сука, фен. Антиной же не пытается взять с собой миллионы расчёсок, чтобы ухаживать на собственными волосами, — которые, впрочем, как бы и нуждались в особом уходе, но выживали прекрасно и без подобного, — или целую батарею. Это абсолютная глупость. На вопрос о причине, последовало невозмутимое: "я буду сушить свои волосы после мытья". О, замечательно, просто блеск. Даже сейчас, стоя на площадке для посадки, парень невольно закатывает глаза. "А где ты собрался их мыть?" — последовал логичный вопрос. "В раковине" — совершенно уверенный ответ. "Мы не так долго будем ехать. Твои волосы не успеют стать грязными". "Это у тебя кусты вечные, а у меня — мягкие и красивые волосы". За таким всегда следовал подзатыльник. Впрочем, во время той сцены, ещё на пороге квартире, ничего толком не переменилось. Возлюбленный темнокожего был смышленным. Глупым, безответственным или сильно инфантильным его назвать нельзя, однако иногда Телемах выдавал то, на что остаётся только вздыхать и тереть переносицу двумя пальцами. Фен они не взяли. Поругались, но не взяли. — Проверь билеты, — говорит шатен, слабо, требовательно дёргая пальцами за рукав куртки Антиноя. — Уже проверял, — скучающе отзывается последний. Кажется, неоднократно получплось понять: этот мелкий гад изведет так, что легче согласиться с самого начала. Возможно, Пауэллу нравилось видеть, как в нетерпении хмурится избранник. Самую малость. — Проверь ещё раз, — Улисс ногой слабо стукает по чужой подошве, всем видом демонстрируя: "не беси меня". — Что могло произойти за это время? — лукаво зевнув, парень бросает взгляд на спутника. — Просто проверь, — в подходящем раздражении говорит Телемах. Возможно, даже некой тревоге. — у тебя ничего не отвалится. — Рука у меня отвалится так часто проверять эти сраные бумажки, — Антиной бухтит, однако интонация его речи даже на мгновение не обретает оттенка возмущения. Даже лицо осталось расслабленным. — Блять, да мы уже подходим! — секундой вспыхнув, Телемах следом затихает, но лишь внешне. По очереди длиннющей они всё больше подбирались ко входу в вагон. Свободной рукой, — вторая была увлекательно занята чемоданом. — темнокожий пролезает во внутренний карман ветровки, вынимая два паспорта и билета. Первым делом показывает возлюбленному, чтобы ему перестали выклевывать мозг по кусочкам. — У нас точно тот вагон? Вещи все взяли? Ничего не забыли? — не унимается ближний. Впрочем, уже давно Антиной может позволить себе пропускать мимо ушей огромный поток вопросов, отвечая лишь скучающим: "Да". Улисс совсем был похож на загнанную мышь, стоило им продемонстрировать контроллеру документы. Проходя по узкой дорожке плацкарта, Пауэлл совершенно не стеснялся кого-то оттолкнуть плечом, хмуро взглянуть или проигнорировать просьбу подвинуться. О вежливости он далеко не беспокоится. Хотелось поскорее скинуть рюкзак с крепкой спины, а оставшиеся два чемодана запихнуть куда подальше. — Куда ты лезешь? — с утомлением, но без всякой злобы интересуется Антиной, глядя на избранникв, что уже двумя ногами стоял на койках, пытаясь пропихнуть собственный чемодан, который, кстати, был куда больше сумок темнокожего. — Вещи укладываю, — пыхтя, чуть тужась и хмурясь отзывается молодой. Люди, проходящие мимо, явно очаровываются Телемахом. Любуются, хихикают или улыбаются. Пауэлл, конечно, тоже, однако сейчас он бы хотел поваляться. — Дай сюда, — со вздохом молвит Антиной, тем же способом становясь стопами на два нижних матраса, перехватывая вещи. — Слезь и подавай мне сумки, — командует, а ладонями уже заталкивает багаж на верхнее отделение. Всего пара минут стараний темнокожего, и "на руках" остаётся лишь портфель со сменной одеждой — видите ли, спать одна ночь в джинсах и уличной толстовке многоуважаемый "принц" не желал, — а Телемах с отдачей начинает стелить белье. В их распоряжении были верхняя и нижняя койки у одной стены. Разумеется, Пауэлл выгрыз себе возможность быть на нижней. Корячиться со своим ростом, ломать суставы, забираясь по этой ступеньке крошечной и подобные мелочи жизни были не совсем приятны, а вот Улисс проюркнет быстро. — Ты когда переодеваться будешь? — спрашивает Антиной. — Сейчас, простыню повесим. — Свою задницу белоснежную прятать будешь от людей? — Твою черномазую, — фыркает Телемах, уже верхнее место оградив белой тканью. — Мою черномазую на большие экраны телевизоров выводить нужно, — без задней мысли реагирует Пауэлл, таким же методом пряча от остального поезда своё спальное место. — Чтобы потом детей водить по психотерапевтам? — Ну, тебя-то не нужно никуда отводить, а ты видел побольше остального. — А мне уже ничего не поможет, — говорит Улисс, и как спускается с "этажа", оглядывается, проверяет, как сильно заняты люди, а после оставляет совсем мимолётное, теплое касание губ на щетинистой щеке Пауэлла. Антиной любил это. Не просто нежность, а нежность с Телемахом. Не просто объятия, а объятия с Телемахом. Не просто поцелуи, а поцелуи с Телемахом. В груди сразу расползалось тепло. Не вновь они друг друга касаются, нежатся, и не вновь темнокожий понимает, сколь сильно рад этому в своей жизни. — Кому из нас ещё нужна помощь, — с усмешкой отвечает. Поезд был спокоен. Колыхания туда-сюда редко сменялись настоящим вихрем: кто-то проливал чай, кофе, матерился, а кто-то мирно сопел на полке выше. Сам Антиной скрашивал свой досуг парой наушников, да опущенными веками. Когда у обоих парней появилась возможность к отдыху, "отпуску", самый буйный из них, конечно же, не упустил возможность ломануться черт пойми куда. И этот самый буйный сейчас со сладким причмокиванием, — которое всегда отрицает, сколько не указывай на него, — ворочался с бока на бок. Сколько бы Пауэлл не отрицал — ему нравилось, когда его избранник был спокоен, счастлив. Не переживал, позволял себе лениться, отдыхать, любить этот мир. Сам темнокожий почти задремал в умиротворении и посторонней суете. За временем следить не приходилось. Пробудился же он, когда юркий шатен, проскользнув через простыню, ногами из-под неё торчал, сидя на краю матраса, ладонями слабо колыхая Антиноя. — Врата не откроются, путник, — с ещё закрытыми глазами, сонно и почти хрипло говорит Пауэлл, постепенно избавляясь от оков былого сна. Наушники наверняка куда-то съехали, потому что Телемах в своей работе уже их держал в ладонях, убирая в сторону. — Путник хочет есть, — по одной только интонации Антиной понимает: его возлюбленный проснулся не так давно. — Корми. — А сиську тебе пососать не дать? — ворчит темнокожий, но принимает сидячее положение. Трет лицо ладонями, тихо мыча, в себя приходя. Сам Улисс уже сложил свои ноги бабочкой. Уже давно не обижается на своеобразный юмор старшего. Да и, в целом, никогда не таил злобы за шутки. — Пожрать мне дай, — уже более требовательно говорит Телемах, пальцем врезаясь в чужие ребра меж одеждой. — Сам бери. — Я с тобой поесть хочу. С тобой. Ничего нового. Абсолютно. Это происходит уже так давно. Вместе спать, ужинать, готовить, приходить вовремя и опаздывать. Но звучит всё равно приятно. Убедительно. Может, это Телемах так владеет темнокожим, а может, это и сам Антиной добровольно позволяет: "смотри, волчонок, вот он я — весь перед тобой". — Тогда за чаем нам метнись, — зевнув в широкую ладонь, Пауэлл тянется под койку. Тащит, вынимает рюкзак, сонно роется, роется, отодвигая покрывало в сторону, позволяя ставить на стол какие-то снеки, да лапшу приготовления быстрого. Телемах любил без специй, с овощами и водой. Антиной любил специи, овощи и воду презирал. Они оба это помнили. Наверняка помнили. Антиной ждал, пока чай остынет; Телемах обжигал кончик языка, спешил выпить кипяток. Потом наверняка ещё пожалуется. — Как спал? — в перерывах между щербаньем пластиковых макарон интересуется Улисс. Растрёпанный, улыбчивый, расслабленный. Такой, каким заслуживает быть. — Спокойно. Какое-то время слушал, как ты чавкал во мне и от кого-то ногой отбивался, — с поднятыми уголками уст молвит Пауэлл, методично пуская потоки воздуха сжатым губами на еду, чтобы не обжечься. — Я не чавкаю во сне. — А я тогда Марго Робби, — пожимает плечами темнокожий, наконец приступая поглощать какие-то китайские ошибки производства. — Марго Робби не храпит во сне. — А я и не храплю, — Антиной дует на чай в стаканчике, далее слабо отпивая, и не обжигая половину слизистой рта. — Храпишь, и ещё как. — Храпит Одиссей, а я — одуванчик по сравнению с ним, — с улыбкой на лице говорит Пауэлл, не скрывая удовольствия от вида лёгкой смешинки возлюбленного. — Мой отец уже стар, ему можно. — Храпеть так, что слышно за две комнаты с закрытыми дверьми? Я не представляю, какие беруши у твоей матери, раз она до сих пор с ним осталась. — Эй, неправда! Не так уж и громко, — с окончательными смешками говорит Улисс, слабо пихая темнокожего в плечо. — В твоей семье, что, проблемы со слухом служат способом выживания? Потому что когда я был на ночёвке у вас, и это услышал, — Антиной театрально закатывает глаза, отвлекая ладони от еды, ими изображая два маленьких "взрыва", а после растягивая пухлые губы в улыбке. — я чуть не помер, клянусь. А вот ты вообще спал мирно. — Я привык к этим военным условиям, — почти хвастается шатен. — А вот я даже привыкнуть не могу к тому, как ты ногой во сне пинаешься и сопишь в две ноздри. Ах, да, ещё и чавкая. Жрешь и дерешься. — Я сейчас с тобой драться начну, — только попытался в шуточной угрозе протянуть Улисс свою фразу полноценно, как почти сразу подавился прекрасным бульоном. — Себя победи сначала, умник, — с лёгким качанием головы, не скрывая улыбки, говорит Антиной. Выкидывать мусор отправили Пауэлла. Нельзя сказать, что он был против, однако достаточно красноречиво выгнул бровь, когда, вернувшись, его избранник сидел не у себя, а на краю матраса темнокожего. — Ты решил меня и отсюда выселить? — звучал голос старшего, что спиной вниз уложился. Подушку поправляет для большего удобства, да глядит на лохматого возлюбленного. — Нет, я к тебе пришел, — сказал Телемах, и принялся на четвереньках пытаться "на глаз" найти себе удобную позицию. — Ты же в курсе, что будет тесно, и мы вдвоем не поместимся? — А ты сомневайся во мне поменьше, и будет у тебя всё хорошо, — фыркает шатен, из лёгкой вредности слабо смыкая зубы на щетинистом подбородке собеседника. Антиной лишь ласково смеётся, вскидывая брови. — Я в тебе ни за что не сомневаюсь, только предупреждаю: потом будешь ныть, что тесно и жарко. — Сам ты ноешь, а я — возмущаюсь. Пауэлл глухо и рывком выдохнул, когда на него пластом упал избранник. Секунды лежит на месте, думает, удобно ли ему, ерзает, ерзает, ещё раз ерзает, и, в конце концов, находит своё удобное положение: головой на грудной клетке, всем телом на чужом, одной ногой в щель между Антиноем и спиной. Последнего он, разумеется, совершенно не спрашивал.